Последний сезон

Илья не спал. Он даже не рассматривал такую возможность. После последнего сообщения Мерсера сон перестал быть физической потребностью и превратился в нечто, принадлежащее другим людям — более мягким, тем, чья жизнь не была только что вспорота одной фотографией, одной угрозой и внезапной, тошнотворной уверенностью в том, что опасность подобралась на одну дверь ближе, чем он позволял себе верить. Он так и сидел на краю кровати Шейна с телефоном в руке; экран уже погас, и в стекле отражалось его собственное лицо — бледное и искаженное. Напротив, через холл. Тот же этаж. Тот же ракурс. Он посмотрел на дверь спальни, словно надеясь увидеть сквозь нее прихожую, ковролин коридора, закрытую дверь Мерсера и ту ухмылку, с которой этот ублюдок наверняка сейчас сидит по ту сторону. Затем он снова перевел взгляд на Шейна. В какой-то момент Шейн уткнулся лицом глубже в подушку; одна его рука была полусогнута у лица, другая — зажата под одеялом. Дыхание было ровным. Черты рта смягчились во сне. Никакая война до него еще не добралась. Это было единственное светлое пятно в комнате, и это ощущение было пугающе мимолетным. Илья положил телефон на тумбочку, но тут же передумал и снова взял его в руки. Нет. Не здесь. Не там, где Шейн может проснуться, вслепую потянуться за ним и увидеть имя Мерсера раньше, чем прояснится голова. Он полностью отключил звук, задержал взгляд на черном экране на секунду дольше необходимого, затем бесшумно встал и пересек комнату. Его куртка висела на стуле у комода — он бросил ее туда ночью, даже не заметив этого жеста. Илья скользнул телефоном Шейна во внутренний карман и прижал ткань ладонью, словно пытаясь удержать нанесенный ущерб внутри. На мгновение он замер в этой позе. Затем отпустил. Следующий час он провел у окна, еще один — у кровати, а потом мерил шагами квартиру, ни на шаг не отходя далеко от спальни и ни на йоту не становясь спокойнее. Каждый раз, когда Шейн шевелился, когда менялось его дыхание или матрас прогибался под тяжестью его тела, внимание Ильи переключалось на него с унизительной силой. Он убеждал себя, что это просто осторожность. Прагматизм. За свою жизнь он видел достаточно примеров того, как плохо смешиваются алкоголь и лекарства, и знал, что организму может стать плохо в любой момент. В это было бы легче поверить, если бы мысли не возвращались раз за разом к сообщениям Мерсера. Разница в том, что тебе для этого нужен его стыд. А мне — нет. Эта фраза засела под кожей занозой. Не потому, что Илья верил, будто Мерсер понимает Шейна лучше него. Нет. Мерсер понимал «полезность». Уязвимые места. Он знал, как войти в чужую жизнь, не потревожив сигнализацию. Он понимал мягкость как метод работы. Это совсем другое. Пугало другое: Мерсер наблюдал достаточно долго, чтобы понять, где Илья слабее всего. Он подбирал каждое предложение с хирургической точностью, разрезая насквозь ревность, собственничество и каждый уродливый инстинкт, который Илья пытался — не слишком успешно — скрыть. Мерсеру не нужна была реакция. Ему нужно было доказательство. И теперь оно у него было. Где-то между пятью и шестью часами утра город за стеклом сменил цвет с черного на стальной серый. Вместе с ним изменилась и комната. Грани стали четче. Углы снова обрели форму. Ночь со всей ее опасной широтой возможностей истончилась, превратившись в нечто жесткое и неумолимое. Шейн проснулся в 7:11. Это не было изящным пробуждением. Его лицо напряглось еще до того, как открылись глаза; он прижал ладонь ко лбу, будто пытаясь силой сдержать боль. Он моргнул, глядя в потолок, потом еще раз, медленнее, пока реальность комнаты не обрела для него очертания. — Чувствую себя паршиво, — хрипло произнес он. Илья уже стоял у кровати со стаканом воды прежде, чем фраза была закончена. — Ты выпил столько, что хватило бы убить человека поменьше тебя. Уголок рта Шейна едва заметно дернулся. Не улыбка — лишь воспоминание о ней. Он попытался сесть слишком быстро, тут же об этом пожалел и замер, не двигаясь, натянув одеяло до пояса и зажмурившись. Он дышал сквозь то, что, скорее всего, было настоящим штормом из ножей за его лбом. Утром он выглядел моложе, чем когда-либо. Совсем не тот игрок, способный разложить матч на углы, привычки и точность, а просто двадцатиоднолетний парень под слоем всего этого самоконтроля. Илья ненавидел замечать подобные вещи. Шейн взял стакан, выпил воду и огляделся, на мгновение дезориентированный — то самое состояние, которое он в себе наверняка презирал. — Ты остался. Слова прозвучали просто. Пока без обвинения. Но и без нежности. Просто факт. — Да. Еще один глоток. Еще одно моргание. Затем Шейн машинально потянулся к тумбочке, нахмурился, когда пальцы наткнулись лишь на лампу, подставку под стакан и коробку салфеток, и посмотрел снова. — Мой телефон. Илья ждал этого. Но знание не сделало ложь легче. — Ты, скорее всего, оставил его в баре. Шейн медленно повернулся к нему. — Что? — К концу вечера ты был совсем не в себе, — голос Ильи оставался ровным. — Мог оставить его на диване. Секунду Шейн просто смотрел на него, его лицо всё еще было притуплено похмельем и недосыпом. Затем он откинул одеяло и спустил ноги с кровати. — Нет. — Ты не можешь знать наверняка. — Я бы почувствовал, если бы у меня в руках не было телефона. — У лифта ты едва помнил собственное имя. Это прозвучало резче, чем Илья планировал. Шейн замер. Но всё равно встал. Его движения были неуклюжими только первый шаг. На втором он уже заставлял свое тело подчиняться, сканируя комнату взглядом: пол, стул, комод, проем ванной. На это было почти невыносимо смотреть, потому что Илья точно знал — поиски закончатся ничем. Телефон нельзя найти. В этом и был смысл. Шейн открыл дверь в ванную. Пусто. Вышел обратно. Проверил кровать. Пол рядом с ней. Снова поверхность тумбочки, будто повторение могло дать иной результат. Он остановился посреди комнаты, на мгновение прижав руку к виску. — Он мне нужен. — Переживешь десять минут без него. — Я не это сказал. Голос стал острее. Не громче. Именно острее. Он посмотрел на стул, где висела куртка Ильи, затем мимо, потом снова на него. Взгляд скользнул по карману, где был спрятан телефон, и двинулся дальше. Илья почувствовал, как его собственное тело неестественно одеревенело. — Я должен был сегодня позвонить матери, — сказал Шейн. — И мне нужно знать время, потому что если я выбился из графика, мне нужно перестроить весь оставшийся день сейчас, а не позже. Илья бросил взгляд на часы на комоде. — Сейчас восьмой час. — Это не помогает. — Я с этим разберусь. Шейн тут же вскинул на него глаза. — Я не хочу, чтобы ты с этим «разбирался». Ответ последовал мгновенно. Честный. Похмелье снова обнажило в нем эту прямолинейность. Илья выдержал его взгляд. — Очень жаль. В этот момент на лице Шейна что-то промелькнуло. Еще не полноценное подозрение. Скорее, крошечная трещина в той линии доверия, которую он всё еще позволял себе по инстинкту, даже когда ненавидел себя за это. Илья увидел ту самую секунду, когда Шейн почувствовал — в комнате что-то не так, и начал пытаться понять, что именно. Снаружи, в коридоре, послышался звук. Негромкий. Просто мягкий механический щелчок напротив, звук открывающейся двери соседней квартиры. Мерсер. Это имя прошило Илью насквозь так отчетливо, что всё остальное в комнате померкло. Шейн заметил перемену в его лице. Разумеется, заметил. Шейн редко что-то упускал, когда наблюдал внимательно. — Что? — Ничего. — Это не было «ничего». Илья подошел к стулу, чтобы взять стакан воды, который поставил туда раньше. Он заставил себя двигаться обыденно, но вряд ли это сработало. За последние двенадцать часов всё его тело слишком привыкло к притворству, превратившись в натянутую струну. — Оставайся здесь, — бросил он. Шейн нахмурился: — Ты куда? — Спущусь вниз. На ресепшен. Спрошу, не находил ли кто. — Ты серьезно думаешь, что на ресепшене лежит мой телефон из бара в центре города? — Я думаю, его могли передать водителю. Или охране. Или оставить в холле, — Илья уже шагнул к двери спальни. — Пей больше воды. — Илья. Это имя, произнесенное негромко, остановило его с силой, совершенно не пропорциональной громкости голоса. Он обернулся. Шейн стоял посреди комнаты в одной вчерашней футболке и измятых после сна шортах; волосы в полном беспорядке, взгляд тяжелый и одновременно слишком проницательный. — Ты лжешь, — сказал Шейн. Не догадка. Даже не вопрос. Тихое, горькое признание факта. Илья почувствовал, как внутри него что-то сжалось в тугой узел. Он всё еще мог остановиться. Повернуться. Рассказать всё. О Мерсере. О сообщениях. О фотографии, которая прямо сейчас находится в чужих руках через стенку. О том, как сильно за эту ночь под ними пошатнулась земля. Вместо этого он произнес: — Я пытаюсь сделать так, чтобы твое утро не стало еще хуже. Шейн сверлил его взглядом на секунду дольше, чем следовало. А затем глухо обронил: — Обычно это значит, что хуже уже некуда. Илья ушел прежде, чем успел ответить. Он пересек квартиру, распахнул входную дверь и шагнул в коридор с той стремительностью, которая выдает намерения, даже если лицо остается каменной маской. Дверь Мерсера уже была полуоткрыта. Разумеется. Мерсер стоял в темном свитшоте и черных спортивных штанах, прислонившись одной рукой к косяку, а в другой держа чашку кофе. Для такого часа он выглядел чересчур собранным. В уголках его рта затаилась тень усмешки, словно он ждал именно этой сцены и рассчитал время с точностью до секунды. — Ты продержался дольше, чем я ожидал, — произнес он. Илья остановился в трех шагах от него. — Еще одно сообщение ему — и я сломаю тебе челюсть. Мерсер отхлебнул кофе. — Ты первый начал ему писать. Это был первый удар. Маленький. Чистый. Илья проигнорировал его: — Удали всё. Мерсер привалился плечом к дверному проему, будто это был светский визит. — Нет. Слово упало между ними с омерзительным спокойствием. Илья сделал шаг ближе. — Ты не понимаешь, во что ввязываешься. Мерсер посмотрел на него взглядом, говорившим об обратном: — Я прекрасно понимаю, что делаю. А вот ты провел ночь в постели новичка и всё равно вышел из его квартиры до завтрака с видом человека, который проиграл войну самому себе. Пульс на шее Ильи ощутимо дернулся. Один раз, тяжело. Мерсер это заметил. — О, вот и отлично, — сказал он. — Наконец-то ты показал себя. Рот Ильи превратился в узкую линию. — Ты хотел меня разозлить. — Я хотел, чтобы ты стал предсказуемым. Еще один глоток. Еще один холодный взгляд. — Поздравляю. Ты превзошел ожидания. Коридор внезапно показался слишком узким для той ярости, что кипела в теле Ильи. В памяти всплывали нелепые детали: латунные цифры на дверях, свет из окна в дальнем конце, ковролин под подошвами, тот факт, что в каких-то шести метрах за одной из этих дверей находится Шейн, который понятия не имеет, что творится прямо у него под носом. — Держись от него подальше. Выражение лица Мерсера впервые изменилось. Ни страха, ни удивления. Что-то более жесткое. — Не тебе мне это говорить. — А я уже сказал. — Ты его шантажировал. Этот ответ последовал слишком быстро. Мерсер явно заготовил его заранее. — Нет, — он снова поднес чашку к губам, но опустил, так и не отпив. — Это ты его шантажировал. А я это задокументировал. Илья вплотную подошел к дверному проему Мерсера. Тот не отступил ни на дюйм. Они стояли на этой полоске ковра между квартирами, теперь уже слишком близко, чтобы сохранять хоть каплю вежливости. Голос Мерсера упал до шепота: — Знаешь, в чем разница между нами? Когда он напрягается под моими руками, я их убираю. Когда он выглядит раздавленным, я стараюсь облегчить ему жизнь. Когда он говорит мне «нет», я слышу это с первого раза, — пауза. — А тебе нужно, чтобы он был пьян, истощен, раздавлен стыдом или напуган, прежде чем он перестанет защищать тебя от самого себя. Это попало в цель. Не потому, что это было правдой во всем. А потому, что в этом было достаточно правды. Илья вцепился в ворот свитшота Мерсера прежде, чем осознал это. Мерсер скосил глаза на его кулак, затем снова посмотрел в лицо Ильи, уже не скрывая торжества. — Вот он, — мягко проговорил он. — Тот самый человек, которого он по ошибке принимает за сломленного, хотя на самом деле ты просто опасен. — Заткнись. — Он знает, что ты забрал его телефон? Мир в глазах Ильи на мгновение побелел по краям. На секунду всё внутри него замерло. Эта фраза резанула больнее прочих, потому что Мерсер и здесь не гадал. Он знал. Или догадывался достаточно точно. Мерсер наблюдал, как до Ильи доходит смысл сказанного, и едва заметно улыбнулся. — Мне было интересно, скажешь ли ты ему, — произнес он. — А потом я подумал: нет. Ты ведь предпочитаешь сам решать, что ему положено знать. Ты всегда так делаешь. Первый удар пришелся Мерсеру в челюсть. Достаточно сильный, чтобы его голова отлетела в дверной косяк. Достаточно точный, чтобы мгновенно рассечь кожу. Мерсер пошатнулся, но не упал. Что важнее — он не сделал ни одной попытки ударить в ответ. Это должно было насторожить Илью. Но не насторожило. Не вовремя. Илья ударил его снова. И еще раз. Чашка с кофе отлетела в сторону, ударилась о противоположную стену и взорвалась брызгами по ковру. Плечо Мерсера врезалось в косяк. Его губа была разбита, кровь выступила мгновенно, яркая и густая. Глаз начал заплывать. Но он всё еще не сопротивлялся. Он лишь проговорил сквозь кровь, сбитое дыхание и пугающее спокойствие: — Вот так. Эта фраза заставила в душе Ильи шевельнуться чему-то еще более уродливому. Он вжал его ударом вглубь квартиры. Мерсер позволил это сделать. Позже, когда воспоминания выстроятся в цепочку, это окажется самой тошнотворной деталью: Мерсер хотел, чтобы сцена разыгралась в глубине его прихожей. Ему нужно было, чтобы улики были налицо. Чтобы следы были видны. Ему нужно было, чтобы Илья окончательно потерял рассудок. Третий удар наконец сбил его на одно колено. Четвертый, возможно, что-то сломал. Мерсер коротко рассмеялся, отплевываясь кровью. — А он знает, — прохрипел он, сплевывая красным на собственный пол, — что ты признаешься в чем-то только тогда, когда он не может призвать тебя к ответу на следующее утро? Илья ударил его так сильно, что смех оборвался. Затем Мерсер произнес ту самую фразу, которая окончательно превратила частную ярость в полномасштабную катастрофу. — Со мной он просыпается более спокойным, чем с тобой. В этот момент Шейн распахнул дверь. Сначала последовал звук: резкий удар дерева о стену, шуршание босых ног по ковру и голос, всё еще хриплый со сна и сорванный вчерашним вечером. — Какого хрена... Он замер в дверном проеме квартиры Мерсера. На целую секунду вся сцена застыла, словно на стоп-кадре. Илья, нависший над Мерсером; его кулак в крови, костяшки покраснели и уже начали опухать. Мерсер на полу, привалившийся к скамье в прихожей; губа разбита, одна сторона лица на глазах наливается синевой, но при этом он выглядит менее шокированным, чем следовало бы, и — Боже — подозрительно собранным. И Шейн в коридоре, во вчерашней одежде, с гнездом на голове, смотрящий на них так, будто мир на его глазах только что вывернулся наизнанку. — Илья. Голос сорвался на его имени. Именно это его и остановило. Не здравый смысл. Не кровь Мерсера. Лицо Шейна. Илья встал слишком резко. Комната качнулась. Он ухватился за стену и возненавидел себя за то, что Шейн это тоже увидел. Шейн всё равно шагнул в квартиру; его взгляд метался от лица Мерсера к рукам Ильи, а затем снова вверх, и в его глазах отразился зарождающийся ужас, который был почти хуже страха. — Что ты наделал? Мерсер издал приглушенный звук — то ли от боли, то ли просто мастерски выждав момент. Шейн тут же опустился перед ним на одно колено. Вид этой сцены едва не заставил Илью сорваться и начать всё заново. Мерсер поднес руку ко рту, убрал её, всю в крови, и посмотрел на Шейна сквозь уже заплывающий глаз. — Я в порядке. — Ни черта ты не в порядке! — Нет, — произнес Мерсер, глядя на Илью поверх плеча Шейна. — Не в порядке. В коридоре начали открываться двери — одна за другой. Голос из дальнего конца: — Что случилось? Другой: — Твою мать... Шейн резко обернулся: — Вызовите кого-нибудь! Мерсер произнес — очень отчетливо и словно бы в никуда: — Он пришел, когда я только открыл дверь. Это была идеальная фраза. Минималистичная. Констатирующая факт. Убийственная. Илья всё еще мог возразить. Объяснить. Вскрыть этот гнойник и вывалить все сообщения Мерсера прямо здесь, в коридоре, перед соседями, персоналом здания и любым представителем клуба, который окажется здесь первым. Но он промолчал. Потому что Шейн был здесь. Потому что телефон всё еще был спрятан. Потому что фотография никуда не делась. Потому что Мерсер спланировал это утро так, чтобы любая крупица правды наносила сопутствующий ущерб. Охрана прибыла через несколько минут. Затем администрация здания. Затем, поскольку в профессиональном хоккее ничто не остается тайным, когда замешаны кровь и иерархия, — руководство команды. Тренер. Командный врач. Кто-то из отдела по связям с игроками — женщина, которую, судя по её яростному виду, только что вытащили из постели. Мерсер теперь сидел на обеденном стуле; к его рту была прижата марля, а к щеке — полотенце с тающим льдом. Он выглядел именно так, как и должен был: пострадавшим, сдержанным, не желающим раздувать конфликт. Он не выдвигал прямых обвинений Илье, ограничиваясь лишь фактами. Ему и не нужно было. Кровь всё сказала за него. Илья стоял в коридоре, пока врач осматривал его кисть и что-то говорил о возможных трещинах. Он почти не слышал его. Он смотрел только на Шейна. Шейн застыл в дверях своей квартиры, слишком сильно скрестив руки на груди. Лицо было бледным под остатками похмелья; он пытался и не мог осмыслить последние пятнадцать минут. Каждый раз, когда его взгляд падал на Илью, он менялся. Сначала шок. Потом гнев. Потом что-то другое, что-то более уродливое — похожее на боль, которая никак не может решить, какую форму ей принять. Тренер подошел к нему последним. — Что это, черт возьми, такое? Илья промолчал. Тренер посмотрел на кровь, на Мерсера, на Шейна, на пол, на сотрудников здания — и получил ответ, так его и не услышав. — Это плохо, — тихо сказал он. Да. Илья знал. В этом и была проблема. Он знал это еще до первого удара. Знал в тот момент, когда бил. Знает и сейчас, когда костяшки горят огнем, а весь этаж пялится на него. Заговорила представительница клуба — её голос был деловитым и сухим, каким он становится у людей, когда катастрофа уже случилась и остается только минимизировать последствия. — На данный момент между вами и Холландером запрещен любой прямой контакт вне рамок официальных мероприятий команды под присмотром руководства. Шейн резко вскинул голову. Тренер выругался себе под нос. Женщина продолжала, не отрывая глаз от своих записей — на бумагу смотреть было проще, чем в лица. — До завершения разбирательства Мерсер останется основным специалистом по развитию. Это ударило по Шейну почти физически. Мерсер опустил пакет со льдом и произнес: — В этом нет необходимости. Это было сказано идеально. Внешне — самоотверженно. Внутри — глубоко стратегически. Тренер проигнорировал его. — Это необходимо. Взгляд Шейна тут же метнулся к Илье. Илье следовало что-то сказать именно тогда. Что угодно. Предупреждение. Извинение. Правду. Часть правды. Даже ложь, которая была бы убедительнее этого молчания. Вместо этого он просто стоял там с засыхающей на руке кровью и не произносил ни единого полезного слова. Врач команды перебинтовал ему костяшки. Рассеченную бровь Мерсера промыли и заклеили пластырем. После этого коридор начал медленно пустеть; каждый уносил с собой свою версию случившегося. Охрана. Персонал. Соседи. Тренер. Представители клуба. Даже Мерсера в конце концов увели обратно в его квартиру с инструкциями сидеть, прикладывать лед и ждать дальнейшего медицинского осмотра. Илья уходил последним. Не потому, что кто-то просил его остаться. А потому, что на секунду он оглянулся на Шейна и забыл, как двигаться. Шейн всё еще стоял в дверном проеме. Всё еще босой. Всё еще пытающийся удержаться прямо внутри этого утра, которое изменилось слишком стремительно, чтобы его можно было привести в порядок. Их глаза встретились. — Ты мне солгал, — сказал Шейн. Фраза была тихой. Она резанула глубже, чем всё, что наговорил Мерсер. Илья открыл рот. Ничего путного не вышло. Шейн коротко рассмеялся — без капли юмора, без тени былой мягкости. — Да, — негромко произнес он, отвечая на то выражение, что промелькнуло на лице Ильи. — Я так и думал. Затем он закрыл свою дверь. Этот звук был хуже, чем тогда в баре. Хуже, чем удар головы Мерсера о косяк. Хуже, чем скрежет раций охраны в коридоре. Тихий, окончательный, выверенный. Весь гнев Шейна, весь его стиль сгустился в одном этом четком движении. Илья покинул здание, чувствуя, как пульсирует перебинтованная рука. Шейн заметил куртку только спустя почти час. К тому времени здание вернулось к своему обычному ритму. Дверь Мерсера оставалась закрытой. Руководство команды звонило дважды. Мать — один раз. Он стоял под душем, пока вода не стала ледяной, но чувство «неправильности» никуда не исчезло. Каждая комната в квартире, казалось, помнила слишком много. Он вернулся в спальню, потому что ему нужна была чистая одежда, какой-то порядок и, возможно, начало дня, который всё еще принадлежал бы ему. Именно тогда он её увидел. Куртка Ильи. Темная. Тяжелая. Брошенная ровно там же, где и была. Мгновение Шейн просто смотрел на неё. Затем он пересек комнату и поднял её, потому что оставить её там казалось невозможным. Ткань хранила тепло уже только в его памяти. Её тяжесть осела в его руках. Когда он поднял куртку, что-то мягко стукнуло о подкладку с внутренней стороны. Шейн замер. Очень осторожно, очень медленно он скользнул рукой во внутренний карман. Пальцы сомкнулись на гладком стекле и металле. Его телефон. Он смотрел на него целую секунду, прежде чем вытащить наружу. Экран был темным. Аккумулятор еще не сел. И внезапно всё это утро, ложь, рывок в коридор, драка, выражение лица Ильи в тот момент, когда Шейн сказал: «Ты лжешь», — всё это перестроилось в нечто гораздо более опасное, чем просто потерянный в баре телефон. Шейн стоял посреди спальни со своим телефоном в одной руке и брошенной курткой Ильи в другой. Он чувствовал, как на него надвигается следующий разлом — еще до того, как успел разблокировать экран.