Последний сезон

Дверь закрылась. Щелкнул замок. На одну застывшую секунду в квартире всё осталось ровно так, как оставил Мерсер. Жар. Пот. Рваное дыхание. Влажные, разрушительные последствия того, что зашло слишком далеко, чтобы называться словом «почти». Затем Илья шевельнулся. Не осторожно. Не медленно. Он вышел из Шейна одним рывком — резкое, жесткое движение, от которого Шейн вскрикнул не столько от боли, сколько от внезапной пустоты. Его тело беспомощно сжалось вокруг ничего, всё еще содрогаясь от отголосков оргазма, всё еще раскрытое, слишком остро всё чувствующее. Туда, где был жар, ворвался холод. Секундой позже нахлынул стыд — запоздалый и тошнотворный, словно разуму требовалось время, чтобы осознать то, что тело уже совершило на глазах у другого мужчины. Илья слетел с кровати так быстро, что матрас качнулся. Шейн едва успел приподняться на локтях, а Илья уже был на другом конце комнаты, запустив руку в волосы и потянув их так сильно, что это выглядело болезненно. — Блять. Слово прозвучало тихо, надломленно, почти невнятно. Он резко развернулся и зашагал в обратную сторону. — Блять. Шейн лежал, дыша слишком тяжело; кожа всё еще горела, живот и грудь были липкими, а всё тело застряло в этом странном, ужасном промедлении, когда ощущения остаются мгновенными, а понимание запаздывает. Он знал, что Мерсер вошел. Знал, что Мерсер сделал снимки. Знал, что Мерсер сказал что-то про двадцать четыре часа, смену наставника, файлы, лигу и прессу. Знал, что кончил в ту самую секунду, когда Мерсер их увидел. Но информация никак не укладывалась в голове. Она ударялась и соскальзывала. Конечности казались тяжелыми. Во рту пересохло. Каждая частица его существа была всё еще слишком живой после того, что произошло за две секунды до краха. Илья дошел до кресла у окна, схватил его за спинку и швырнул. Оно врезалось в дальнюю стену с оглушительным треском, от которого Шейн вздрогнул. Еще секунду после этого в комнате стоял звон. Илья замер, стоя вполоборота; его плечи слишком быстро вздымались и опускались, а пальцы сжимались в кулаки, словно он пытался удержаться, чтобы не пробить ими стекло. — Я убью его, — произнес он. Не громко. От этого было только хуже. Он звучал как человек, говорящий сам с собой, а не разыгрывающий ярость на публику. Как человек, констатирующий простейшую истину, потому что его сознание сузилось до одной-единственной мысли, которую он еще мог удерживать. — Я убью его. Затем он сел на край кровати так резко, будто ноги перестали его слушаться, наклонился вперед и обхватил голову руками. Шейн сглотнул. Собственный голос показался ему далеким, когда он наконец заговорил: — Илья. Ответа не было. Вблизи, когда кровать прогнулась под весом Ильи, масштаб разрушения в нем казался больше этой комнаты. Он был обнажен, одежда брошена где-то на полу, на плечах — красные полосы от ногтей Шейна, губы сжаты так сильно, что казались бескровными. Его дыхание так и не выровнялось. Как и та жуткая неподвижность под ним. Шейн приподнялся выше. Тело немедленно запротестовало. Бедра дрожали. Вход всё еще ощущался растянутым, сверхчувствительным и «неправильным». Член опал лишь наполовину, лежа влажным и тяжелым на животе — унизительное напоминание о том, что какая-то предательская, затаенная часть его самого всё еще не осознала катастрофу. Он ненавидел это. Он ненавидел всю эту комнату. Но больше всего он ненавидел то, что Илья выглядел так, будто он уже покинул её. Шейн, не думая, потянулся и слегка коснулся ладонью голого плеча Ильи. Реакция последовала мгновенно. Илья отпрянул так, словно прикосновение его обожгло. — Не трогай меня. Слова вырвались слишком резко, слишком быстро, почти как лай. Шейн замер. На одну жестокую секунду тишина после этих слов стала громче, чем удар кресла о стену. Илья посмотрел на него — посмотрел по-настоящему, — и то, что он увидел на лице Шейна, заставило что-то дрогнуть в его собственном. Холод не исчез. Он просто изменился. Он не был направлен на Шейна. Не совсем. Просто ему больше некуда было деться, чтобы не стать чем-то похуже. — Я не хотел... — Он замолчал, провел рукой по губам, затем произнес более ровно: — Не надо. Шейн медленно убрал руку. Горло сдавило. — Хорошо. Илья отвел взгляд первым. Теперь комната казалась уничтоженной в смыслах, не имеющих отношения к сломанному креслу. Постельное белье скомкано. Джинсы Шейна наполовину свисали с матраса. Футболка Ильи валялась на полу возле тумбочки. Вскрытая упаковка от неиспользованного презерватива лежала под лампой, выглядя непристойно. Каждый предмет на виду казался уликой. Илья снова встал и подошел к комоду. Он рывком открыл ящик, не нашел там ничего нужного, захлопнул его слишком сильно и обернулся. — Одевайся. Слова были тихими. Контролируемыми. И от этого контроля было только хуже. Шейн уставился на него: — Что? — Одевайся. Шейн не шелохнулся. Всего несколько минут назад фраза «Я хочу, чтобы ты меня трахнул» казалась самым безрассудным поступком в его жизни. Теперь даже дыхание давалось с трудом. — Ты ведь это не серьезно. Илья коротко рассмеялся. Это был уродливый, сухой смех, в котором не было ни капли веселья. — Думаешь, нет? — Он только что вошел сюда, сделал снимки, угрожал нам обоим, и твой ответ — «одевайся»? — Мой ответ, — сказал Илья, и на этот раз контроль треснул, пропуская наружу нечто сырое и болезненное, — в том, что он получил именно то, за чем пришел. Пульс Шейна подскочил. Комната теперь, казалось, кренилась в ином направлении. И дело было не в сексе. И не в шоке. А в простом осознании того, что Илья перешел от ярости к стратегии меньше чем за минуту, и эта стратегия, судя по всему, означала — обрубить все концы прежде, чем Шейн вообще успеет осознать, что между ними что-то было. — Он не может это решать, — сказал Шейн. Илья посмотрел на него с какой-то изнуренной яростью. — Он уже решил. — Нет. — Да. Ответ последовал незамедлительно и был беспощаден. Шейн сел ровнее, несмотря на то, как ныло всё тело. — И это всё? Он заходит, делает снимок, говорит «прыгай», и ты просто... — Он замолчал, потому что продолжение фразы было бы слишком обнаженным даже сейчас. Ты просто прекращаешь. Просто оставляешь меня здесь. Просто снова превращаешься в лед. Челюсти Ильи сжались. — Я пытаюсь не сделать еще хуже. Слова прозвучали скверно, потому что Шейн внезапно понял: в представлении Ильи это, вероятно, и было сдержанностью. Наверное, именно так для него выглядела попытка удержать себя от того сценария, который закончился бы сломанными костями, кровью на полу или и тем, и другим сразу. Шейн опустил ноги на ковер и встал. В первую секунду колени подвели его. Он ухватился за край матраса и возненавидел себя за то, что Илья это заметил. Еще больше он возненавидел этот импульсивный порыв в теле Ильи — тот дернулся к нему, прежде чем силой заставить себя замереть. — Я вообще не понимаю, что только что произошло, — произнес Шейн. — Нет, понимаешь. — Нет! — отрезал Шейн. — Обрывки. Я знаю, что был с тобой в постели. Знаю, что он смотрел. Знаю, что он делал фото. Знаю, что ты ведешь себя так, будто эта комната только что превратилась в место преступления, и от этого я чувствую себя... — Он замолчал и на секунду сильно прижал ладонь к губам. — Господи Иисусе. Илья промолчал. Этого молчания было более чем достаточно. Шейн нагнулся, поднял свою футболку, но так и остался стоять, просто сжимая её в руках, не надевая. Всё его тело до сих пор ощущалось «неправильным». Слишком открытым. Слишком беззащитным. Простое прикосновение ткани к пальцам заставило его снова остро почувствовать собственную кожу, осознать то, что почти случилось, — осознать, как близко он был к получению желаемого и как грубо это желание вывернули наизнанку. — Илья. На этот раз Илья посмотрел на него. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? На секунду на его лице промелькнуло нечто совершенно беззащитное. А затем исчезло. — Я хочу, чтобы ты ушел домой. Эта фраза хлестнула Шейна, как пощечина. — Ну еще бы. — Тебя не должно быть здесь, если он решит вернуться. — А ты, значит, должен быть? Губы Ильи сжались в тонкую линию. — Это моя проблема. Гнев, который до этого пытался оформиться в груди Шейна, наконец обрел четкие очертания. — Нет, — сказал он. — Ты всегда так делаешь. Берешь то, что происходит с нами обоими, и решаешь, что это принадлежит только тебе. Глаза Ильи потемнели. — Шейн. — Нет, — это слово вырвалось быстрее и громче, чем Шейн планировал. Ему было плевать. — Нет. Ты не имеешь права отгораживаться от меня сейчас только потому, что всё стало херово. Всё стало таковым в ту секунду, когда он открыл дверь. Илья вздрогнул. Едва заметно. Но это было. По-настоящему. Шейн увидел это и возненавидел то, что это причинило ему больше боли, чем если бы Илья просто окончательно заледенел. — Я знаю, — тихо произнес Илья. Эта извиняющаяся интонация заставила Шейна почувствовать себя еще хуже. Он натянул футболку через голову с большим усилием, чем требовалось, затем нагнулся за джинсами. Пальцы не слушались, когда он пытался застегнуть молнию. Он продолжал возиться, потому что сознание всё еще не могло выстроить последовательность событий, и с каждой секундой всё происходящее казалось всё более унизительным. К тому времени, как он оделся, Илья снова отошел к окну и уперся обеими руками в подоконник, словно городу внизу требовалось его физическое усилие, чтобы не разлететься вдребезги. Он не обернулся, когда сказал: — Не открывай дверь, если он постучит. Шейн замер. — Мерсер? — Да. — Он уже получил то, что хотел. — Нет, — сказал Илья. Ответ последовал слишком быстро. Шейн посмотрел на его спину. — Тогда чего же он хочет? Илья молчал так долго, что правда стала очевидной еще до того, как он заговорил. — Большего. Это было единственное честное слово в комнате. Шейн стоял там; футболка слегка прилипла к коже, во рту все еще горчил вкус стыда. Он понял с ясностью настолько острой, что она почти придала ему сил: ничего более чистого и внятного он от Ильи сегодня не добьется. Ни объяснений. Ни утешения. Ни правды в той форме, которую он смог бы вынести. Только попытки минимизировать ущерб. Только контроль. Только те самые модели поведения, которые уже и так разрушили слишком многое между ними. Поэтому он произнес очень ровно: — Ладно. Илья обернулся. Шейн не отвел взгляда. — Я ухожу, — сказал он. — Но не потому, что ты мне так велел. Шейн вышел прежде, чем Илья успел что-то добавить. В коридоре было холоднее, чем в квартире, но это не помогло прояснить мысли. Кожа все еще ощущалась «неправильной». Слишком натянутой. Слишком чувствительной. Его тело все еще несло в себе призрак всего, что произошло в той комнате: тот жар, тот стыд, то грубое вмешательство; то, как быстро желание превратилось в унижение, — разум все еще не поспевал за событиями. На секунду он замер у двери Ильи, сжав кулак, дыша слишком тяжело, не в силах сдвинуться с места. Затем он пошел. Не к лифту. Домой. Это была первая осознанная мысль. Не потому, что дом означал безопасность — сейчас ничто не казалось безопасным. Но дом означал стены, дверь, замок; место, где он мог бы присесть на пять минут и заставить эту ночь обрести хоть какую-то форму, с которой его мозг смог бы совладать. Поездка в лифте прошла как в тумане. Вестибюль промелькнул мимо — полированный камень, стекло и дорогая, приглушенная тишина. Он почти ничего не видел. К тому времени, как он вышел на улицу, воздух ударил его — резкий, холодный, колючий. Поездку в такси он потом вспоминал лишь обрывками. Город, пролетающий мимо ломаными лентами огней. Собственное отражение в темном окне — бледное, ошеломленное и выглядящее моложе, чем ему хотелось бы. Ладонь, плотно прижатая к бедру, словно это давление могло удержать его от распада. И невыносимый факт собственного тела, медленно остывающего после того, как его силой вырвали из момента, где оно не хотело останавливаться. К тому времени, как он добрался до своего дома, пульс выровнялся ровно настолько, чтобы всё остальное начало до него доходить. Мерсер. Снимки. Завтрашнее утро. Откажись от него как от своего новичка. Запроси другого. Никогда больше к нему не прикасайся. Мысль о том, чтобы зайти в свою квартиру и остаться наедине с этими словами, казалась невыносимой. Поэтому, когда лифт доехал до семнадцатого этажа и открылся в знакомый коридор с бледным ковролином и приглушенным светом, Шейн не повернул к своей двери. Он повернул к двери Мерсера. Разумеется. Потому что Мерсер был здесь. Мерсер был реален. Мерсер был единственным человеком во всем этом хаосе, который действительно вслух сказал, чего он хочет. Уродливо, жестоко — но, по крайней мере, прямо. Илья же провел половину ночи, ведя себя так, будто комната в огне, а потом пытался вытолкать оттуда Шейна, прежде чем тот успеет разглядеть форму этого пламени. Шейн остановился перед дверью Мерсера и простоял так секунду, затем другую. В голове всё еще звучал стук кровати о стену. Всё еще слышался голос Мерсера из дверного проема. Всё еще ощущался тот тошнотворный, унизительный спазм собственного оргазма, пронзивший его в ту секунду, когда Мерсер вошел и увидел всё. Его мутило. Затем он постучал. Никто не ответил. Он постучал снова, сильнее. На этот раз шаги пересекли квартиру почти мгновенно. Дверь открылась. Мерсер выглядел лучше, чем в квартире Ильи, хотя это мало о чем говорило. Рассеченную губу промыли, но в одном углу она всё еще заметно разошлась. Один глаз постепенно заплывал, синяк наливался под кожей пурпурным и синим. Он переоделся. Темная футболка. Свободные черные штаны. Босые ноги на полу. Волосы выглядели слегка влажными, будто он недавно принял душ. Секунду оба молчали. Затем взгляд Мерсера скользнул по лицу Шейна и стал острее. — Выглядишь паршиво. Фраза должна была прозвучать издевкой. Но не прозвучала. И это почему-то разозлило Шейна еще сильнее. — Можно войти? Мерсер тут же отступил в сторону. Шейн вошел. Квартира Мерсера ничем не напоминала квартиру Ильи. Это поразило его мгновенно. Она была меньше, да, но при этом — беспорядочнее в каком-то человеческом смысле. Стакан на кофейном столике. Наполовину раскрытая книга на подлокотнике дивана. Толстовка, брошенная на стул. Никакой грязи, никакого хаоса — просто свидетельства того, что здесь живет человек, которому не нужно стирать следы своего пребывания в комнате. Дверь за ним захлопнулась. Шейн обернулся. Мерсер остался стоять у входа, всё еще легко касаясь ладонью ручки, и ждал. Он не нависал. Но и не притворялся, будто не понимает, зачем Шейн пришел. Шейн посмотрел на синяк под его глазом, затем на рассеченную губу, и снова поднял взгляд. — Зачем ты это делаешь? Мерсер не стал разыгрывать дурака. Он не спросил «что ты имеешь в виду?». Не спросил «делаю что?». Он лишь долго смотрел на Шейна, а затем медленно пересек комнату, остановившись у спинки дивана и сохраняя между ними подчеркнутую дистанцию. — Сядь, — сказал он. — Тебя качает. Шейн ненавидел его за то, что тот был прав. Он всё равно сел, потому что ноги начали ощущаться как нечто отдельное от остального тела. Диван просел под его весом. Мерсер постоял еще секунду, затем сел в кресло напротив, положив предплечья на колени. Какое-то время в комнате стояла тишина. Затем Шейн спросил: — Почему? Мерсер глубоко вздохнул. — Это никогда не касалось лично тебя. Этот ответ сразу прозвучал неправильно. Шейн уставился на него: — Это не делает ситуацию лучше. — Я знаю. — Ты меня фотографировал. — Да. — Ты меня использовал. Мерсер выдержал его взгляд. — Да. Эта прямота выбила почву у Шейна из-под ног. С ней было почти проще совладать, чем с ложью, и от этого всё происходящее казалось еще грязнее. Он первым отвел взгляд в сторону неяркой лампы у книжного шкафа. — Господи Иисусе. Голос Мерсера оставался ровным. — Если я попытаюсь это смягчить, всё будет звучать чище, чем есть на самом деле, а здесь нет ничего чистого, — пауза. — Ты оказался единственным путем, который позволил до него добраться. Шейн коротко рассмеялся — без капли веселья. Смех вышел надломленным. — Значит, я — просто рычаг давления. Мерсер даже не вздрогнул. — Да. Комната будто сузилась вокруг этого слова. Шейн откинулся на спинку дивана и на секунду закрыл глаза — держать их открытыми стоило слишком больших усилий. Когда он снова их открыл, Мерсер всё еще наблюдал за ним с тем же самым бесящим спокойствием. — Ты говорил, что это никак не направлено против меня. — Так и есть. — Ощущается это, блять, именно как «против меня». Впервые что-то в выражении лица Мерсера изменилось. Не совсем вина. Что-то ближе к узнаванию. — Ты просто оказался тем единственным, рядом с кем он не способен сохранять рассудок, — тихо произнес он. — Это сделало тебя опасным для него. И это же сделало тебя полезным для меня. От этой честности Шейна замутило. Он прижал руку к губам, потом снова опустил её. — Почему именно он? Рассеченная губа Мерсера дрогнула. Это не было улыбкой. Это было чем-то старым и жестким. — Потому что восемь лет назад он разрушил то, о чем ему больше никогда не пришлось вспоминать, а мне приходилось думать об этом каждый божий день после, — он слегка поерзал в кресле. — Потому что такие люди, как Илья, идут по миру с уверенностью, что нанесенный ими ущерб становится несущественным в ту самую секунду, когда они решают, что у них «не было таких намерений». Теперь Шейн отчетливо слышал горечь в его голосе. Контролируемую. Настолько глубокую, что она казалась вечной. Мерсер продолжил: — И потому что, как только я оказался здесь, я увидел, как он на тебя смотрит, и понял, что мне не нужно выдумывать уязвимое место. Оно у него уже было. У Шейна перехватило горло. Он вспомнил Илью в той квартире — как он мерился шагами по комнате, как бросил «Я убью его», словно эта фраза вырвалась из чего-то более глубокого, чем разум. Он ненавидел себя за то, что даже сейчас, сидя здесь, в квартире Мерсера, когда всё было разложено по полочкам еще более уродливым языком, чем прежде, какая-то его часть всё равно отзывалась на это воспоминание не только страхом. Мерсер заметил, как тень эмоции промелькнула на его лице. Его голос смягчился на полтона. — Я не прошу тебя меня любить. — И правильно. — Я говорю тебе правду просто потому, что больше никто в этой ситуации этого не сделает. Это тоже попало в цель. Потому что, скорее всего, так оно и было. Потому что Илья, несмотря на все свои моменты пугающей откровенности, всё равно превращал правду в молчание, стоило только дневному свету коснуться её. Шейн какое-то время сверлил взглядом ковер. Затем спросил: — Ты сказал, что фото не утекут. — Не утекут. — И как я должен в это поверить? Мерсер долго смотрел на него, прежде чем ответить. — Никак. — Еще одна пауза. — Ты просто должен понять: мне не нужно разрушать твою жизнь, чтобы получить от него то, что мне нужно. Внутри у Шейна всё похолодело. — И что же тебе от него нужно? Взгляд Мерсера оставался твердым. — Дистанция. Между ним и тобой. Фраза повисла в воздухе с ужасающей простотой. У Шейна пересохло во рту. — И это всё? — Нет. — Мерсер наконец откинулся на спинку, перекинув руку через край кресла. — То, чего я хочу, и то, что осуществимо — не всегда одно и то же. Реплика была настолько взвешенной, что лишь через секунду в ней прорезались зубы. Шейн нахмурился. — Что это значит? — Это значит вот что. — Мерсер обвел жестом пространство между ними, затем указал на стену, на коридор за ней, на эту ночь, которая уже окончательно прогнила. — Сегодня я получил именно то, что мне было нужно. Доказательство. Рычаг. Черту на песке, которую он не сможет переступить без последствий. — И условия сделки... Мерсер кивнул. — Да. Шейн уже слышал эти слова в голове еще до того, как Мерсер их произнес. — Смена наставника, — сказал Мерсер. — Он отказывается от тебя. Тебе дают другого куратора. Ему — другого новичка. Публично всё выглядит пристойно. В частном же порядке это ставит точку в единственных отношениях, которые делают его идиотом. Слова настигали его в странном порядке. Тебе дают другого куратора. Ему — другого новичка. Точка. Шейн уставился на него. В комнате вдруг стало слишком жарко. Мерсер наблюдал за тем, как осознание укладывается в его голове, и не перебивал. Он лишь добавил тише: — Если он сделает то, о чем я просил, тебе никогда не придется беспокоиться о фото. Никогда. Оно останется там, где есть. Голос Шейна прозвучал тише, чем он хотел: — А если не сделает? Мерсер не отвел взгляда. — Тогда я сделаю то, что обещал. Ответ был мгновенным. И в нем не было жестокости — отчего становилось только хуже. Шейн сидел, чувствуя, как вся тяжесть ситуации наконец поднимается в нем в полный рост. И дело не только в скандале. Не только в фото. Не только в его собственной карьере. Илья. Уже отстраненный один раз. Уже стоящий слишком близко к краю каждый раз, когда эмоции брали верх над контролем. Уже находящийся в одном неверном шаге от того, чтобы уничтожить всё, вокруг чего он строил свою жизнь. И теперь — эта ночь. Если это выйдет наружу, если это раздуют, если вмешательство лиги примет дурной оборот, если до этого доберется пресса... если вся эта история превратится в одну из тех мутаций, которые невозможно остановить, как только они получают доступ к кислороду... Шейна снова замутило. Он посмотрел на Мерсера. — Ты правда думаешь, что он пойдет на это? Выражение лица Мерсера оставалось непроницаемым. — Нет, — сказал он. — Я думаю, он очень не захочет этого делать. — Пауза. — Но это не одно и то же. Шейн издал тяжелый, рваный выдох. В комнате стало очень тихо. Он слышал едва уловимый гул здания: трубы в стенах, тросы лифта. Где-то далеко работал телевизор. Обычная жизнь этажа продолжалась, в то время как его собственная жизнь, казалось, распадалась на выверенные, бюрократические куски. Мерсер снова подался вперед. — Я не хочу ранить тебя, — повторил он. — Ты просто был единственной точкой входа. Это ужасно, я знаю. — Его губы слегка сжались. — Но если он отдаст тебя, если отступит — тогда ничто из этого тебя не коснётся. Эта фраза должна была принести облегчение. Но вместо этого в груди заныло еще сильнее. Потому что мысль о том, что Илья от него откажется, была слишком похожа на очередной виток боли и смирения. Потому что образ другого новичка рядом с Ильей внезапно возник перед глазами — четкий и уже невыносимый, хотя Шейн до этого момента не позволял себе даже думать об этом. Потому что унижение, ярость, вожделение, ревность и скорбь, оказывается, могли сосуществовать в одном теле, не убивая его на месте. Шейн опустил взгляд на свои руки. Когда он заговорил, голос прозвучал суше, чем он чувствовал себя на самом деле: — Если я соглашусь? Мерсер кивнул, словно именно этой формулировки он и ждал. — Если ты согласишься, — сказал он, — то завтрашний день станет проще. Он просит о замене. Ты не сопротивляешься. Ты позволяешь программе перейти в другие руки. Не высовываешься. Твоя карьера остается чистой, — пауза. — Как и его, если он достаточно умен, чтобы остановиться. Шейн поднял глаза. Мерсер выдержал его взгляд. Вот оно. Никакой морали. Никакой доброты. Приемлемый ущерб. Черта, проведенная кровью, шантажом и бюрократическим языком. И самое страшное было в том, что Шейн уже понимал, почему это сработает. Он видел, как Илья примет это, как нанесенную самому себе рану, потому что альтернатива — хуже. Он видел, как сам будет стоять и позволять этому случиться, потому что альтернатива — хуже. Такую ловушку и строил Мерсер. Не совсем из лжи. Он создавал структуры, где за каждый выход всё равно приходилось платить. Шейн сглотнул. Затем, не видя другого способа пережить следующие двадцать четыре часа и не закончить катастрофой, он произнес единственное, что ему оставалось: — Хорошо. Мерсер не улыбнулся. Он лишь коротко кивнул: — Идет. От этого Шейн возненавидел его еще сильнее. Он встал. Ноги теперь держали увереннее. Не потому, что ему стало лучше. Просто шок наконец нашел место, где он мог окончательно затвердеть. Уже у двери его рука сжала ручку. Голос Мерсера донесся сзади, тише: — К слову, если он сделает то, о чем я просил, фото умрет вместе со мной. Шейн не обернулся. — Невелика цена. И он вышел. В коридоре тишина ощущалась иначе. Она не была пустой. Она была выжидающей. Шейн простоял секунду между дверью Мерсера и своей собственной; ключи холодили ладонь, и весь этаж внезапно стал слишком тесен для того количества вещей, которые он теперь в себе вмещал. Он сам. Мерсер. И где-то в другом конце города — Илья, уже движущийся навстречу тому «завтра», которое каждому из них будет стоить чего-то своего. Шейн отпер квартиру и вошел. И только когда дверь за ним закрылась, он позволил себе прислониться к ней спиной, закрыть глаза и признать самую уродливую правду этой ночи. Он только что согласился потерять Илью прежде, чем тот по-настоящему стал его.