Последний сезон

Илья не спал. Он перестал пытаться где-то в тот мертвый промежуток между полуночью и утром, когда квартира из тихой превратилась в невыносимую, а тишина начала звучать не как отдых, а как обвинение. Он уже не знал, сколько времени провел без сна. Знал только, что мир вокруг него менялся не раз. Сначала — в ночь. Затем — в ту серую, безвоздушную неподвижность, что предшествует рассвету. А теперь — в вечер: свет за окном угасал и остывал, окрашиваясь в багрово-синие тона дня, который уже безвозвратно ускользал. Всё это время он пил. Не настолько, чтобы отключиться. Не настолько, чтобы забыться. Лишь столько, чтобы притупить острые углы мыслей — и полностью в этом провалиться. Бутылка стояла открытой на кухонной стойке рядом со стаканом, который он перестал наполнять как следует еще несколько часов назад, теперь просто плеская в него, даже не глядя. В квартире слабо пахло застоявшимся спиртным, холодным кофе и той самой стерильной пустотой, которую он когда-то ошибочно принимал за покой — пустотой, которая сейчас казалась непригляднее, чем когда-либо. За окнами город погружался в ночь; башни и светофоры отражались в стекле золотом и белым, и всё внизу продолжало жить в своем привычном, безразличном ритме. Внутри квартиры ничего не двигалось. Илья стоял у окна, упершись рукой в раму, и наблюдал, как его собственное отражение парит над линией горизонта. Выглядел он паршиво. Не просто усталым. Изношенным. С провалами вокруг глаз. Небритым. Рубашка была застегнута неправильно у самого горла, потому что он попытался поправить её один раз, а на полпути ему стало плевать. Бледнеющие синяки всё еще омрачали челюсть. А рука — та самая, которую он перебинтовывал слишком часто и которой давал отдыхать слишком мало, — пульсировала той глубокой, упрямой болью, что больше никогда его не покидала. Он едва замечал это. Он замечал всё остальное. Слова Мерсера. Лицо Мерсера. Звук голоса Шейна, когда за Мерсером закрылась дверь и в квартире воцарилась гробовая тишина на обломках катастрофы. То, как Шейн посмотрел на него после. Не совсем испуганно. Не только испуганно. Ошеломленно. Потрясенно. Униженно. Пытаясь осознать слишком много вещей сразу и терпя неудачу, потому что никто не смог бы осознать их достаточно быстро. Не тогда, когда угроза Мерсера всё еще висела в комнате. Не со снимками. Не с тем фактом, что секунду назад Илья был внутри него, а в следующую — стоял над руинами. Он закрыл глаза. Стало только хуже. Потому что тогда пришли и старые воспоминания — те, которые он годами запирал так крепко, что они начали казаться не событиями, а конструктивными дефектами. Тот предсезонный матч. Столкновение. Мерсер, рухнувший на лед. Последующие отчеты. Язык, который люди используют, когда хотят, чтобы необратимый ущерб звучал как нечто поправимое. «Досадно». «Прискорбно». «Сложно». Потом его отец. Потом мать. И каждое тайное обещание, которое Илья когда-либо давал самому себе: о дистанции, сдержанности, одиночестве и о чистом выживании того, кто ни в ком не нуждается. И посреди всего этого, каким-то образом, невероятно — Шейн. Лицо Шейна, когда он смеялся. Лицо Шейна, когда он злился. Лицо Шейна, когда он говорил: «Я тоже скучал». Лицо Шейна на кровати — раскрасневшееся, открытое, доверяющее ему то, что доверять Илье не следовало вовсе. Илья провел рукой по губам. Это была его вина. Не Мерсера. Не совсем. Мерсер нашел брешь и расширил её, это да. Он выстроил ловушку из старой травмы, одержимости и той личной гнили, которую таскал в себе годами. Но брешь существовала, потому что Илья сам её пробил. Потому что Илья коснулся Шейна там, где должен был отступить. Потому что он лгал там, где правда могла бы ранить меньше. Потому что каждый раз, когда чувства поднимались достаточно высоко, чтобы стать заметными, он выбирал контроль, а каждый раз, когда контроль давал трещину, он выбирал разрушение. Он превратил Шейна в сопутствующий ущерб. Осознание пришло не внезапно. Оно накатывало волнами в течение многих часов, и каждая была хуже предыдущей, пока наконец не осело в нем тошнотворным, неподъемным грузом. Карьера Шейна только началась. Это имело значение. Это должно было значить больше, чем всё остальное. Больше, чем желание. Больше, чем облегчение. Больше, чем невыносимый эгоизм от того, что в мире наконец появился человек, способный смотреть на него прямо и — кажется — оставаться рядом. Он коротко рассмеялся себе под нос. В пустой комнате этот звук казался жутким. — Моя карьера, — произнес он вслух в пустоту; голос был хриплым от долгого молчания и алкоголя, — и так почти закончена. Фраза повисла в воздухе. Он подумал о следующем сезоне. О годе после него. О том, как тело уже меняется под ним: медленнее восстанавливается, требует всё больше усилий для поддержания формы. Он подумал обо всём, что хоккей ему дал, и обо всём, что отнял. Подумал о том, что это будет значить в итоге — покинуть лигу с еще одним шрамом и еще одним сожалением. А затем он подумал о Шейне в его двадцать один. И что-то внутри него сделало выбор прежде, чем остальная часть его существа успела вступить в борьбу. Он оттолкнулся от окна. Движение было настолько резким, что стул у кухонного «острова» качнулся от удара ногой и с грохотом повалился на пол. Он не оглянулся. Он схватил пальто со спинки другого стула, ключи с мраморного подноса у двери и вышел.

***

Мерсер открыл дверь после второго стука. На мгновение он замер, не убирая руки с ручки; выражение его лица в бледном свете коридора оставалось непроницаемым. Затем его губы дрогнули. Это не было похоже на улыбку. Скорее на настороженность хищника. — Ну что ж, — произнес он. — Я уже начал думать, что ты пришлешь вместо себя адвоката. Илья посмотрел на него, не проронив ни слова. Квартира Мерсера была меньше, чем у Шейна, но обставлена более рационально; в ней чувствовалась какая-то временность, а не уют обжитого дома. Чистые поверхности. Нейтральная мебель. Работающий без звука телевизор на фоне. Одинокая лампа, горящая в углу. Никакого видимого хаоса. Но и никакой мягкости. Это место выглядело так, будто человек проходит сквозь собственную жизнь, а не обитает в ней. Мерсер первым отступил назад. — Собираешься и дальше стоять в коридоре, — спросил он, — или ты наконец принял решение? — Пусти. Взгляд Мерсера на долю секунды стал острее, но он отошел в сторону. Илья вошел. Первым делом в нос ударил запах кофе. Свежего. Черного. Одна чашка стояла на стойке, другая — на столике рядом с диваном, уже наполовину пустая. Мерсер закрыл за собой дверь и обернулся. Вблизи следы того, что натворил Илья, были всё еще отчетливо видны. Тускнеющая полоса синяка под глазом. Заживающая трещина в углу рта. Едва заметная напряженность челюсти там, где всё еще жила глубокая боль. Хорошо. Мысль пришла холодная и мгновенная. Он ненавидел себя за то, как мало раскаивался в самом ударе. — Сядь, — сказал Илья. Мерсер, вместо того чтобы подчиниться, прислонился плечом к двери. — Звучит знакомо. — Сядь. Что-то в тоне Ильи, должно быть, подействовало, потому что Мерсер наконец пересек комнату, подошел к креслу у низкого столика и опустился в него с нарочитой легкостью. Он закинул ногу на ногу и посмотрел на Илью снизу вверх. — Чего ты хочешь, Розанов? Илья остался стоять. Он не доверял себе настолько, чтобы сесть. Он окинул комнату взглядом — не потому, что его волновала мебель, а потому, что ему требовалась еще одна секунда, чтобы выстроить слова в правильном порядке, прежде чем они сорвутся с губ. Затем он произнес: — Я принимаю условия. Мерсер не шелохнулся. Но в его глазах вспыхнуло что-то живое и злое. Илья продолжил прежде, чем тот успел заговорить. — Я принимаю то, что ты потребовал. — Его челюсть на мгновение сжалась. — Я скажу команде, что наше соглашение не работает. Скажу, что передумал. Что Холландеру нужен другой наставник. Скажу, что Лука Хаас с самого начала был моим вторым кандидатом, и теперь я хочу взять его. Взгляд Мерсера оставался прикованным к его лицу. — А Шейн? Илья с трудом сглотнул. — Он достанется тебе. Слова выходили со скрежетом. Мерсер позволил последовавшей за ними тишине затянуться. Затем тихо произнес: — Ты так это преподносишь, будто совершаешь благородный поступок. Илья посмотрел на него. — В этом нет никакого благородства, — сказал он. — Это необходимость. Мерсер коротко и безвкусно рассмеялся. — Необходимость для кого? Лицо Ильи окаменело. — Ты дал мне двадцать четыре часа. Ты хотел ответ. Ты его получил. — Я спрашивал не об этом. — Нет, — отрезал Илья. — Ты требовал моего согласия. Моё актерское мастерство в сделку не входит. Мерсер откинулся на спинку кресла, изучая его. Илья стоял неподвижно. Он внезапно осознал с унизительной ясностью: Мерсер чувствует исходящий от него запах алкоголя. Осознал, что его собственное тело словно на шаг запаздывает за движениями разума. Что комната начинает медленно крениться, стоит ему слишком долго смотреть в одну точку. Мерсер тоже это заметил. — Ты что, пил весь день? Илья промолчал. Взгляд Мерсера прошелся по нему — оценивающий, клинический, лишенный всякого впечатления. — Господи Иисусе. Это пробило брешь. Голос Ильи упал еще ниже: — Не надо. Мерсер помрачнел. — Ты заявляешься сюда с запахом кабацкого пола и ждешь, что я поверю, будто ты принимаешь взвешенное решение. — Оно взвешенное. — Нет. — Мерсер встал, медленнее, чем прежде; ножки стула тихо скрипнули по полу. — Оно отчаянное. А это разные вещи. Секунду они стояли друг напротив друга в центре комнаты: старая обида между ними и новая — прямо за ней. Затем Илья сказал: — Я хочу ответов. Это, казалось, удивило Мерсера больше всего остального. — Что? — Я сделал то, что ты просил. — Голос Ильи оставался ровным лишь усилием воли. — Теперь объясняй. Мерсер уставился на него. Илья сделал шаг ближе. — Откуда у тебя ключи? Тишина. — Как ты сделал первый снимок? Снова ничего. Выражение лица Ильи не изменилось, но в комнате всё равно что-то натянулось до предела. — Как долго ты ошивался в моем доме до этого? — спросил он. — Как долго ты следил за мной? А после появления Шейна — как долго ты следил за ним? Лицо Мерсера менялось постепенно. Ни стыда. Ни триумфа. Что-то холоднее и того, и другого. — Я всё гадал, когда же ты наконец задашь правильные вопросы, — произнес он. Илья ничего не ответил. Мерсер подошел к стойке, взял оставленную чашку кофе и сделал медленный глоток, прежде чем продолжить. — Всё это началось не с Шейна, — сказал он. — Это началось с тебя. Слова тяжело упали в тишине квартиры. Мерсер снова поставил чашку. — Ты был целью. Всегда. Шейн стал полезен только позже. Челюсть Ильи сжалась. — Отвечай на вопрос. Мерсер долго смотрел на него. — Я въехал в твой дом за несколько месяцев до того, как программа наставничества официально свела меня с твоей жизнью, — сказал он. — Не из-за совпадения. Не потому, что мне нравился район. Мне нужна была близость. Твой распорядок дня. Я хотел знать, во сколько ты уходишь, во сколько возвращаешься, какими входами пользуешься, когда злишься, какой дорогой идешь, когда хочешь остаться один. Как часто смотришь в зеркала. Насколько ты осторожен на самом деле, когда думаешь, что никто не видит. Он сделал паузу. — Ты думаешь, тебя трудно прочесть, Розанов. Это не так. Ты дисциплинирован. Дисциплина — это паттерн. А паттерны можно изучить. Илья молчал. Мерсер продолжал: — Дом был первой частью. Здания вроде твоего не защищены. Они просто выглядят защищенными. Это разные вещи. Богачи путают лакированные поверхности с реальным контролем. Они так верят в видимость порядка, что перестают думать о механизмах под ним. Его голос оставался до бешенства спокойным. — Консьержи болтают. Ночной охране скучно. Временные карты доступа не всегда вовремя аннулируются. Обслуживающий персонал замечает больше, чем следует, и защищает меньше, чем должен. Один скопированный служебный брелок. Один сотрудник, которому польстило внимание. Один человек, достаточно беспечный, чтобы позволить мне увидеть больше, чем полагалось. Этого хватило. Слова проходили сквозь Илью, как кислота. Мерсер видел, как он их переваривает, и не останавливался. — Твоя квартира была мне не нужна. Сначала. Мне нужно было здание. Гараж. Лифты. Служебные коридоры. Этаж. Мне нужно было знать, когда ты дома, а когда нет. Нужно было знать, что ты за человек, когда рядом нет никого, кто мог бы похлопать за твой самоконтроль. Рука Ильи медленно сжалась в кулак. Взгляд Мерсера метнулся к нему. — А потом случилась программа новичков, — сказал он. — Потом был Торонто. А потом появился Шейн. Голос Ильи упал: — Как? Мерсер поджал губы. — На смотре ты его заметил. Это было несложно увидеть. Но одного этого было мало. Ты замечаешь многих игроков. Важно было то, что последовало за этим. Он слегка оперся бедром о стойку. — После этого я наблюдал за тобой. На катке. В коридорах. Во время первых медиа-дней. На тренировках. Я следил за тем, как долго твой взгляд задерживается на нем. Как быстро ты напрягаешься, когда кто-то другой подходит слишком близко. Как ты поправлял его — совсем не так, как остальных. А потом я увидел галстук. Илья замер. Мерсер не сводил с него глаз. — Тот коридор. Ты ослабляешь ему галстук. Твоя рука на нем — слишком долго. То, как он на тебя смотрел. Как ты смотрел в ответ. — Пауза. — Именно в тот момент я понял: Шейн не просто новичок, которого ты выбрал. Он — первое в твоей жизни, из-за чего ты перестал видеть комнату вокруг себя. Тень чего-то темного пробежала по лицу Ильи. Мерсер не замедлялся. — С того дня я перестал наблюдать за тобой теоретически и начал следовать за тобой на практике. Он скрестил руки на груди. — Ты изменился из-за него. Твои маршруты изменились. Расписание изменилось. Ты стал выходить из дома с определенной целью, а не по привычке. В одну из ночей ты ушел так, что стало очевидно: пункт назначения имеет значение. Ты припарковался дальше, чем обычно. Проверял обстановку меньше. Ты был слишком сосредоточен на том, чтобы добраться до него, и не думал о том, есть ли кто-то у тебя за спиной. Илья сверлил его взглядом. Мерсер выдержал этот взгляд, не дрогнув. — Я проследил за тобой до Шейна. Комната, казалось, стала еще меньше. Голос Ильи прозвучал как сталь, скрежещущая по камню: — Как ты попал в дом? — В ту ночь мне не нужен был ключ, — ответил Мерсер. — Мне нужно было, чтобы ты открыл дорогу. Тишина. Тон Мерсера оставался чистым, теперь почти клиническим. — Ты был отвлечен. Вышел, вошел и ни разу не оглянулся так, как сделал бы это обычно, если бы думал чем-то, кроме своей одержимости. Я держался достаточно далеко, чтобы не попасться на входе. И достаточно близко, чтобы не потерять этаж. Когда я нашел нужный коридор, остальное было делом техники. Кулак Ильи сжался крепче. Мерсер всё равно продолжал. — Хочешь знать, как я сделал первый снимок? Зеркало сделало его за меня. Ты сделал всё остальное. На секунду оба замерли. Голос Мерсера стал тише. — В ту ночь у Шейна ты был так поглощен им, что ни разу не проверил углы обзора, отражения, линии — ничего. Ты был хуже, чем просто беспечен. Ты был слеп. Стоит чему-то задеть тебя за живое, Розанов, и весь твой легендарный контроль становится избирательным. Ты перестаешь охранять комнату, потому что видишь только человека в ней. Слова били наотмашь. — Я вошел внутрь. Тихо. Встал там, где отражение сделало за меня всю работу. Мне не нужно было десять снимков. Мне нужен был один четкий. Зеркало поймало оба ваших лица. Поймало твою руку на нем. Поймало выражение твоего лица, когда ты думал, что там тебя никто не достанет. — Пауза. — Я сделал один. Потом еще один, на всякий случай. И ушел. — Ты больной, — выплюнул Илья. Выражение лица Мерсера не изменилось. — Возможно. Илья сделал еще шаг к нему. — А после этого? Мерсер наблюдал за ним. — После этого Шейн перестал быть случайностью. Эта фраза повисла между ними. — Ты уже был нестабилен во всем, что касалось его. Первый снимок это доказал. А перевод упростил всё остальное. Глаза Ильи потемнели. — Перевод в Бостон. — Да. Мерсер коротко кивнул. — Это дало мне легитимность. Чистый повод быть рядом с тобой. Рядом с ним. В раздевалке. На льду. На собраниях. В расписании. Мне больше не нужно было красться. Меня могли официально представить. Он дал этим словам осесть. — И как только я оказался внутри официально, я сделал второй ход. Голос Ильи стал совсем тихим: — Дом Шейна. — Да. Мерсер снова потянулся к кофе, но не стал пить. — Не сразу. После. После того, как я понял, что он для тебя значит. После того, как у меня появились доказательства. После того, как я осознал: если я буду держаться рядом с тобой, в конечном итоге я окажусь рядом и с ним. Так что я переехал. Его глаза были прикованы к глазам Ильи. — Ты был так сосредоточен на том, что я кручусь вокруг тебя, что даже не заметил, когда я начал крутиться вокруг него. Этим я почти восхищался. Ты всю жизнь выстраиваешь системы и при этом пропустил самый очевидный сдвиг, потому что к тому моменту завяз уже слишком глубоко. В комнате стало нечем дышать. Илья и раньше знал большую часть этого, но фрагментами. Слышать это, изложенное так четко, было хуже. Потому что теперь у всего появилась структура. Не паранойя. Не инстинкт. Не случайный набор совпадений, которые всё еще можно было бы оправдать, если очень сильно зажмуриться. Метод. Система. Мерсер выстраивал доступ по крупицам и ждал, пока эмоции не пробьют брешь. — Ты следил за ним, — сказал Илья. Мерсер слегка наклонил голову. — Да. — Ты смотрел, как он спит. — Нет. Этот ответ последовал слишком быстро, чтобы быть защитной реакцией. Слишком точно. Голос Мерсера стал плоским. — Я следил за дверями. Следил за светом. Следил за тем, кто приходит и уходит. Следил за временем между твоими визитами. За тем, оставался ли ты на двадцать минут или на три часа. Я следил за паттернами. Я следил за тобой. Это уточнение не помогало. Оно делало всё только хуже. Потому что Илья ему верил. Мерсеру не нужно было стоять над кроватью Шейна. Ему не нужно было ничего настолько грубого. Всё, что ему требовалось — это время. Подтверждение. Рычаг. Доказательство того, когда именно Илья теряет контроль и куда он направляется, когда это происходит. Мерсер долго смотрел на него, а затем произнес почти мягко: — Вот чего ты до сих пор не понимаешь. Шейн никогда не был первоначальным планом. Он стал той точкой давления, которую твое тело предложило мне в ту самую секунду, когда твой разум перестал работать рядом с ним. Губы Ильи сжались в тонкую линию. — Так что нет, — продолжал Мерсер. — Я не импровизировал. Ни со зданием. Ни с первым снимком. Ни с переводом. Ни с переездом после этого. — Он сделал паузу. — Я был терпелив. И именно это, больше всего остального, делало атмосферу в комнате опасной. Потому что терпение означало, что всё это никогда не было минутным порывом ярости. Это было спланированно. Выстроено по кирпичику. Илья на мгновение отвел взгляд, потому что альтернативой было сомкнуть пальцы на горле Мерсера и закончить этот разговор самым предсказуемым образом. Мерсер позволил тишине затянуться, прежде чем заговорить снова. — Хочешь всю правду? Илья снова посмотрел на него. — Тебя стало проще понять, когда появился он. Мерсер поставил кофе. — Ты всегда был контролируемым. Всегда отстраненным. Все в этом здании твоей карьеры поклонялись этому, считая, что ты неприкосновенен. — Его губы едва заметно дернулись. — А потом появился он, и внезапно у тебя обнаружился центр тяжести за пределами тебя самого. Челюсть Ильи напряглась. Мерсер сделал шаг навстречу — достаточно близко, чтобы разговор перестал быть просто личной беседой. — Только в этом всё и дело, — сказал он. — Не в Шейне. Не совсем. Глаза Ильи сузились. Мерсер встретил этот взгляд в упор. — Лично я никогда не имел ничего против него. В квартире воцарилась тишина. Затем Илья произнес очень тихо: — Это, по-твоему, должно облегчить ситуацию? — Нет. — Взгляд Мерсера оставался твердым. — Это должно внести ясность. Он замолчал на секунду, давая словам осесть. — Целью был ты, — сказал он. — Он был лишь инструментом. Вот оно. Уродливо именно так, как Илья и ожидал. Но слышать это вслух было еще хуже. Что-то в нем сместилось — на этот раз не в сторону ярости, а к чему-то более холодному и изнуренному. Потому что он верил ему. Потому что он и сам уже знал где-то глубоко внутри: Шейна выбрали не из настоящей ненависти. Шейна выбрали, потому что он был важен. Потому что он достучался до той части Ильи, к которой никто другой не мог даже приблизиться. И Мерсер это увидел. Использовал. Вывернул наизнанку. Илья на секунду закрыл глаза. Когда он открыл их снова, Мерсер наблюдал за ним слишком пристально. — Я не имею ничего против него, — повторил Мерсер. — И если ты сделаешь то, о чем я просил, с ним ничего не случится. Снимки останутся там, где они есть. Его имя нигде не всплывет. Его карьера останется чистой. Илья коротко рассмеялся себе под нос. Мерсер нахмурился. — Что? — Ты сам-то себя слышишь? — Да. — Ты говоришь так, будто сделал ему одолжение. Лицо Мерсера окаменело. — По сравнению с тем, что случилось бы, если бы я хотел уничтожить и его тоже? Возможно, так и есть. Этот удар достиг цели. Потому что в этом тоже была правда. Мерсер мог поступить хуже. Но предпочел этого не делать. Планка милосердия рухнула в бездну и осталась там. Илья смотрел на него очень долго. Затем он коротко кивнул. — Одна неделя. Выражение лица Мерсера стало более резким. — Что? — Одна неделя, — повторил Илья. — Я отстранен еще на неделю. Когда я вернусь, я официально оформлю замену. До тех пор — никаких телодвижений. Никаких сообщений. Никаких фото. Никаких игр. Мерсер изучал его. — И с чего бы мне на это соглашаться? — Потому что если ты начнешь давить раньше, я перестану сотрудничать. Губы Мерсера сжались. — Я сам всё предам огласке, — сказал Илья. — Каждый снимок. Каждое сообщение. Каждую копию. Тебе не удастся контролировать сюжет, если я решу сжечь его первым. Это сработало. Не страх — расчет. Мерсер ему поверил. Хорошо. Последовало долгое молчание. Затем Мерсер произнес: — Ладно. Слово скверно повисло в комнате. Но этого было достаточно. Илья повернулся к двери. — Розанов. Он замер, уже взявшись за ручку. Позади него голос Мерсера прозвучал спокойно, тихо и достаточно остро, чтобы резать по живому. — Знаешь, что самое паршивое? Илья не ответил. Мерсер сделал это за него: — Ты впервые поступаешь правильно ради него, но он всё равно будет думать, что ты уходишь, потому что сам этого хочешь. Фраза попала именно туда, куда метил Мерсер. Хватка Ильи на дверной ручке усилилась настолько, что боль вспыхнула в перебинтованных костяшках правой руки. Он не обернулся. Последний удар Мерсера был нанесен мягче: — Вот что ты в конечном итоге всегда покупаешь своим молчанием. На секунду Илья едва не сорвался. Почти развернулся. Почти ударил его снова. Вместо этого он стоял со сжатым кулаком и стиснутыми челюстями, пока весь алкоголь, всё истощение и вся горечь внутри него молили о насилии, — и не сделал ничего. Ради Шейна. Только ради Шейна. Затем он открыл дверь и вышел.

***

Он простоял в коридоре слишком долго после того, как дверь Мерсера захлопнулась за его спиной. Здесь снова было тихо. Слишком тихо. Те же бледные стены. Тот же мягкий ковролин. Те же закрытые двери. Тот же этаж. В дальнем конце коридора — дверь Шейна. Илья посмотрел на неё и почувствовал, как внутри него всё окончательно оцепенело. Должно быть, он выглядел жалко. Другого слова сейчас не подберешь. Пьяный до мозга костей. Опустошенный бессонницей. Пальто нараспашку. Лицо — в руинах. Человек на финальной стадии потери чего-то, чем ему так и не позволили по-настоящему обладать. Ему следовало пойти к лифту. Ему следовало уйти домой. Ему следовало позволить следующей неделе пройти в молчании и избавить их обоих от еще одной раны. Вместо этого он пересек холл и постучал. Тишина. Затем — движение. Затем — дверь открылась. Шейн стоял в серой футболке и черных тренировочных штанах; волосы были в беспорядке — то ли со сна, то ли от того, что он слишком часто запускал в них руки; глаза припухли, и от этого вида в груди Ильи мгновенно что-то больно сжалось. Он плакал. Может, не прямо сейчас. Может, прошлой ночью. А может, и то, и другое. Это зрелище ударило сильнее, чем все слова Мерсера. Шейн смотрел на него одну застывшую секунду, затем нахмурился. — Ты пьян? Этот вопрос должен был его оскорбить. Но не оскорбил. — Да, — сказал Илья. Шейн всмотрелся в него пристальнее: в лицо, в пальто, в позу, которую тот удерживал лишь усилием воли. Какое-то мгновение оба не двигались. Затем Шейн отступил в сторону. — Заходи. Илья вошел медленно. Квартира казалась точно такой же, как всегда, и совершенно иной из-за того, что он был здесь сейчас. Обжитая. Теплая. Упорядоченная — и это не имело ничего общего с показухой, только с выживанием. Тишина здесь звучала по-человечески. В этом и была беда. Позади него щелкнула дверь. Шейн не стал сразу подходить ближе. Он остался у двери, скрестив руки на груди, наблюдая за ним с той самой ужасающей прямотой, на фоне которой любая ложь казалась еще ничтожнее, чем была на самом деле. — Что случилось? Илья коротко рассмеялся — глухо и надломленно. — Слишком многое.. — Это не ответ. — Нет. Он обернулся, посмотрел на Шейна по-настоящему, и то, что он нашел в его взгляде, казалось, окончательно разрушило остатки самообладания, державшего его на ногах. Потому что вот он. Человек, стоящий в центре каждого его неверного решения. Единственный за многие годы, кто заставил желание ощущаться сильнее, чем дисциплина. Единственный, кто принял весь удар от искалеченной натуры Ильи прямо в лицо и всё равно — каким-то чудом — открыл дверь. — Я говорил с Мерсером, — сказал Илья. Шейн мгновенно замер. — Когда? — Сейчас. — Зачем? Илья посмотрел на него. Потому что это моя вина. Потому что я не могу позволить твоей жизни сгореть ради меня. Потому что я наконец-то полюбил что-то настолько сильно, что поставил это выше собственной гордости, и я ненавижу то, как поздно это случилось. Вместо этого он сказал: — Потому что мне нужно было с этим покончить. Лицо Шейна изменилось. Не внешне, не сильно. Но достаточно. Что-то закрылось в глубине его глаз. Что-то напряглось. — С чем покончить? Илья сделал еще один шаг. Этого было недостаточно, чтобы коснуться друг друга. Но достаточно, чтобы комната сжалась до узкого пространства между ними. — С этим, — сказал он, и это слово прозвучало надломленно даже для его собственных ушей. — С чем бы это ни было. Прежде чем оно отнимет у тебя еще больше. Шейн уставился на него. Он мог сказать десяток вещей. Гнев. Обвинение. «Пошел к черту». «Уходи». Вместо этого он произнес очень тихо: — Ты уже всё решил. Это не было вопросом. Илья на секунду закрыл глаза. Затем снова открыл их. — Да. Шейн первым отвел взгляд — на окно, на кухню, куда угодно, лишь бы не смотреть прямо на него. Когда он снова заговорил, его голос стал тоньше: — Ради себя самого. — Нет. Слово вырвалось резче, чем он планировал. Это заставило Шейна тут же снова поднять глаза. Илья сглотнул. Вот она — та часть, которую он никогда не умел высказывать правильно. Та часть, где правда должна была сорваться с губ, привыкших к контролю, и в процессе неизбежно выходила искалеченной. — Не ради себя, — повторил он, теперь уже тише. — Ради тебя. В квартире всё замерло. У Шейна дернулся кадык. Илья сделал еще шаг и остановился — теперь так близко, что видел каждую черточку напряжения на лице Шейна, следы бессонницы и припухшие веки, которые делали горе слишком очевидным, чтобы его игнорировать. — Это должно значить больше, — произнес Илья, с трудом выталкивая каждое слово. — Твоя карьера. Твое будущее. Жизнь, которую ты еще даже не успел построить. — Он коротко и горько рассмеялся. — Моя карьера в любом случае подходит к концу. Твоей — нельзя. Шейн смотрел на него с каким-то недоверием, обидой и яростью, переплетенными так тесно, что их невозможно было разделить. — Ты не имеешь права делать этот выбор за меня. — Я знаю. — Ты постоянно это говоришь. — Я знаю. — И всё равно делаешь. Да. Разумеется, он это делал. В этом и заключалось его проклятие — быть самим собой. Он долго смотрел на Шейна, а затем произнес единственную вещь, которая казалась достаточно чистой, чтобы иметь право быть сказанной: — Это последнее, что я у тебя отниму. Фраза упала между ними, практически мягко. Шейн не шевелился. Илья тоже. Тишина после этих слов казалась почти осязаемой — она вмещала в себя слишком многое, требовала слишком многого, и ни один из них не мог сделать шаг ни вперед, ни назад. Затем Илья сказал — тише, почти шепотом: — Я не хотел, чтобы ты остался наедине с той квартирой. С Мерсером. С угрозами. Чтобы то стало последним, что между нами было. Дыхание Шейна изменилось. Илья это заметил. Он увидел ту самую секунду, когда смысл слов дошел до него, делая атмосферу в комнате еще опаснее. — Так вот почему ты пришел, — сказал Шейн. — Да. Его губы сжались. Затем, проявив такую беззащитность, какую он годами не позволял увидеть ни одному человеку на трезвую голову, Илья добавил: — Я не хочу, чтобы твоим последним воспоминанием обо мне стало то, как я тебя уничтожаю. Это подействовало — было видно невооруженным глазом. Лицо Шейна дрогнуло. Это не была мягкость. Это была боль. И под ней, что еще хуже — жажда. Илья видел и это. Он сделал последний шаг вперед — теперь так близко, что если бы Шейн хоть немного шевельнулся, между ними не осталось бы ни дюйма пространства. — Это в последний раз, — тихо сказал он. Не угроза. Не наказание. Исповедь. Приговор. Мольба, замаскированная под контроль, потому что он не знал, как иначе это преподнести. Шейн смотрел на него — измученный, яростный и всё еще каким-то образом открытый самым болезненным образом. Илья медленно поднял руку, давая ему любую возможность остановить это прежде, чем оно станет еще одной вещью, которую ни один из них не сможет пережить без потерь. Когда его пальцы наконец коснулись лица Шейна, этот контакт был настолько нежным, что Илья едва не сорвался в ту же секунду. — Позволь мне дать тебе хоть что-то, — прошептал он, поглаживая большим пальцем Шейна чуть ниже скулы, — что не причинит тебе боли. И Шейн, после всего, закрыл глаза и прижался щекой к его ладони.