Последний сезон

Руки Шейна дрожали, когда он сжимал телефон, и к этому моменту он наконец признал: три недели ничего не исправили. Три недели после того случая в коридоре. Три недели после крови на губах Мерсера и на костяшках Ильи. Три недели после того взгляда, которым Илья встретил его слова: «Ты лжешь», — когда ответ оказался куда страшнее самой лжи. Три недели с тех пор, как Шейн нашел свой телефон во внутреннем кармане куртки Ильи и разблокировал его руками, которые уже знали: правда будет уродливой. Он прочитал всё. Не каждое сообщение. Не всю переписку целиком. Ему и не нужно было всё. Достаточно было понять масштаб катастрофы. Мерсер знал. Мерсер наблюдал. Илья спрятал телефон, потому что увидел сообщения первым и решил — как решал всегда, — что он один вправе контролировать, что и когда должен знать Шейн. А потом Илья пошел через холл и избил Мерсера до крови за это. А потом он стоял в коридоре с распухшей рукой и смотрел, как на глазах рушится доверие Шейна, и всё равно не сказал ничего путного. Лига назвала это «отстранением до завершения разбирательства». Команда — «нарушением этических норм поведения». Отдел по связям с игроками — «досадным инцидентом». Шейн же, в тишине собственной головы, называл это по-разному. Но хуже всего было одно: Илья поступил правильно самым паршивым из возможных способов. Именно поэтому ситуация никак не отпускала. Если бы Илья просто солгал, Шейн мог бы ненавидеть его чистой ненавистью. Если бы Мерсер просто манипулировал им, Шейн мог бы поместить его в соответствующую категорию и навсегда запереть туда дверь. Вместо этого всё оставалось размытым. Терпение Мерсера казалось достаточно искренним, чтобы чувствовать себя в безопасности. Но его интерес не был бескорыстным. Жестокость Ильи была ужасающей. Но и причина её не была простой. Три недели Шейн пытался переждать это замешательство. Он ходил на тренировки. Отвечал тренерам. Позволял Мерсеру курировать те части программы, которые тому поручили, потому что иного пути не было — иначе всё стало бы еще громче. К тому же Мерсер, как назло, не давал ни единого повода для возражений. Он оставался сдержанным, полезным, осторожным именно в тех моментах, когда было труднее всего удерживать гнев. Илья тем временем исчез. Не совсем. Шейн всё еще слышал его имя. Видел ролики с ним во внутренних сводках команды. Ловил обрывки новостей от персонала. Реабилитация. Дисквалификация. Встречи. Частное разбирательство. Никакой прессы. Но сам Илья не появлялся. Ни сообщений. Ни звонков. Ничего. Это должно было облегчить жизнь. Вместо этого тишина сама стала своего рода присутствием. К началу четвертой недели Шейн понял две вещи. Первая: ожидание не принесет ясности. Вторая: каждый день без ответов делает его всё более ожесточенным в собственных мыслях. И вот он стоит посреди своей квартиры, в одной руке телефон, в другой — ключи, и смотрит на последний скриншот, сохраненный с того утра. Сообщение Мерсера Илье: Перестань появляться у его двери. Перестань кружить вокруг него. Перестань лапать его только потому, что он тебе еще позволяет. Шейн смотрел на экран, пока буквы не поплыли перед глазами. Затем он заблокировал телефон, сунул его в карман и вышел. Дом Ильи находился в центре. Тихий. Дорогой именно в том смысле, как Шейн и предполагал. Вестибюль выглядел местом, где голоса невольно переходят на шепот. Слишком много камня. Слишком много стекла. Никаких признаков того, что здесь когда-либо пробегал человек с кавардаком в мыслях и пульсом, который отказывается успокаиваться. Шейн поднялся на лифте, наблюдая за сменой цифр на табло. Он понятия не имел, что скажет, когда дверь откроется. Он просто знал, что ожидание перестало быть совместимым с жизнью. В коридоре на этаже Ильи стояла тишина. Разумеется. Ковролин поглощал каждый шаг. Освещение было бледным, ровным и каким-то нереальным. Всё это место казалось продолжением самого хозяина: дорогая сдержанность, призванная держать мир на расстоянии. Шейн замер перед нужной дверью. Секунда, другая. Он постучал. Тишина. Он постучал снова, сильнее. Всё еще ничего. Какая-то горькая часть его души подумала: «Отлично. Будь еще и трусом. Добавь это в список». Он уже занес руку, чтобы постучать в третий раз. Дверь открылась. И на одну застывшую, жестокую секунду Шейн забыл все заготовленные фразы. Илья выглядел ужасно. Не в том драматичном смысле, который люди иногда вкладывают, желая придать разрушению поэтичности. Никаких «прекрасных руин» или «благородных страданий». Он выглядел плохо. По-настоящему плохо. Босой. Небритый. В черной футболке и темных спортивных штанах, которые висели на нем как-то неправильно — будто он слишком быстро похудел или перестал заботиться о том, чтобы в его жизни присутствовала еда. Волосы выглядели так, словно он слишком часто запускал в них руку и сдавался на полпути. У края челюсти виднелся желтеющий синяк. Рассечение на костяшке зажило плохо и всё еще выглядело воспаленным. Но Шейна заставило похолодеть его лицо. Илья всегда выглядел сурово, когда уставал. Сегодня же он казался опустошенным. Словно дисквалификация не просто заперла его дома. Она оставила его здесь на достаточно долгий срок, чтобы квартира начала пожирать его заживо. Какое-то мгновение оба молчали. Затем Илья произнес голосом, охрипшим от долгого молчания: — Тебе не следует здесь находиться. Фраза была настолько предсказуемой, что почти вывела Шейна из оцепенения. Он заглянул за его плечо, внутрь квартиры. Темное дерево. Сталь. Стекло. Минимум мебели. Огромные окна. Никакого видимого беспорядка. Никакой мягкости, кроме той, что была куплена очень осознанно, чтобы она не считалась за мягкость. Именно так Шейн и представлял себе жилище Ильи каждый раз, когда воображал его в одиночестве. Именно так он всё и представлял. Но в реальности всё казалось еще более безрадостным. Шейн перевел на него взгляд. — Отойди. На лице Ильи промелькнуло нечто похожее на смирение. Он отступил в сторону. В квартире было тепло — тем стерильным теплом, которое часто бывает в дорогих апартаментах: ровным и безличным. Пахло моющим средством и застоявшимся в кофемашине кофе; больше никаких запахов, которые могли бы намекнуть на то, что здесь в последние недели действительно кто-нибудь жил. Шейн сделал три шага внутрь и обернулся. За его спиной закрылась дверь. Илья остался стоять у порога. Расстояние между ними ощущалось странно. Не как безопасность. Скорее как нечто незавершенное. Шейн вынул телефон из кармана и сжал его, не разблокируя, — само физическое ощущение аппарата в руке, казалось, придавало ему устойчивости. Какое-то время он молчал. Просто смотрел. Квартира была точным отражением того, чем Шейн когда-то восхищался издалека. Точность. Контроль. Жизнь, устроенная настолько безупречно, что казалась лишенной всякого трения. Теперь же она выглядела просто одинокой. — Ты исчез, — сказал Шейн. Илья издал короткий, безрадостный смешок: — Меня отстранили. — Я не об этом. Ответа не последовало. Шейн почувствовал, как гнев, который привел его сюда, наконец окончательно оформился. Не дикий, не стихийный. Чистый и ясный. — Ты спрятал мой телефон. Ты лгал мне в лицо. Ты избил Мерсера почти до полусмерти. Ты позволил мне узнать правду случайно. А потом испарился на три недели, будто это и есть решение проблемы. Челюсть Ильи один раз напряглась. Снова ни слова. Шейн сделал шаг вперед. — Я всё ждал, когда ты скажешь хоть что-то, что не будет ни угрозой, ни ложью. Тишина. — Я думал, может, ты пришлешь хоть одно сообщение. Одно нормальное сообщение. Не приказ. Не предупреждение. Не что-то, призванное заставить меня прийти к тебе. Просто одну честную фразу. Илья на секунду опустил взгляд на пол, затем снова посмотрел на Шейна. — У меня её не было. Этот ответ ударил больно, потому что звучал как правда. Шейн уставился на него: — Херня все это. — Нет. — Да, полная! — голос Шейна стал резче. — У тебя всегда находятся слова, когда тебе нужен контроль. Ты всегда точно знаешь, что сказать, когда хочешь, чтобы всё вокруг двигалось по твоему сценарию. Так что не стой тут и не делай вид, будто тишина — это всё, что у тебя осталось. В лице Ильи что-то дрогнуло. Не гнев. Что-то похуже. Нечто, до боли похожее на стыд, который он тут же попытался скрыть. — Я знал, что натворил, — тихо сказал он. — Проблема была не в этом. — А в чем же тогда? Илья долго смотрел на него. Когда он наконец заговорил, слова выходили медленно, словно каждое стоило ему физических усилий. — Проблема в том, — произнес он, — что если бы я снова подошел к тебе до того, как сам пойму, какого черта я творю... я бы сделал только хуже. Шейн рассмеялся — коротко, без тени веселья. — И ты думаешь, три недели молчания всё исправили? — Нет. Ответ последовал мгновенно. Это заставило Шейна осечься против воли. Илья внезапно показался изнуренным — не только телом, но и чем-то гораздо более глубоким. Будто просто стоять здесь и говорить прямо больше десяти секунд подряд стоило ему больших сил, чем любая тренировка в жизни. — Нет, — повторил он еще тише. — Это сделало всё еще уродливее. Шейн крепче сжал телефон. Он шел сюда, желая противостояния. Ясности. Чего-то достаточно острого, чтобы придать всему этому хаосу одну правильную форму. Вместо этого почва под ногами продолжала уходить. — Тогда почему, — спросил он, слишком поздно заметив надрыв в собственном голосе, — ты это сделал? Взгляд Ильи переместился на телефон в руке Шейна. Затем на его лицо. — По той же причине, по которой я делаю неправильно почти всё, что касается тебя. Слова повисли между ними в тяжелом воздухе. Пульс Шейна подскочил. Илья сделал шаг вперед, но остановился, словно дошел до той самой невидимой черты, которую больше не смел пересекать без разрешения. — Потому что, когда я понимаю, что мне что-то по-настоящему дорого, — сказал он, — я перестаю понимать, как оставить это в покое и не разрушить. Наступившая тишина казалась безбрежной. Шейн и раньше представлял себе извинения Ильи. Нечасто — воображение обычно пасовало перед этим человеком, — но достаточно для того, чтобы знать: они всегда должны были выглядеть чем-то холодным. Точным. Выверенным. Больше похожим на минимизацию ущерба, чем на раскаяние. Но это было не то. Это было гораздо хуже. Потому что это звучало как голая правда. — Ты не имеешь права говорить такие вещи после того, что сделал, — произнес Шейн. — Я знаю. — Ты не имеешь права выставлять себя каким-то сраным мучеником. Тень горечи тронула губы Ильи: — Знаю. — Ты не имеешь права исчезать, а потом стоять здесь и заставлять меня жалеть тебя. Это наконец вызвало видимую реакцию. Не ярость. Что-то обнаженное. Боль, возможно. Или осознание того, что Шейн нашел то самое место, куда нужно бить. — Тогда не жалей, — выдохнул Илья. Шейн смотрел на него. Илья выдерживал этот взгляд на секунду дольше необходимого. А потом то, что поддерживало в нем силы стоять прямо, казалось, разом отказало. Сначала это не выглядело драматично. И от этого было во сто крат хуже. Его плечи опустились. Дыхание изменилось. Он закрыл глаза, словно что-то внутри просто перегорело. А потом он осел. Не рухнул. Просто опустился вниз. На колени, прямо на полированный пол посреди своей безупречной квартиры. Одной рукой он на мгновение оперся о край консольного столика, другая бесполезно повисла вдоль тела. Шейн перестал дышать. За все те годы, что он знал Илью — сначала через экраны телевизоров, а позже через невозможную реальность их близости, — он никогда не видел его таким. Не властным. Не суровым. Не опасным. Просто разломленным изнутри и слишком уставшим, чтобы продолжать притворяться. Илья опустил голову. Когда он заговорил, его голос был почти неузнаваем. — Прости меня. Шейн смотрел на него, не в силах шелохнуться. — Прости за телефон, — произнес Илья. — Прости за ложь. Прости за то фото. За офис. Прости за то, что пришел к тебе, когда не имел на это права, а потом проснулся и повел себя так, будто ты сам должен разгребать последствия той ночи, — его дыхание на мгновение прервалось, став хриплым и надрывным. — Прости меня за всё. В груди у Шейна что-то болезненно полоснуло. Он не знал, что делать с Ильей, стоящим перед ним на коленях. Он не знал, что делать с извинением, которое звучало так, будто его по пути наружу протащили по битому стеклу. — Илья, — позвал он и сам возненавидел то, как неуверенно прозвучал его голос. Илья коротко рассмеялся. Это был надломленный, безрадостный звук человека, у которого не осталось ни одного достойного способа объясниться. — Не надо, — бросил он. — Только если ты действительно так чувствуешь. А затем, прежде чем Шейн успел что-то ответить, Илья сделал нечто еще более немыслимое. Он подался вперед. Не к губам Шейна. И не к его рукам. Он приник лбом к бедру Шейна, обхватывая его руками — и в этой хватке не было ни капли прежнего собственничества, даже намека на секс. Это была потребность в её самой унизительной форме. Человек цеплялся за другого, потому что дошел до предела той одинокой структуры, что заставляла его двигаться, и обнаружил — к собственному отвращению, — что больше не может стоять внутри неё прямо. Шейн одеревенел. Все его инстинкты внезапно вступили в войну друг с другом. Отступить. Коснуться его. Заставить отпустить. Никогда больше не шевелиться. Голос Ильи донесся глухо, приглушенный тканью футболки Шейна: — Я просто не знал, куда это деть. Фраза не сразу обрела смысл. А потом дошло. Эта тишина. Дисквалификация. Квартира. Недели. Всё, чего он не сказал. Всё, что он сделал вместо слов. Шейн зажмурился. Он чувствовал жар лица Ильи сквозь тонкий хлопок. Напряжение в его руках. То, как даже сейчас он слишком сильно сдерживал себя, будто позволить полному весу своего отчаяния лечь на другого человека всё еще было для него чем-то чужеродным. И так как Шейн, по всей видимости, твердо вознамерился погубить себя окончательно, он медленно — сам не зная, стоит ли это делать, — запустил свободную руку в волосы Ильи. Реакция последовала незамедлительно. Илья абсолютно замер. А затем его голова, едва заметно, качнулась навстречу этому прикосновению. Шейн почувствовал, как что-то внутри его собственного тела окончательно сдалось. Ему следовало бы злиться сильнее. Он и злился. Но гнев стало невозможно отделить от всего остального. — Ненавижу, когда ты так делаешь, — прошептал Шейн. Руки Ильи на мгновение сильнее сжались вокруг него. — Знаю. — Ненавижу, что ты молчишь, пока не становится слишком поздно. — Знаю. — Ненавижу, что ты продолжаешь всё решать за меня. На этот раз Илья ответил не сразу. Когда он заговорил, его голос опустился до едва различимого шепота: — Знаю. Шейн открыл глаза и уставился в холодную, упорядоченную комнату поверх склоненной головы Ильи. А затем он произнес то, ради чего вовсе не собирался сюда приходить — ведь он пришел за ответами, а не за исповедью, но, видимо, где-то по пути он перестал различать разницу. — Я тоже по тебе скучал. Это признание подействовало на Илью сокрушительно в своей сдержанности. Он не отпрянул. Не вскинул голову. Он просто застыл, всё так же прижимаясь лбом к Шейну, словно эта фраза ударила его в самое незащищенное место, лишив способности двигаться. Когда он наконец поднял голову, он сделал это медленно. Он так и остался на коленях. Шейн никогда не видел его взгляда таким беззащитным при ярком дневном свете. — Тебе не следовало, — сказал Илья. — Это не мне было решать. Что-то, что могло быть смешком, а могло и стоном боли, тронуло губы Ильи. Долгий миг они просто смотрели друг на друга. Затем Илья произнес: — Скажи мне «стоп», и я остановлюсь. Фраза была простой. Честной. В ней не было манипуляции. Никакого давления. Только черта, проведенная с бóльшим трудом, чем Шейн когда-либо слышал в его голосе. И потому что это был Илья, потому что этот вопрос, вероятно, стоил ему не меньше, чем само извинение, и потому что Шейн теперь точно знал, как отчаянно тот пытался снова не отобрать у него право выбора, — от этой искренности перехватило горло. Ему следовало сказать «стоп». Он это понимал. Вместо этого он один раз качнул головой. — Нет. Что-то темное и полное облегчения промелькнуло в лице Ильи. На этот раз он поднялся осторожно, словно любое резкое движение могло снова разрушить атмосферу в комнате. На одну застывшую секунду он замер перед Шейном — так близко, что расстояние между ними казалось не воздухом, а затаенным дыханием. Шейну пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Вблизи все следы последних трех недель были отчетливо видны на лице Ильи. Изнурение. Бессонница. Слишком долгое и слишком тугое самообладание. Возле челюсти всё еще желтел синяк. Рассечение на костяшке зажило неровно. Его волосы выглядели мягче, чуть растрепанными — беспорядок, который Шейн всегда представлял себе только за закрытыми дверями. Но именно его глаза заставили Шейна вовсе перестать думать. Илья смотрел на него так, как мужчины смотрят на то, что пытались и не смогли оставить в прошлом. Без привычной стали. Без капитанской дисциплины. Без дистанции. Только с той пугающей, обнаженной силой чувств, которую Шейн видел лишь урывками: в лифтах, в темных квартирах, в последствиях того, что ни один из них не знал, как пережить достойно. Илья медленно поднял руку. Остановился, не коснувшись. Замер в ожидании. Эта пауза сама по себе едва не доконала Шейна. Это не должно было иметь значения — не после всего. Не после лжи, молчания, того фото, офиса и трех недель отсутствия, которые ощущались как растянутое во времени наказание. И всё же сам факт того, что Илья сейчас ждал, что он спрашивал без слов, давая Шейну пространство для отказа, заставил что-то в глубине его груди сжаться с почти невыносимой силой. Шейн подался навстречу прежде, чем окончательно это решил. Первое прикосновение руки Ильи к его лицу было таким нежным, что Шейн едва не вздрогнул. Не от боли. А от её отсутствия. Потому что после стольких разрушений, после напряжения, отточенного до жестокости, мягкость этой ладони у него на челюсти казалась чем-то запредельным. Большой палец Ильи лег чуть ниже скулы. Теплый. Уверенный. Осторожный в той манере, от которой по телу Шейна мгновенно разлился жар. Илья смотрел на него еще секунду, словно давая последний шанс отстраниться. А затем он его поцеловал. Первый поцелуй после долгой разлуки не был отчаянным. И именно это делало его сокрушительным. Он был медленным. Размеренным. Поначалу почти осторожным, словно Илья касался чего-то раненого, пытаясь понять, позволят ли ему остаться. Его губы двигались с такой суровой сдержанностью, что Шейна мгновенно пронзила тупая боль. В поцелуе не хватало силы. Не хватало глубины. Его было катастрофически мало, и это отсутствие напора каким-то образом лишь обостряло нужду. Потому что Шейн чувствовал всё. Жар дыхания Ильи. Легкую шершавость кожи там, где щетина задевала его лицо. Их общее, слишком частое дыхание. Руку, которая всё еще сжимала его лицо так, будто это было самым важным на свете. Тело Шейна ответило прежде, чем разум успел оформить хоть одну мысль. Внизу живота вспыхнула волна жара — резкая и унизительно мгновенная. Желудок скрутило. Колени подогнулись. Весь мир сузился до этой единственной точки соприкосновения, до губ человека, которого он неделями пытался — и не мог — ненавидеть, и который сейчас касался его так, будто это самое опасное занятие на свете. Поцелуй прервался. Не совсем. Лишь настолько, чтобы Илья смог посмотреть на него. Шейн уже дышал слишком тяжело. Он знал это. Хуже того — он знал, что Илья тоже это видит. От него никогда и ничего не оставалось скрытым надолго, когда он был так близко. Взгляд Ильи скользнул вниз. Один раз. Затем еще ниже. Шейн почувствовал ту самую секунду, когда он всё понял. Лицо Ильи едва заметно изменилось. Ни удивления, ни насмешки. Что-то более темное, почти беспомощно мужское — будто вид того, как тело Шейна предает своего хозяина, пробил броню самоконтроля и ударил в цель. Впервые за этот день — впервые за целую вечность — уголок рта Ильи дрогнул. Слабая улыбка. Едва уловимая. Усталая. Горькая. Почти неверящая. — После всего, что я с тобой сделал, — произнес он низким, надтреснутым голосом, — ты всё еще умудряешься хотеть меня. Эти слова должны были вызвать стыд. Вместо этого лицо Шейна вспыхнуло еще жарче. Потому что это было правдой. Боже, это было чистой правдой. Он чувствовал доказательства этого, которые теперь невозможно было скрыть. Простого прикосновения руки Ильи, его губ, ощущения его близости после трех недель отсутствия, гнева и одиночества оказалось достаточно. Более чем достаточно. В этом не было логики. Ни в чем из этого не было смысла: ни в этом желании, ни в моменте, ни в том, что его тело продолжает выбирать Илью, когда голова всё еще пытается догнать происходящее. Шейн сглотнул, а затем коротко рассмеялся себе под нос, раздавленный собственной честностью. — Я и сам этого не понимаю, — выдохнул он. Илья снова поднял на него глаза. Шейн выдержал этот взгляд, потому что притворяться больше не было смысла — не здесь, не в этой квартире, не когда рука Ильи всё еще обрамляет его лицо, словно он нечто хрупкое и опасное одновременно. — Но я точно знаю одно, — голос Шейна упал до шепота. — Прямо сейчас я тебя хочу. В лице Ильи что-то промелькнуло — быстрое и жестокое. Пульс Шейна забился еще сильнее. Ему следовало остановиться. Он это понимал. Понимал, что следующие слова снова изменят всё в этой комнате, возможно, безвозвратно — превратят ситуацию либо в полный крах, либо именно в то, чего он так отчаянно хотел и чего так сильно боялся хотеть. Но последние недели выжгли в нем всё лишнее. Всё это ожидание. Вся эта тишина. Все те ночи, проведенные в попытках перестроить свою жизнь вокруг пустоты, которая лишь делала присутствие Ильи внутри него более ощутимым. Не осталось никакой аккуратной лжи, за которой можно было бы спрятаться. И он сказал это. Не изящно. Не осторожно. — Ты мне нужен, — прошептал он, а затем, так как правда зашла слишком далеко, чтобы наряжаться в приличия: — Я хочу, чтобы ты меня взял. Наступившая тишина казалась живой. Илья абсолютно замер. Его рука всё еще лежала на лице Шейна, но всё остальное в нем мгновенно переменилось. Усталость, извинения, надломленное горе человека на коленях — всё это никуда не делось, но под этим слоем что-то более темное сделало глубокий вдох и открыло глаза. Не жестокость. Не на этот раз. Нужда. Жажда. Самообладание, подведенное к самому краю бездны. Илья на полсекунды закрыл глаза, словно эта фраза ударила его слишком сильно, чтобы выставлять реакцию напоказ. Когда он открыл их снова, в его выражении не осталось ничего случайного. — Ты уверен? — спросил он. Вопрос прозвучал тихо и сдержанно, но Шейн слышал в нем колоссальное напряжение. Илья спрашивал не потому, что не хотел этого. Он спрашивал, потому что хотел этого настолько сильно, что ему был необходим абсолютно чистый, осознанный ответ. Сердце Шейна колотилось так, что становилось больно. Он один раз кивнул. Взгляд Ильи не отрывался от его лица. — Этого недостаточно. Шейн вдохнул, но воздух не принес спокойствия. — Я уверен. Большой палец Ильи один раз скользнул по его щеке. Крошечное движение. Но тело Шейна всё равно отозвалось. — Ты не имеешь права говорить это только потому, что ты на взводе, — произнес Илья. — Не смей говорить это потому, что я здесь, тебе больно, и это кажется самым быстрым способом прийти в себя. Если ты говоришь это мне, я должен знать, что ты действительно это имеешь в виду. Шейн смотрел на него. Боже, этот человек. Этот невыносимый, сложный, сводящий с ума человек. Даже сейчас, изголодавшийся в своем одиночестве и обнаженный тем, что в нем сегодня надломилось, он всё равно заставлял их обоих замереть на краю и смотреть прямо на то, что они делают. Шейн чувствовал почти головокружение от желания. Он шагнул ближе, пока между ними совсем не осталось места, пока его грудь не прижалась к груди Ильи, пока жар их тел не слился в одну сплошную линию. — Я серьезно, — сказал он. А затем тише, потому что это тоже было важно: — Так не заставляй меня жалеть о сказанном. Это возымело видимый эффект. Всё лицо Ильи напряглось. Не в отказе — в попытке продержаться в сознании еще хотя бы секунду. Он смотрел на Шейна так, словно пытался одновременно запомнить его и пережить. А затем он снова его поцеловал. На этот раз не бережно. И не осторожно. Всё еще сдержанно, потому что контроль въелся в него слишком глубоко, чтобы исчезнуть бесследно, но в этом уже не было той почти хрупкой нежности. Его рука скользнула с лица Шейна на затылок, фиксируя его, и теперь он впился в его губы с такой силой, что Шейн перестал чувствовать ритм собственного дыхания. Шейн издал беспомощный звук прямо в поцелуй, и Илья сглотнул его, подаваясь вперед и тесня его к краю кровати. Он словно и не осознавал, что делает, пока ноги Шейна не коснулись матраса. От этого толчка Шейн окончательно потерял равновесие. Он наполовину сел, наполовину повалился назад на кровать. Илья тут же замер. Эта резкая остановка заставила обоих тяжело дышать. Секунду Шейн смотрел на него снизу вверх и видел в лице Ильи нечто настолько обнаженное, что на это почти больно было смотреть. Жажда — да. Но и самообладание, за которое он цеплялся из последних сил. Человек, который даже сейчас, даже после всего, пытался не превратить желание в причину новой боли. Затем Илья потянулся к краю футболки Шейна. Медленно. Он смотрел Шейну в глаза, снова выжидая. Шейн без единого слова поднял руки. Футболка полетела на пол. Прохладный воздух коснулся кожи. Взгляд Ильи проследил за этим движением — не поспешно, не с той жадностью, которая бывает очевидной, а с тем же пугающим вниманием, от которого Шейну казалось, будто каждый дюйм его тела изучают и запоминают в реальном времени. Ему следовало бы смутиться. Но он зашел слишком далеко, чтобы смущение могло вызвать что-то, кроме обострения желания. Илья коснулся его так, словно не мог собой совладать. Сначала кончиками пальцев, едва задевая ребра Шейна, середину груди, линию талии. Каждое место, которого он касался, казалось, воспламенялось. Всё тело Шейна ощущалось слишком пробужденным, слишком чувствительным, будто недели напряжения и отрицания содрали с него кожу, оставив Илье обнаженные нервы. Одного прикосновения его ладони к животу было достаточно, чтобы Шейн резко вдохнул. Илья и это заметил. Разумеется. Он поднял глаза. Та самая тень улыбки снова тронула его губы — теперь она была темнее, интимнее от того, что появлялась так редко. — Ты и правда чувствуешь всё, — пробормотал он. Шейн не смог ответить. Рука Ильи опустилась ниже, замирая у пуговицы джинсов Шейна. Затем он посмотрел на него в последний раз. Не спрашивая, хочет ли его Шейн. Это они уже прошли. Спрашивая, хочет ли он этого всё еще. Всё еще. Сейчас. После всех слов. После поцелуев. После того, как первое касание стало реальностью. Шейн снова кивнул, на этот раз едва заметно, потому что горло слишком сильно сдавило. Взгляд Ильи задержался на его лице еще на мгновение. Затем он расстегнул пуговицу. Звук показался абсурдно громким в тишине комнаты. Всё тело Шейна напряглось в предвкушении; жар разливался по нему резкими, беспощадными волнами. Он чувствовал, как Илья видит всё это. Жажду. Дрожь. То, как сам акт раздевания казался стоянием на краю бездны. Илья склонился над ним, один раз коснувшись губами его виска, затем щеки, затем снова уголка рта. — Хорошо, — тихо выдохнул он. Одно это слово едва не добило Шейна. Затем Илья выпрямился, ухватился за край собственной футболки и стянул её через голову. Шейн забыл, как дышать. Вот он. Весь. Тело, которое Шейн представлял себе по частям, урывками, в тенях, в моментах, украденных через экраны, в пустых раздевалках и в невозможных воспоминаниях. Широкие плечи. Старые шрамы. Очертания лет, вписанные в мускулы, в дисциплину и в ущерб, который был пережит, а не спрятан. Красивый той красотой, в которой не было ни капли мягкости. Просто сокрушительно настоящий. Илья увидел выражение его лица. Что-то в его собственном взгляде смягчилось — впервые с того момента, как Шейн переступил порог. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило. Затем он снова потянулся к Шейну, упершись одной рукой в матрас возле его бедра, а другой — крепко, по-хозяйски — скользя по его ноге, увлекая его дальше на кровать. Шейн позволил ему. Хотел этого. Простыни под ладонями были холодными. Всё остальное было жаром. Пульс грохотал в ушах, когда Илья навис над ним — еще не полностью, но достаточно близко, чтобы Шейн понял, как мало осталось до того, что будет дальше. Илья посмотрел на него сверху вниз. Шейн поднял взгляд. Ни один из них не проронил ни слова. Затем Илья склонился к нему, едва касаясь губами его губ, и комната, казалось, окончательно замерла в это мгновение, прежде чем всё наконец рухнуло.