Последний сезон

— Розанов! Я знаю, что ты там. Слова полоснули по комнате, словно лезвие по голой коже. Илья над ним замер, каждая мышца окаменела. Его тяжелый член уже наполовину вошел в Шейна; широкая головка растягивала его, обжигая и пульсируя. Одно мимолетное движение — и он войдет в него до самого основания. Вход Шейна жадно и влажно трепетал вокруг этого давления; бедра были бесстыдно разведены вокруг талии Ильи. Лицо Ильи исказилось от ярости. Его челюсти сжались с отчетливым щелчком. Темные глаза, всего секунду назад горевшие голодом, стали плоскими и убийственными. Рука, упиравшаяся в матрас рядом с головой Шейна, сжалась в кулак так сильно, что затрещали простыни. Шейн чувствовал, как по телу Ильи проходит волна яростного напряжения, отчего его член, застрявший внутри, сильно дернулся, отказываясь выходить хотя бы на дюйм. Голос Ильи прозвучал низко, ядовито и достаточно громко, чтобы его услышали за дверью: — Ты пиздец, как прав, Мерсер. Ты нам мешаешь. Проваливай на хер от моей двери! Ответом послужила тяжелая пауза. Затем сквозь дерево просочился спокойный, почти скучающий голос Мерсера: — Кончай этот цирк, Розанов. Открой дверь. Стук возобновился — тяжелее, резче; каждый удар сотрясал дверную коробку, напоминая выстрелы. Взгляд Ильи упал на лицо Шейна. В это мгновение Шейн увидел в нем всё: ярость, ненависть и тот самый первобытный, собственнический голод, который отказывался позволить кому-то украсть этот момент. Дыхание Ильи стало частым и поверхностным. Вздулась вена на шее. Его бедра всё так же были прижаты вперед, член глубоко внутри обжигал и растягивал, не желая отступать. Сердце Шейна колотилось так неистово, что он почувствовал во рту вкус металла. Ужас и стыд накрыли его с головой: Мерсер был совсем рядом, их разделяло всего несколько дюймов дерева. Любой в коридоре мог услышать этот стук, этот рык в голосе Ильи и понять, что именно здесь происходит. Унижение жгло, горячее и тошнотворное. Он всё еще лежал раскрытый, истекающий смазкой, жадно сжимая широкую головку члена Ильи, словно его тело не понимало опасности. Но под слоем стыда вспыхнуло нечто более темное и извращенное: всплеск возбуждения, настолько острый, что его собственный член болезненно запульсировал у живота. Риск сделал всё в десять раз сильнее. Мысль о том, что Мерсер может слышать каждый звук, бросила новую волну жара прямо в нутро. Илья не предупреждал. Он не спрашивал. Он просто сильнее вцепился в бедро Шейна — пальцы впились так, что наверняка останутся синяки, — и обрушился вперед одним брутальным, беспощадным толчком. Шейн не выдержал. Из его горла вырвался хриплый стон — громкий и беспомощный, слишком громкий для притихшей квартиры. Внезапное растяжение было сокрушительным; ослепительное наслаждение и боль взорвались одновременно, когда Илья вошел в него до упора одним диким движением. Шейн резко выгнулся на кровати, его ногти полоснули по плечам Ильи до крови. Он чувствовал каждый дюйм толщины, каждую вену — ту жестокую наполненность, которая не оставляла места ни для чего другого. Илья не дал ему времени привыкнуть. — Ты разве его не слышал? — прорычал он Шейну в самое ухо — его голос был низким и грязным, когда он начал трахать его без промедления, глубоко и карающе. — Он прямо за дверью. А я всё еще в тебе по самые яйца. Глаза Шейна широко распахнулись. Еще один надломленный крик вырвался из его горла, когда Илья оттянулся назад и снова вошел в него, еще сильнее, задавая беспощадный ритм, от которого кровать начала биться о стену. Влажные, непристойные шлепки плоти о плоть наполнили квартиру, заглушая стук в дверь. Голос Мерсера прозвучал снова, на этот раз резче: — Открой гребаную дверь, Розанов. Я не уйду. Илья коротко и злобно рассмеялся. Он подтянул ногу Шейна выше, раскрывая его еще сильнее, и начал вбиваться в него еще яростнее, направляя каждый толчок так, чтобы проезжаться прямо по простате. — Слышишь, Шейн? — прорычал он, обжигая ухо горячим дыханием. — Он стоит прямо там. А я продолжаю трахать тебя. Пусть слышит, как громко ты стонешь подо мной. Пусть знает, кому ты принадлежишь. Стыд затопил Шейна, как кислота. Слезы обожгли уголки глаз, пока его член продолжал истекать смазкой между их телами — он был тверже, чем когда-либо. Мысль о том, что Мерсер слышит каждый влажный толчок, каждый отчаянный звук, заставляла его вход судорожно сжиматься вокруг члена Ильи. Илья почувствовал это и застонал. — Блять, тебе это нравится, да? — он обхватил большой ладонью истекающий член Шейна и начал грубо дрочить его в такт своим движениям. — Когда тебя берут под этот стук в дверь, а ты всё равно течешь. Тебе нравится быть моей отчаянной маленькой подстилкой, так ведь? Шейн не мог говорить. Всё, что он мог — это издавать надломленные всхлипы, пока Илья беспощадно вбивался в него; изголовье кровати билось о стену в грязном ритме, который наверняка был слышен во всем коридоре. Стук стал неистовым. — Открой гребаную дверь! — крикнул Мерсер. Илья вошел до самого конца и провернулся внутри, заставив Шейна вскрикнуть так громко, что звук наверняка долетел до адресата. — Тогда стой там и слушай, жалкий кусок дерьма! — выкрикнул он, чтобы Мерсер слышал каждое слово. — Слушай, какой он послушный в моих руках. Слушай, как он рыдает на моем члене. Он мой, Мерсер. Он всегда был моим! Сознание Шейна раскололось. Ужас, стыд и ослепляющее наслаждение сплелись так туго, что он перестал понимать, где кончается одно и начинается другое. Тело полностью предало его: вход трепетал и сжимался вокруг терзающего его члена, его собственный член дико пульсировал в кулаке Ильи, а стоны становились всё громче и бесстыднее с каждым брутальным толчком. Он был на самом краю — так близко, что было больно. Илья это чувствовал. Он приник к нему, прикусывая ухо Шейна и продолжая трахать его еще сильнее, неумолимо и беспощадно. — Давай, малыш, — прошептал он, темно и грязно. — Пусть он слышит, как ты кончаешь на моем члене. Затем стук прекратился. Три секунды ужасающей тишины. А затем — безошибочный звук ключа, скользящего в замочную скважину. Дверь открылась. Мерсер вошел внутрь. Дверь за ним закрылась с мягким, финальным щелчком, который разрезал воздух комнаты, словно лезвие. Илья не вышел из него. Он не мог. Его тяжелый, пульсирующий член оставался похороненным до самого основания внутри Шейна, растягивая его до предела; широкая головка сильно давила на простату. Вход Шейна судорожно сжался вокруг этого вторжения — влажно и трепетно; тело всё еще жаждало обладания, даже когда по венам ударил ледяной ужас. Мерсер стоял там, покручивая ключи на пальце, и его взгляд медленно скользил по этой грязной сцене: лоснящаяся от пота спина Ильи, широко разведенные и дрожащие ноги Шейна, непристойный блеск смазки и предэякулята, размазанных между их телами там, где они слились воедино. Медленная, довольная улыбка изогнула губы Мерсера. — Ну что ж, — произнес он низким, бархатисто-грубым голосом. — Посмотрите на себя. По самые яйца в своем маленьком новичке, пока я стучусь как джентльмен. В ту же секунду, как голос Мерсера прозвучал в комнате, тело Шейна окончательно его предало. Его член, к которому никто не прикасался, резко дернулся, и он кончил — внезапно, яростно, унизительно. Густые струи семени выплеснулись из него горячими, беспомощными толчками, пачкая его собственный живот и грудь, в то время как вход дико спазмировал вокруг члена Ильи. Надломленный, исполненный стыда вскрик вырвался из его горла — громкий и необузданный; он выгнулся так сильно, что плечи оторвались от матраса. Оргазм прошил его насквозь от чистого шока: от того, что их поймали, от риска, от осознания того, что Мерсер смотрит — и он ничего не может сделать, чтобы это прекратить. Илья чувствовал каждый импульс, каждое сжатие, каждый влажный трепет стенок Шейна, выжимающих его. Его собственный член яростно пульсировал в этой тесной тесноте, но он не отстранился. Он оставался глубоко внутри; его бедра сделали одно медленное, собственническое движение, выдавив еще одну слабую порцию семени из дергающегося члена Шейна. — Блять, — прорычал Илья; голос был сорван от ярости и темного удовлетворения. Его пальцы впились в бедра Шейна до синяков, удерживая его насаженным на себя, не позволяя ни единому дюйму покинуть это тело. Мерсер наблюдал за всем этим с холодным, хищным интересом. Он поднял телефон, коснулся экрана, и затвор щелкнул дважды — быстро, безжалостно. Щелк. Шелк. — Идеально, — пробормотал он. — На этот раз вы оба в кадре. Куда лучше того снимка через зеркало, который я сделал. Шейна всё еще била дрожь от отголосков оргазма; семя остывало на его коже, а мышцы беспомощно сжимались вокруг неподвижной плоти Ильи. Слезы чистого стыда обжигали глаза, но его член в последний раз дернулся, истекая еще сильнее. Голос Ильи стал смертоносным: — Проваливай на хер, пока я не перегрыз тебе глотку. Мерсер не шелохнулся. Он убрал телефон в карман, оставаясь спокойным, как и всегда. — Нет. Я слишком долго этого ждал. Он прислонился к закрытой двери, скрестив руки на груди; его взгляд метался между ними, задерживаясь на том, как член Ильи всё еще оставался в Шейне по самые яйца, на пятнах семени на животе Шейна и на том, как тот не может перестать дрожать. — Я перевелся сюда три месяца назад специально, — сказал Мерсер ровным и холодным голосом. — Я запросил перевод в ту же секунду, как услышал, что ты берешь новичка. Я следил за каждым твоим шагом с тех пор, как приехал. Каждая тренировка. Каждая ночная вылазка на каток. Каждый раз, когда ты думал, что остался с ним наедине. Я знаю твое расписание лучше тебя самого. Его взгляд на Илье стал острее. — А потом появился Шейн. И ты дал трещину. Ты начал касаться его слишком долго, защищать слишком рьяно, смотреть на него так, будто он — единственное, что может тебя сломать. Я видел это в ту ночь, когда ты ослабил ему галстук в коридоре. Я видел, как ты шел за ним до дома и думал, что никто не заметил. Улыбка Мерсера стала уродливой. — Я въехал в этот дом на три этажа ниже в ту же неделю. Я проследил за тобой в ту ночь, когда ты впервые пришел к Шейну. Ты был так сосредоточен на том, чтобы добраться до него, что не услышал, как я проскользнул за тобой. Я стоял в дверях гостиной, пока ты держал его на коленях перед тем зеркалом. Я приблизил зум. Снял оба ваших лица. Снял то, как ты смотрел на него — как на свою собственность. Это то фото, что я тебе прислал. Вы оба. Яснее некуда. Он снова похлопал по карману. — А теперь у меня есть свежие кадры. Ты трахаешь его вживую, пока я стою прямо здесь. Страховка. Вход Шейна снова непроизвольно сжался вокруг члена Ильи. Илья низко застонал; его бедра беспомощно толкнулись глубже, выдавив еще одну каплю из опустошенного члена Шейна. Мерсер, наблюдая за этим, тихо рассмеялся. — Жалкое зрелище. У тебя до сих пор стоит внутри него, даже сейчас. В глазах Ильи была чистая жажда убийства: — Какого хера тебе нужно? — Чтобы тебя здесь не было, — просто ответил Мерсер. — Завтра утром ты отказываешься от него как от своего новичка. Запрашиваешь ему нового наставника. Ты больше никогда к нему не прикоснешься — ни на льду, ни вне его, даже взглядом в раздевалке не удостоишь. Если нарушишь — я разошлю все фото лиге, прессе, его матери, всему гребаному миру. И я позабочусь, чтобы они точно знали, как великий Илья Розанов соблазняет своего двадцатиоднолетнего новичка, находясь под дисквалификацией и запретом на приближение. При этой угрозе член Ильи внутри Шейна яростно дернулся, но голос остался ледяным: — Ты давно это планировал. — Да. — Глаза Мерсера потемнели. — Восемь лет назад ты разрушил мою карьеру в предсезонном матче, который для тебя ничего не значил, а для меня был всем. Ты был злым, рассеянным, неосторожным — а расплачиваться пришлось мне. Они назвали это «неудачным столкновением». Ты сохранил свое место. Я свое потерял. Так что я ждал. Я наблюдал. И теперь ты наконец-то там, где я хотел тебя видеть: внутри мальчишки, которого ты выбрал, и всё твое будущее — в моих руках. Он потянулся к двери. — Двадцать четыре часа. После этого файлы уйдут в рассылку. Мерсер открыл дверь, затем замер на пороге, оглянувшись на них — на Илью, всё еще находящегося глубоко в Шейне, на Шейна, раскрасневшегося, испачканного и дрожащего. — Тебе следовало быть осторожнее с людьми, которые, как ты думал, никогда не смогут до тебя дотянуться. Дверь закрылась. Щелкнул замок. На одно мгновение в квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь их рваным дыханием.