Последний сезон

Затем Илья склонился к нему, едва касаясь губами его губ, и комната, казалось, окончательно замерла в это мгновение, прежде чем всё наконец рухнуло. На этот раз поцелуй был глубже. Не поспешный. Не случайный. Просто более полный, более тяжелый от всего того, что они притащили за собой в эту комнату. Шейн чувствовал это в том, как губы Ильи раскрывались навстречу его собственным, в том, как его рука неподвижно лежала на бедре Шейна — будто он намеревался удерживать его ровно там, где тот был, и всё же позволить всему остальному разворачиваться с невыносимым терпением. Шейн ответил ему сразу. У него не осталось никакой стратегии. Никакой дистанции. В нем не осталось той версии себя, которая еще знала, как быть хладнокровным, размеренным или настороженным. Последние три недели сдирали это с него медленными, уродливыми слоями, и теперь осталась лишь самая простая истина: Илья здесь. Илья касается его. Илья целует его так, будто ни один из них не выживет больше ни секунды в этом притворстве. Пальцы Шейна судорожно вцепились в простыни. Илья поцеловал его снова, и еще раз — каждый поцелуй был каким-то образом одновременно и грубее, и осторожнее предыдущего. Его большой палец один раз скользнул по внутренней стороне бедра Шейна, прежде чем ладонь поднялась выше. Под этим движением дыхание Шейна сорвалось. Он чувствовал каждый дюйм своего тела с унизительной четкостью: жар в лице, тяжелую пульсацию между ног, острую ломоту в груди, которая не имела ничего общего с простым желанием, но имела всё — с тем, что он наконец-то получил то, что слишком долго боялся назвать своим именем. Илья отстранился лишь настолько, чтобы посмотреть на него. — Ты всё еще можешь это остановить, — произнес он. Слова были тихими, охрипшими от сдерживаемой страсти, но они были честными. Настоящими. В них не было манипуляции. Никакого давления. Просто последняя черта, проведенная перед Шейном с таким усилием, какое большинству людей никогда не понять. Шейн посмотрел на него снизу вверх: на измождение, всё еще отпечатанное на его лице, на желтеющий синяк у челюсти, на губы, которые говорили и жестокие, и честные вещи, а теперь — вот это. — Я знаю, — прошептал Шейн. — Скажи это. Это требование заставило его сердце подпрыгнуть. — Я не хочу останавливаться. Илья удерживал его взгляд еще одну застывшую секунду, вглядываясь в лицо, словно всё еще надеялся найти там тень сомнения. Того, что он нашел, оказалось достаточно. Его рука скользнула вверх по ноге Шейна и легла на бедро; пальцы впились в кожу с таким собственничеством, что всё тело Шейна напряглось в ответ. Затем он склонился и снова поцеловал его, и на этот раз, когда Шейн раскрылся под ним, Илья издал низкий звук прямо в его губы — звук, который прошил Шейна насквозь. Шейн и раньше целовался с людьми. До недавнего времени он даже думал, что понимает кое-что о страсти. Сейчас же это было похоже на открытие: раньше он видел лишь контуры, принимая тень за саму суть вещей. Илья целовался как человек, который большую часть жизни отказывал себе во всем и у которого наконец закончились причины для отказов. Ни одного лишнего движения. Ничего случайного. Каждое прикосновение было достаточно осознанным, чтобы казаться сокрушительным. Одна рука всё еще на бедре Шейна. Другая упирается в матрас рядом с его плечом. Вся линия его тела над ним — он не придавливал, не запирал в клетку, он просто был там, так близко, что Шейн чувствовал его жар через последние слои одежды между ними. Он никогда ничего не хотел так сильно. Это была, пожалуй, самая простая и самая пугающая часть. Рука Шейна выпустила простыни и нашла бок Ильи, затем талию, затем теплую, обнаженную кожу на его ребрах. Движение было неуклюжим только потому, что Шейна слишком сильно трясло для претензий изящества. Илья почувствовал это мгновенно. Он прервал поцелуй ровно настолько, чтобы вдохнуть, и посмотрел на него сверху вниз — под маской усталости промелькнуло что-то темное и нечитаемое. — Ты дрожишь, — пробормотал он. Шейн сглотнул: — Я знаю. Губы Ильи снова коснулись уголка его рта, теперь мягче. — Ты боишься? Этот вопрос должен был его унизить. Но не унизил. В нем не было насмешки. Только внимание. — Да, — признался Шейн. Рука Ильи переместилась с его бедра на центр груди и осталась там, теплая и неподвижная над неистовым биением сердца. — Меня? Шейн посмотрел на него. Не потому, что ему нужно было обдумывать ответ. А потому, что правда была слишком сложной, чтобы выдать её быстро. — Да, — сказал он наконец. — И нет. Что-то в лице Ильи изменилось. Затем его рука поднялась от груди Шейна к его горлу — не сжимая, просто покоясь там; большой палец лег под углом челюсти. Шейн чувствовал это прикосновение каждой клеткой. — Тебе стоило бы бояться, — тихо произнес Илья. От этой честности у Шейна заныло всё внутри. — Но я всё равно здесь. Илья на полсекунды закрыл глаза, словно эта фраза ударила его в самое больное место. Когда он снова открыл их, они стали темнее. — Да, — сказал он. — Ты здесь. После этого он начал медленно спускаться по кровати, покрывая поцелуями губы Шейна, его челюсть, боковую часть шеи. Каждое место, которого он касался, казалось, пробуждалось под его руками. Футболки на Шейне уже не было. Остальное тело ощущалось слишком незащищенным, слишком открытым, и всё же каждое новое прикосновение заставляло его хотеть еще большей открытости, еще большего контакта, еще больше этой странной, невозможной смеси заботы и голода, которую Илья, казалось, был неспособен разделить. Когда губы Ильи коснулись его груди, дыхание Шейна сбилось. Когда его ладонь плашмя легла на живот Шейна и поползла ниже, Шейну пришлось буквально прикусить губу, чтобы сдержать звук. Илья заметил и это. Он поднял голову. — Говори, если что-то не так. Эти слова могли бы прозвучать официально. Но не прозвучали. Они звучали как то последнее, что еще удерживало его в вертикальном положении. — Всё так, — выдохнул Шейн, а затем, поскольку правда и так его губила, добавил: — Слишком... много всего. Но не «не так». Тень той усталой, едва заметной улыбки снова коснулась губ Ильи. — Хорошо. И он спустился поцелуями еще ниже. Все тело Шейна отозвалось прежде, чем он успел этому помешать. Голова откинулась на подушки, пальцы впились в простыни еще крепче. К тому времени, как губы Ильи добрались до середины его груди, затем к мышцам чуть ниже и, наконец, к натянутой коже живота, Шейн уже был мучительно напряжен, а каждый его нерв завязался в узел от предвкушения. Рука Ильи легла на пояс его джинсов и замерла. Шейн посмотрел на него сверху вниз. На одну бесконечную, пронзительную секунду Илья застыл. Он просто держал руку на месте и смотрел на Шейна, словно даже сейчас не мог до конца поверить, что тот всё еще говорит ему «да». От этого взгляда в груди Шейна что-то скрутилось так сильно, что стало почти больно. — Всё еще уверен? — спросил Илья. — Да. Илья не отводил глаз: — Скажи так, будто действительно это имеешь в виду. Шейн сделал прерывистый вдох. — Я уверен. Этого ответа Илье было достаточно. Он расстегнул джинсы медленно, а затем стянул их с бедер Шейна без тени спешки; его ладони были широкими, теплыми и сокрушительно уверенными. Шейн приподнялся, помогая ему, потому что у него не осталось ни капли терпения притворяться, что это не свободное падение. Когда мешающий деним был отброшен в сторону, прохладный воздух на коже показался резким и нереальным. Взгляд Ильи скользнул по нему один раз, медленно, и Шейн почувствовал его почти физически. — Господи, — выдохнул Илья вполголоса. Лицо Шейна снова вспыхнуло. Илья тут же снова поймал его взгляд: — Не вздумай сейчас от меня закрываться. — Я и не пытаюсь. Ответ прозвучал слабее, чем хотелось бы, но Илья, казалось, услышал всё, что крылось за этими словами. Он приподнялся ровно настолько, чтобы стянуть собственные спортивные штаны, не разрушая при этом момента. Когда Шейн увидел его полностью — по-настоящему, без теней, без наполовину расстегнутой одежды и без вмешательства воображения, — внутри него разом шевельнулось нечто низкое и беспомощное. Вот он. Весь. Настоящий в той манере, в какой фантазии никогда не бывают. Широкие плечи. Кожа в шрамах. Старые травмы, сохранившиеся в самих его очертаниях, но не портившие их. Жесткая линия живота. Тяжесть между бедер. Сам факт его тела — мужского, лишенного мягкости и красивого той красотой, которая вовсе не казалась декоративной. Шейн забыл, как дышать. Илья это заметил. Суровость на его лице на долю секунды смягчилась. Не настолько, чтобы стать нежностью. Ровно настолько, чтобы стать чем-то похуже. — Не смотри на меня так, — тихо произнес он. Шейн сглотнул: — Как? — Словно я смогу это пережить. Этот ответ казался сродни покаянию. Прежде чем Шейн успел прийти в себя и ответить, Илья снова навис над ним; одно колено скользнуло на кровать, одна рука уперлась в матрас у ребер Шейна, а вторая вернулась к его бедру, заставляя его раскрыться. Движение было размеренным. Не грубым. И всё же тело Шейна отозвалось на него с унизительной готовностью. Илья мгновенно почувствовал эту реакцию. «После всего, что я с тобой сделал, ты всё еще умудряешься хотеть меня». Он уже сказал это раньше, стоя на полу перед полураздетым и пылающим под его рукой Шейном. Теперь же, когда он был достаточно близко, чтобы ощутить эту истину физически, он промолчал. Он лишь один раз опустил взгляд, затем снова посмотрел Шейну в лицо, и это темное недоверие в его глазах было каким-то образом интимнее любых слов. Руки Шейна нашли его сами собой, ладони скользили по теплой коже: плечи, спина, изгиб бока. Каждый новый дюйм, которого он касался, превращал происходящее из сна в окончательное крушение. Он хотел, чтобы Илья был так близко, чтобы для мыслей просто не осталось места. — Илья, — прошептал он, и на этот раз это была чистая мольба. Илья поцеловал его — достаточно крепко, чтобы это стало ответом. Затем его губы снова переместились на шею Шейна, затем ниже, пока его рука скользнула между ними и сжала член Шейна. Шейн сломался. Не окончательно, даже близко нет, но достаточно для того, чтобы у него вырвался беспомощный стон, а бедра сами собой подались навстречу. Сам шок от этого прикосновения — после недель напряжения, обостренного тишиной, и всех тех месяцев до этого, когда желанию некуда было деться, кроме как внутрь себя, — это было почти чересчур. Хватка Ильи была крепкой и точной. Он сделал одно медленное движение, и всё тело Шейна натянулось, как струна. — Настолько? — пробормотал Илья, не отрываясь от его кожи. Смех Шейна вышел надломленным: — Я же говорил. — Ты говорил, что хочешь меня, — губы Ильи задели край его челюсти. — Ты не говорил, что всё так плохо. Шейн едва соображал. — Всё еще хуже. В ответ на это по Илье пробежало нечто похожее на удовлетворение, но оно тут же было поглощено тем самым контролем, который он, казалось, вознамерился протащить через каждую секунду этой близости. Он ласкал Шейна до тех пор, пока дыхание того не стало рваным, а всё тело не охватил лихорадочный жар, — и заставил себя остановиться прежде, чем ситуация выйдет из-под власти разума. Когда контакт прервался, у Шейна вырвался стон протеста. Илья поднял голову. — Если ты кончишь сейчас, всё закончится слишком быстро. От этой прямоты по телу Шейна снова прошла волна жара. Ошеломленный, он опустил взгляд и увидел, как Илья тянется к ящику прикроватной тумбочки с деловитой сосредоточенностью человека, не позволяющего желанию затмить рассудок. Это зрелище само по себе едва не добило его. Илья здесь. В этой постели. В этой квартире. Готовится к этому так, словно ему когда-либо было суждено присутствовать в жизни Шейна не в качестве катастрофы. Ящик открылся. Презерватив. Лубрикант. Вся комната будто сузилась до простой реальности того, что означали эти вещи. Илья поймал взгляд Шейна и на мгновение замер. Затем, очень тихо: — Последний шанс. Шейн встретился с ним глазами. — Нет. Илья выдержал этот взгляд, а затем один раз кивнул — так кивает человек, принимающий одновременно и проклятие, и дар. То, что последовало за этим, было медленнее, чем ожидал Шейн. Не потому, что Илья хотел его меньше. А потому, что он хотел достаточно сильно, чтобы принудить себя к терпению. Он целовал Шейна до тех пор, пока паника в его теле не улеглась, сменившись чем-то другим — более теплым и податливым. Он касался его так, что Шейну казалось, будто его собственное тело переводят на язык, на котором он никогда раньше не говорил. Когда пальцы Ильи скользнули ниже и Шейн инстинктивно напрягся, Илья тут же остановился. — Смотри на меня. Шейн подчинился. — Ничего не произойдет, пока ты не будешь со мной. Слова были простыми. Эффект — нет. Тяжело дыша, Шейн кивнул. Илья коснулся его губ большим пальцем. — Ответь словами. — Я с тобой. Казалось, это было именно то, что Илье требовалось услышать. Он готовил его с заботой, от противоречивости которой у Шейна кружилась голова. Взгляд Ильи ни на секунду не покидал его лица, даже когда рука скользнула вниз, когда пальцы коснулись чувствительной кожи за яичками и поднялись выше, очерчивая сжатое кольцо входа с медлительностью, которая была сродни пытке. Дыхание Шейна участилось. Бедра непроизвольно напряглись. Илья, конечно же, заметил. Он всегда замечал. Не говоря ни слова, он поднес руку ко рту Шейна, прижав два пальца к его нижней губе. — Открой, — произнес он низким, хриплым голосом. Шейн повиновался прежде, чем успел подумать. Он принял его пальцы — теплые и влажные, — сначала осторожно посасывая их, а затем сильнее, когда глаза Ильи потемнели. Вкус кожи Ильи, едва уловимая соль, давление его подушечек пальцев на язык — всё это казалось слишком интимным, чрезмерным. Илья всё это время наблюдал за ним, один раз почти нежно проведя большим пальцем по его щеке, словно даже это маленькое действие требовало дозволения. Когда пальцы стали достаточно влажными, Илья медленно вытянул их; тонкая нить слюны на полсекунды поймала тусклый свет, прежде чем оборваться. Он снова спустился ниже, одной широкой ладонью раздвигая бедра Шейна шире, а другой возвращаясь к его паху. Первое прикосновение к его входу было легким, как перышко: просто подушечка одного мокрого пальца, очерчивающая круги, дразнящая, изучающая то, как тело Шейна трепещет от этого контакта. Желудок Шейна сжало. Бедра непроизвольно дернулись. — Тише, — пробормотал Илья. Свободную ладонь он положил плашмя на живот Шейна — теплую и уверенную; большой палец медленно выписывал круги на напряженных мышцах, словно он мог выманить это напряжение одними лишь прикосновениями. — Дыши. Я здесь. Шейн пытался. Вдох был дрожащим. Выдох сорвался в тихий звук, который он не смог сдержать. Илья ввел первый палец — медленно, так медленно, что это казалось бесконечным. Поначалу растяжение было резким, ярким жжением, от которого Шейн зажмурился, а его пальцы еще крепче вцепились в простыни. Илья тут же остановился, войдя лишь по первую фалангу, и замер в ожидании; его большой палец всё так же поглаживал живот Шейна в успокаивающем ритме. — Посмотри на меня. Шейн заставил себя открыть глаза. Илья смотрел на него с той же немигающей пристальностью; свет падал на синяк у челюсти и глубокие следы усталости на лице, которое, тем не менее, как-то смягчилось от того, с какой неподвижностью он замер внутри Шейна. — У тебя отлично получается, — тихо сказал Илья. — Вот так. Впусти меня. Он продвинулся глубже, дюйм за осторожным дюймом, пока палец не вошел полностью. Шейн чувствовал наполненность, которой было почти слишком много и одновременно недостаточно. Его член сильно дернулся у живота, обильно выделяя смазку, и взгляд Ильи лишь на секунду скользнул вниз, прежде чем вернуться к лицу Шейна. Еще одно медленное движение пальца по животу. Еще один тихий вдох. Затем Илья начал двигать пальцем — мягко, ищуще, слегка сгибая его, отчего Шейн выгнулся на кровати с надломленным стоном. Наслаждение было внезапным и ошеломляющим — яркая искра, пробившая позвоночник и заставившая его дрожать. Другая рука Ильи продолжала поглаживать его живот, давая опору, пока палец внутри снова согнулся — осознанно, терпеливо, выясняя, куда именно нужно нажать, чтобы дыхание Шейна сбилось, а его бедра сами собой раскрылись еще шире. — Второй, — предупредил Илья, и голос его стал похож на хруст гравия. Шейн едва успел кивнуть, как второй скользкий палец присоединился к первому, растягивая его. Жжение вернулось, теперь сильнее, и рука Шейна инстинктивно взметнулась вверх, сжимая запястье Ильи — не отталкивая, а просто цепляясь, нуждаясь в чем-то твердом, пока тело привыкало. Илья снова замер, на мгновение прижавшись лбом к грудине Шейна, будто сама эта неподвижность стоила ему колоссальных усилий. — Слишком? — спросил он, не отрываясь от его кожи. Шейн покачал головой, часто дыша. — Не останавливайся. Пожалуйста. Илья выдохнул — его дыхание обожгло грудь Шейна — и снова начал двигаться: его пальцы мягко имитировали толчки, разводя и растягивая его с терпением, граничащим с благоговением. Каждый раз, когда Шейн напрягался, свободная рука Ильи скользила вверх, лаская ребра, грудь, изгиб шеи, давая опору, успокаивая, напоминая, что он в безопасности — даже когда его так бережно разбирают на части, что это причиняет почти физическую боль. К тому времени, как Илья ввел три пальца и начал двигать ими в медленном, мерном ритме, Шейна уже била дрожь. Смазка обильно текла на его собственный живот, а каждый вдох выходил рваным и отчаянным. Он чувствовал, как раскрывается, как уступает; жжение давно расплавилось, превратившись в нечто горячее, текучее и жаждущее большего. Илья поцеловал его внутреннюю сторону бедра, а затем снова поднял взгляд — его глаза были темными и мерцали чем-то похожим на благоговейный трепет. — Ты такой, блядь, узкий, — прошептал он сорванным голосом. — И ты всё равно впускаешь меня. Шейн издал беспомощный звук — наполовину стон, наполовину всхлип — и потянул Илью за волосы вверх, пока их губы не столкнулись в поцелуе. Он был готов. Ни к чему в жизни он не был готов так сильно, как к этому. — Ты всё еще можешь сказать мне «нет». — Пожалуйста, — прошептал он. — Не спрашивай меня больше. Илья издал низкий звук в горле, который Шейн скорее почувствовал, чем услышал. Затем он снова поцеловал его — медленно и сокрушительно — и устроился между бедрами Шейна. Илья замер на мгновение, придавливая коленями матрас по обе стороны от бедер Шейна; тяжесть его взгляда медленно скользила по каждому дюйму обнаженной кожи. Шейн ощущал этот взгляд как физическое прикосновение — то, как Илья смотрел на него, раскинутого, пылающего и уже дрожащего. Затем Илья склонился, упершись предплечьем рядом с головой Шейна, и приник губами к его уху. Его дыхание было горячим, а голос — низким, грубым и интимным. — Я знаю, каким хорошим мальчиком ты способен быть. Для меня, — прошептал он, и эти слова мгновенно впитались в кровь Шейна. — Можешь? Сердце Шейна ударилось о ребра так сильно, что он был уверен: Илья это чувствует. Жар залил его лицо, шею, кончики ушей. С ним никогда так не разговаривали — тихо, уверенно, грязно в самой нежной из возможных манер. Стыд обжигал, резкий и мгновенный, но от этого стыда его член лишь сильнее дернулся у живота, продолжая истекать смазкой. Он не знал, куда деть руки, что делать с голосом, как реагировать на то, что собственное тело так полно его предает. Он сглотнул; звук показался ему оглушительным. — Д-да, — выдавил он, и его голос сорвался на единственном слоге. А затем, потому что это обращение всплыло само собой, неудержимо, потому что какая-то отчаянная, послушная часть его существа жаждала отдать Илье всё: — Да, я могу быть для вас хорошим мальчиком... капитан. Эффект был мгновенным. Илья над ним замер. Тяжелый выдох вырвался из его груди — почти смешок, но более темный, хриплый. — Твою мать, — пробормотал он надтреснуто, почти не веря своим ушам. Его пальцы впились в бедро Шейна — достаточно сильно, чтобы оставить синяк. Когда он заговорил снова, его голос упал еще ниже, в нем прорезался голод, от которого у Шейна всё перевернулось внутри. — Ты будешь не просто хорошим мальчиком, Шейн. Ты будешь хорошей маленькой шлюхой. Моей хорошей маленькой шлюхой. Ты примешь всё, что я тебе дам, и еще поблагодаришь меня за это, понял? Лицо Шейна вспыхнуло жарче, чем он считал возможным. Слова ложились как искры на сухой трут — унизительные, грязные и настолько возбуждающие, что его член ощутимо начал пульсировать. С ним никогда так не говорили. Он не знал, как отвечать, как подыгрывать, как быть кем-то, кроме неуклюжего, ошеломленного мальчишки. Его рот открывался и закрывался, но он не мог подобрать слов. Всё, что он мог — это лежать, раскрасневшийся и дрожащий, с сердцем, которое колотилось так громко, что, казалось, весь город его слышит. — Я... я не... — он запнулся, смущенный собственной неловкостью и тем, как сильно он хотел стать именно тем, кого описывал Илья, в то время как от стыда перехватывало горло. — Я не знаю, как... у меня никогда не было... Губы Ильи снова коснулись пылающего уха, на этот раз мягче, но не менее властно. — Тебе не нужно знать как, — пробормотал он. — Тебе нужно просто позволить мне показать. Он отстранился ровно настолько, чтобы в последний раз посмотреть на Шейна: на его разбитый румянец, на то, как слишком быстро вздымается его грудь, и на то, как его бедра сами собой раскрылись еще шире, чего он даже не заметил. Затем Илья спустился ниже по кровати, его широкие плечи устроились между разведенных ног Шейна. Его ладони, горячие и уверенные, скользнули под бедра Шейна и развели их еще шире, полностью раскрывая его. У Шейна перехватило дыхание. Илья один раз взглянул на него снизу вверх — его глаза были темными и сосредоточенными — и опустил голову. Первое медленное, влажное прикосновение его языка ко входу вырвало у Шейна надломленный стон. Никаких колебаний, никаких заигрываний — Илья просто плашмя прошелся языком по всей длине, от самого входа до основания яичек и обратно, пробуя его на вкус с таким видом, будто имел на это полное право. Бедра Шейна дернулись. Его руки сами собой взметнулись к голове Ильи, пальцы судорожно впились в мягкие пряди прежде, чем он успел себя остановить. Илья издал низкий горловой звук, вибрация от которого прошила позвоночник Шейна насквозь. Он лизнул снова, медленнее, очерчивая кончиком языка сжатое кольцо мышц, а затем прижался к нему, лишь слегка, лишь настолько, чтобы Шейн выгнулся всем телом, полностью оторвав спину от матраса. — О господи... — слова вырвались на вдохе, то ли молитва, то ли проклятие. Его бедра дрожали, прижимаясь к плечам Ильи. Ощущение было ошеломляющим: влажный жар, легкая колкость щетины на чувствительной коже, сама интимность того, что губы Ильи были там, поглощая его, смакуя каждую каплю. Стыд и наслаждение столкнулись так яростно, что Шейн больше не мог их различить. Всё, что он осознавал — это то, как смазка течет по его животу, как пульсирует нетронутый член, и как каждое грязное движение языка Ильи заставляет его одновременно хотеть рыдать и умолять. Илья отстранился лишь настолько, чтобы заговорить; его голос, низкий и хриплый, опалил внутреннюю сторону бедра Шейна. — Вот так, — пробормотал он, запечатлев мягкий поцелуй с разомкнутыми губами прямо у входа. — Дай мне тебя услышать. Ты же хороший мальчик. Затем он вернулся, на этот раз глубже; его язык имитировал толчки — медленные, неумолимые, в то время как руки продолжали удерживать бедра Шейна широко разведенными и дрожащими. Шейн никогда в жизни не был так готов к чему-либо. Илья оторвался от него, напоследок медленно и осознанно проведя языком по коже, отчего Шейн содрогнулся. Он медленно выпрямился, поднимаясь на колени между бедрами Шейна; его движения были осознанными, почти благоговейными. Тусклый свет выхватывал блеск пота на его плечах, жесткую линию живота и тяжелую, налившуюся кровью длину его члена — полностью вставшего и прижатого к животу. Мгновение он просто смотрел на Шейна сверху вниз: на то, как судорожно вздымается его грудь, на румянец, разлившийся до самых ключиц, на то, как его вход всё еще блестел — раскрытый и жаждущий. Затем Илья обхватил свой член рукой и сделал одно медленное, ленивое движение вверх-вниз, не сводя глаз с лица Шейна. Он коснулся тяжелой, влажной головкой члена Шейна — один раз, второй; этот влажный звук в тишине комнаты казался непристойным. — Я сам не понимаю, как, черт возьми, мне удавалось сдерживаться, — произнес Илья низким, грубым голосом, словно удивляясь самому себе. Он снова коснулся его, позволяя скользким головкам соприкоснуться. — С той самой секунды, как ты вошел в ту квартиру и посмотрел на меня так, будто уже знал все мои трещины. С того первого раза, когда я увидел тебя на катке и захотел разложить прямо там, под светом прожекторов. С той ночи, когда я выбрал тебя и пообещал себе, что выдержу год, не прикасаясь к тебе пальцем, — еще одно медленное касание, еще одно скольжение горячей кожи по горячей коже. — Я месяцами умирал от желания взять тебя, Шейн. Месяцами. Лицо Шейна пылало. Слова Ильи падали в самую глубину его существа, вскрывая нечто сырое и болезненное; стыд и жажда сплелись так туго, что стало трудно дышать. Илья подался вперед, упершись одной рукой рядом с головой Шейна, а другой направляя свой член ниже. Тупая, скользкая головка мазнула по входу — раз, другой, дразня, описывая круги, надавливая ровно настолько, чтобы заставить кольцо мышц отчаянно трепетать, но не входя внутрь. Бедра Шейна неистово тряслись. Каждое малейшее движение Ильи высекало искры, прошивавшие позвоночник, удерживая его на самой грани обладания. Голос Ильи сорвался на рычание у самого уха Шейна: — Чувствуешь это? — прошептал он, выписывая плотные, намеренные круги головкой. — Вот настолько сильно я хочу тебя. Мне следовало нагнуть тебя в первую же нашу встречу. Следовало трахнуть тебя в том коридоре в ночь, когда я тебя выбрал. Вместо этого я ждал, как какой-то идиот... и теперь ты примешь в себя каждый мой сантиметр, понял? Вход Шейна беспомощно сжался вокруг пустоты. У него вырвался надломленный стон. Он был настолько влажным, настолько раскрытым и пустым, что это дразнящее давление члена Ильи казалось пыткой. Бедра Ильи качнулись вперед еще на долю дюйма. Головка наконец зацепилась, настойчиво надавливая на тугое кольцо мышц, начиная растягивать его... Резкий, злобный стук разорвал воздух. Три тяжелых, уверенных удара в дверь квартиры. Звук ударил под дых, как кулак. Илья мгновенно замер, каждая его мышца окаменела. Его член сильно дернулся у входа Шейна; широкая головка уже наполовину вошла в него — обжигая, дразня, так близко, что это было невыносимо. А затем сквозь дерево донесся голос Мерсера — спокойный, размеренный и ледяной: — Розанов! Открой дверь. Слова повисли в тяжелой тишине, разрезая жар между ними. Шейн судорожно вдохнул, сердце забилось о ребра так сильно, что стало больно. Он всё еще чувствовал тупое давление члена Ильи прямо там, настойчиво подталкивающее вход, обещание полного обладания... и теперь Мерсер, стоящий прямо за дверью, в нескольких шагах. Илья не шевелился. Он уронил голову на плечо Шейна, издав тяжелый, полный ярости и разочарования выдох, который прозвучал почти болезненно. Его бедра сделали одно крошечное, непроизвольное движение вперед, продвигаясь лишь на долю глубже, словно его тело физически отказывалось принимать это вмешательство. Снова стук. Громче. Нетерпеливее. — Розанов! Я знаю, что ты там.