Серая область

Всё опасно. И в этом нет ничего нового. Деннис чувствует себя почти до ужаса отвратительно, когда вваливается в ординаторскую, снимает бейдж и бросает его на стол. Пальцы дрожат, время показывается 17:26, а это значит, что он должен был выпить своё спасение ещё два часа назад. Это место его убивает. Может, и он отчасти убивает это место, потому что Дана успевает спросить, в порядке ли он, но не успевает обернуться к Сантос. Деннис убегает позорно, как и всякий человек, у которого в медицинской карте есть секрет. Ему дерьмово. Господи, как же ему дерьмово. Он жмурится, облокачивается одной рукой на раковину, а второй пытается бить себя по карманам в надежде переиграть время: кто знает, может, это всё было вчера, а сегодня он не забыл сунуть в карман «любимый» диуретик. Сука. Он так виноват. Перед самим собой виноват. Это раньше ему казалось, что всё будет неплохо, главное то, что у него всегда под рукой лекарства, и Робби считает его настоящим врачом. Даже бейдж отдал лично в руки, даже улыбнулся ему, даже сказал «о, я так тобой горжусь». Они все гордятся, пока не узнают правду. Пока Деннис для них остаётся частью общего серого фона, на котором выделяются особые иерархии. Это забавно, ведь даже в Питтсбурге, в одном из самых толерантных штатов, хватит и одной руки без пальцев, чтобы пересчитать среди врачей омег. Они говорят, что вторичный пол ничего не значит, а потом кладут на плечо руку и мягко так уводят от медицины. Хочешь помогать? Будь медбратом. Выноси утки, иногда советуйся с врачами о том, какой лучше уход обеспечить для больных. Дана — альфа, но она сама отказалась от карьеры хирурга. Может, именно поэтому Сантос смотрит на неё искоса и не желает понять: она мечтает уйти в хирургию так сильно, что отказывается принимать тех, кто хоть немного отказывается от своих амбиций. Деннис не отказывается ни от чего: ни от собственной свободы, ни от своих планов, ни от желания остаться врачом, с которым считаются. И которому лично говорят «приятель, ты отлично справился». Отлично. Проебался, правда, с таблетками, но с кем не бывает. Сейчас Деннис немного отдышится, а потом подумает о том, как пробраться на восьмой этаж без свидетелей. Сейчас он сделает вдох, сейчас он сделает выдох, сейчас он… почувствует чужой запах, а потом услышит, как открывается дверь в ординаторскую. Вот, прямо сейчас. — Вот ты где, — по голосу Робби улыбается. И, кажется, это не звучит натянуто, как утром. У Робби тяжёлые дни, он ходит по тонкому льду и просто рассчитывает не упасть. Он даже не старается быть осторожнее. Как забавно некоторые люди смиряются со своей возможностью сорваться вниз. Деннис так не умеет. Он ненавидит срываться, ненавидит слабость, зависимость, и ненавидит то, как в нос ударяет запах. Он ощущает смесь собственного мускуса и естественного запаха доктора Робби. Ему вообще с ним на ты или на вы теперь? Робби подходит к столу. Ровно три метра от него сбоку. Он упирается бедром в стол и буквально смотрит на него, на Денниса. Увы, но приходится поднять голову, улыбнуться натянуто в ответ. — Вы меня искали? — Деннис очень сильно надеется, что Майкл ответит «нет». Но Майкл кивает, и, чёрт, Деннис вопросительно смотрит на него, поджимая губы. Ну же, поделись. Хороший доктор должен знать, что сказать больному. А Деннис как раз выглядит ничуть не лучше, чем офицер из палаты напротив, который «случайно» отравился ртутью. — Искал, — Робби кивает. Он смотрит на него, но будто не видит целиком, только по отдельности. Может, поэтому не задаёт никаких вопросов, не говорит никаких выводов. В детстве Деннис мечтал, чтобы люди смотрели на него в таком отрыве от вторичного пола. А потом отец отправил его в церковь, и до четырнадцати лет Деннис слушал о том, что он лишь приложение к тому человеку, с которым решит связать свою жизнь. Библия не даёт никаких ответов на вопрос о том, чего стоит такой путь, если ты не являешься полноценным. Если честно, Бог тоже не даёт никаких ответов. Но в его молчании можно разгадать хоть какую-то интерпретацию, ведь есть знаки, случайности, выдумки… а библия лежит у него на рабочем столе и молчит. Робби переводит взгляд на снятый бейдж, и некоторое время хмурится, пока обдумывает: сначала сказать про работу, про форму или про то, что Деннис неважно себя рисует, когда вот так наклоняется над раковиной. Хорошо, если его не вырвет прямо туда. Да, будь хорошим мальчиком, Деннис, держи всё в себе. И свои секреты тоже. — Мы можем с тобой поговорить? — Сейчас? — Да, сейчас, — Робби почему-то смеётся, и Деннис не понимает причину, ведь это не похоже на насмешку. Просто неловкий смех. — А ты куда-то торопишься? Вообще-то да, но говорит он «нет, не тороплюсь». Говорит он нет, можете меня задерживать и дальше, я просто-напросто задыхаюсь, не могу унять пульс и вот-вот мои руки начнут дрожать. Очень медленно Деннис вбирает в лёгкие воздух. И очень медленно выдыхает обратно. Робби включает кофемашину, даже не проверяя, сколько там ещё в фильтре насыпано использованного перемолотого зерна. Это место будто их всех так же мелет, а потом использует до прозрачности. Денниса и правда начинает тошнить. По всей ординаторской разбавляется запах феромонов и кофе. И не будь в этом так много яда, он бы даже улыбнулся. От Робинавича пахнет обычно так, что под рёбрами становится тепло. Это не запах дома — уж боже упаси, никакие пряные нотки не будут ассоциироваться с теплом и уютом, никогда, господи, никогда, — это запах как-то тёплого летнего вечера, затушенного костра, когда ещё можно согреться и при этим нет риска сжечь и себя, и других дотла. Антисептик часто перекрывает их естественный запах, но спустя половину рабочего дня проступают оттенки. Они впитываются в одежду, и у самых запястий можно почувствовать древесину. Деннис знает, как пахнет Майкл, потому что его руки очень часто оказываются у него на плечах. Это неловко, ведь иногда он буквально носом оказывается вжат в его руки. То есть, совсем не вжат, но это так близко… почти опасно близко. И до того неловко, что, наверное, если бы они знали, какой у него вторичный пол, то пытались бы следить за расстоянием между. Робби далёк от понятия тактильного человека. Но к бетам он почему-то открыт. Типаж? Деннис не уверен, и это вообще-то не то, что должно сейчас занимать его мысли. Кофеварка лёгким щелчком отключается, и пока Майкл берёт в руки заварник, Деннис пытается придумать, как же ему сбежать, чтобы при этом не выглядеть странно. И не попасться в руки других неравнодушных людей. — Ты будешь кофе? — предлагает Майкл. — Нет, спасибо, — Деннис улыбается из вежливости и из этой же вежливости не посылает никого нахрен. Внутренности скручивает, и ему хочется просунуть руку под кожу и выкрутить всё обратно. Как механизм старых часов, которые нужно каждый понедельник заводить, чтобы они не отставали. Двадцать первый век, а правила всё ещё, как в девятнадцатом. Никаких прав и свобод, только их видимость и натянутая вежливость, за которой не скрывается ничего. Просто пришёл, просто увидел и просто закрыл глаза. Денниса мучает жажда, но кофе пить он не хочет. Он просто бы проглотил три таблетки и снова ощутил себя человеком. Робби что-то говорит, но он не успевает напрячься и расслышать, только голову поворачивает вбок, на звук, и видит, что тот смотрит на жалюзи, полностью закрывающие весь обзор на больницу. Тут безопасно — никто их не видит. Никто не знает, в каком Деннис состоянии. Доктор Робби, к своей чести, ещё около минуты делает вид, что всё в порядке вещей, говорит о работе, о Сантос — что-то о ней и её словах, — и только когда резкий запах даже его заставляет поморщиться, Деннис начинает испытывать вину. Хочется извиниться: я доставляю проблемы, я ошибаюсь, я делаю всё не так. И вслед за этими мыслями на Денниса накатывает панический ужас, ведь если он не доберётся до восьмого этажа прямо сейчас, то всё станет значительно хуже. Он знает как факт: в кармане куртки, оставленной наверху, у него есть спасение в виде небольшой таблетницы. Она может снова отделить его от разнообразного мира вторичных полов, но увы — чтобы добраться до неё, нужно пройти несколько адских кругов. И несколько удивлённых взглядов, потому что от него буквально несёт болезнью. Прямо сейчас, прямо в эту минуту, он выглядит как олицетворение интоксикации. Деннис пытается вытравить из себя дерьмовые мысли о последствиях и о прошлом, потому что это всегда идёт рука об руку — его ошибка может привести к тому, что его семья узнает о том, как далеко он сбежал, все в больнице узнают, что его медицинская карта чистой воды подделка. Что он не лучше тех омег, что используют нелегальные подавители, а потом их печень отказывает. Всё доходит до энцефалопатии, а потом и до морга. Дерьмовые мысли лезут в голову, когда организм оказывается так слаб. Робби поглядывает на него, Деннис это чувствует, и по непонятной ему причине, никакие вопросы не обрушиваются сверху. Ему не приходится искать оправдания, почему от него так несёт уксусом, почему он так держится за раковину и почему не выпрямляется и не идёт к столу, чтобы расслабленно сесть и насладиться вечерним кофе. Кажется, доктора Робби, всё по тем же странным причинам, всё ещё можно убедить в том, что он, Деннис, в порядке. Вопрос только в том, как убедить в этом Тринити? Она начнёт шутить, не умирает ли он случаем. А Деннис не умеет врать, чтобы это звучало правдоподобно. Поэтому всё окажется сложным: её лицо поменяется в цвете, глаза удивлённо выкатятся, и она будет напоминать ему ту породу собак, у которой глаза смещаются за пределы века. Он держится за раковину, а в голове своей представляет, как она будет задавать вопросы. Неужели её любимый Гекльберри Финн пренебрёг правилами безопасности и занёс внутрь себя инфекцию? Он представляет, как она ведёт носом рядом с ним и говорит, что теперь её от него буквально тошнит. Раньше это было просто чертой характера, ведь она ненавидит таких набожных святош. А теперь будет тошнить по-настоящему. Словно он пустил Бога под сердце, а тот оказался с ВИЧ. Она переживает за него, это правда. Деннис ценит её грубое упрямство и её юмор, за которым скрывается слишком тонкая кожа. Она так боится быть уязвимой, что делает вид, будто он её раздражает. Но она переживает. И если почувствует от него этот уксусный запах, то расскажет всё доктору Робби. И они опять вернутся сюда, в ординаторскую. Только без приподнятых бровей. Будет хмурый взгляд и всего один вопрос: ты всё это время был омегой? И у Денниса смелости не хватит ответить «да». За этой простой фонетической подсистемой скрывается слишком много скорби. А он и так ощущает себя натянуто, отворачиваясь от Робби до того, как случается выдуманный, но вполне реалистичный разговор. — Ты это чувствуешь? — Майкл ведёт носом в его сторону, но будто не замечает, что он и есть причина этого гнилого запаха. Этого парализующего страха. Этого закостенелого «я болен и не хочу выздоравливать». Господи. Господи. Господи. Пусть он перестанет так на него смотреть! Деннис знает: он сейчас буквально ощущается как сера и металл. Потому что главное действий ацетазоламида — это способность расщеплять феромоны до того, как они покинут поры. Каждый врач в этой больнице может сказать, что криптоны стабильны только в слабощелочной среде, ведь этому учат ещё на первом курсе. Деннис знает, как себе «помочь». А ещё он знает, что, если Робби подойдёт ближе, он снова начнёт морщить свой нос. И от этого становится больно. Одно дело, когда тошнит от самого себя, другое — когда чужая тошнота доказывает собственную калечность. Бракованный товар по стопроцентной скидке. Ещё немного, и Деннису придётся доплачивать людям за личный контакт. Доктор Робби, который звучит как «зови меня Майкл, когда мы наедине», добавляет себе в кофе сахар и произносит: «серьёзно, ты что-нибудь чувствуешь?» И Деннис в удивлении оборачивается назад, на то пустое место за столом, до которого так и не успел добраться. Он держится за раковину, чтобы унять дрожь в руках. И со всей беззаботностью уточняет: — Что именно? Доктор Робби, если вам не сложно, сделайте вид, что вам плевать. Господи, пожалуйста, помоги хоть единожды? Деннис не отпускает раковину, чтобы стоять ровнее. Ему прямо сейчас, прямо в эту минуту, нужна в убойной дозе липоевая кислота, чтобы замаскировать запах ацетазоламида. И пропранолол, чтобы перестать трястись. Большинство хороших подавителей содержат это вещество, потому что оно убирает румянец с лица и глушит тот самый омежий трепет перед альфой, который боготворят разве что в книжках. И в Библии в том числе. Там говорят: возложи все свои заботы на Истинного как на Господа своего, ведь он поддержит тебя. Ведь он будет с тобой. Деннису нехорошо. Но он ни за что в этом сейчас не признается. Он делает глубокий вдох и с неловкой улыбкой пожимает плечом. — Хотя, да, что-то чувствую, — кивает он, — будто… кому-то тут было нехорошо. Да? Робби оглядывает ординаторскую. Спасибо Богу, Лэнгдону и тому, что человеческое тело слабо, потому что первое, что приходит на ум — это наркотики. Робби задумчиво делится, что пора посмотреть на время. И, о, кто бы мог подумать: Лэнгдону пора сдавать свою кровь на анализы. Прости меня, думает Деннис. Люди стараются исправлять свои ошибки, а он закапывает живьём человека, который единожды оступился. В Церкви Денниса учили прощать. Подставлять вторую щеку, если Истинный альфа, надевший на палец кольцо, бьёт по первой за дело. Деннису противна и эта мораль, и то, что он слишком далеко заходит в своём обмане. Ему стыдно. И ему чертовски сложно избавиться от собственной выдуманной истории. — Нужно будет тут всё проветрить, — говорит Деннис, и неловко поджимает губы, потому что Робби обещает открыть окно. В этом месте, говорит он, можно теперь задохнуться. Ведь он пустил под крыло того, кто предпочитает хранить ножи между его, Робби, рёбер. — Я слишком добр к людям, — раздражённо выдаёт он. И уже мягче добавляет: — ты тоже, но об этом мы поговорим потом. Тема этого дня так и остаётся неясной. Робби подносит к губам кофе, но не делает и глотка. Деннис полагает, что он просто пытается дышать чем-то приятным. Чем-то, что есть не он. Деннису не обидно, он всё понимает. И всё-таки — странным ползущим чувством из самого нутра к нему пробирается сожаление. Оно такое же отвратительное, как и желание услышать, каким приятным оттенком отдаёт он сегодня. Мм, разложение. Оно уже в нём. Ведь главный минус любых лекарств — это системность. А Деннис нарушает распорядок дня и, если смотреть объективно, он даже сейчас не может вспомнить, принимал таблетки утром или перед обедом, который состоял из сладкого перекуса. С едой каждые шесть часов он должен принимать диуретик. Господи, его pH-маскировка буквально трещит по швам, а нужный этаж всё ещё отделяется от него дверью, людьми и переполненным лифтом. — Мы все тут, вроде как, добры к людям, — Деннис отвечает запоздало, на что Робби только приподнимает брови, словно теперь уже не понимает, о чём именно идет речь. А Деннис начинает думать о море. И потом, внезапно, он думает про ад. Его как раз-таки бросает в пот — он как в отдельном котле, где вся температура снаружи направляется вглубь его тела. Он думает о том, что даже демонов кормят по расписанию, а он просто забывает взять с собой блистер. Чёрт возьми, просто какой-то блистер… Он ходит по грани каждый божий день, и он не может вот так просто взять и оступиться. Кем он будет, если потеряет то, что имеет? Иногда ему снятся кошмары: он открывает дверь, а за ней его преследуют взгляды. Люди без опознавательных лиц, только с глазами в разрезах кожи. Они следуют за ним как тени. И всё смотрят, смотрят на него, будто бы знают правду или пытаются её разглядеть. Иногда ему даже кажется, что из-под чужих ран тоже мелькают взгляды. Он пытается зашить то, что люди называют случайностью, а там будто бы зрачками истекают знания о нём. Его пробирает холодом. А рядом разносятся шаги. — Ты в порядке? Робби подходит ближе, его тёплая рука ложится ему на плечо. Господи, да, Деннис думает об этом так позорно, потому что пальцы переходят на затылок, и он плавится, не зная, куда себя деть. Адский котёл сужается. Он быстрым движением ладони вытирает капли пота со лба. Феромоны, которые должны были выходить тонкой струйкой, теперь ударяют волной. И не той, здоровой, которую омеги источают в течке, а той, гнилой, которую источает он спустя месяцы подавления. Изуродованный механизм. Странно, что Робби «не слышит» эту поломку и ждёт, когда он соврёт. — Да, да, я в порядке. Просто… — Переживаешь? Это его первая жизнь, но точно не первая смерть на смене. Робби считывает его выражение лица за скорбь, и Деннис едва кивает, потому что это ближе всего к правде. Он ведь действительно переживает. Просто не из-за того, что кого-то повезут сейчас в морг. Это эгоистично — так до ужаса эгоистично, — но он переживает за самого себя. — Доктор Сантос со мной кое-чем поделилась, — Робби гладит его по затылку, а потом отступает на шаг. Он кивает на свободный стол в ординаторской и пытается ему вежливо улыбнуться. Получается не очень, но Деннис ценит попытку быть приятным. — Поговорим? Выбора особо и нет, поэтому Деннис говорит «конечно», и с напряжением следит, как Робби отходит в сторону и закрывает на замок ту первую дверь, через которую он должен был пройти. Когда-нибудь он расскажет о том, что этот звук напомнил ему хлопок мышеловки, когда едва задетый механизм придавливает что-то живое к деревянному основанию. Скобы плотно сжимают его голову, словно ударный рычаг снова и снова бьёт по нему щелчками. Деннис отталкивается от раковины и, пока Майкл смотрит за шторкой на стойку консультации, осторожно перебирается на стул. Свои треморные руки он цепляет в замок и прячет на своих коленях под столом. Робби вскоре оказывается напротив, но Деннис так и не приходит в себя — разумеется, конечно, он не приходит, — потому что ему всё ещё страшно, и он хочет сбежать наверх. Робби вздыхает. Самое страшное в этой тишине — попытки отгадать, что он скажет следующим. Что-то вроде: я знаю, у тебя проблемы, потому что ты пахнешь так, будто только что вышел из морга. Или что-то вроде: я знаю, что именно ты пытаешься от нас всех скрыть. Это подсудное дело. Деннису только не хватает комитета по этике. Его Церковь, быть может, ищет его. А, быть может, родители предпочли о нём забыть, как о единственном сыне, которого даже Бог бы изгнал из Рая. — Что сказала доктор Сантос? — Деннис добавляет «доктор», потому что это выстраивает стену между ним и Тринити. Между их дружбой. И между тем, что он думает и тем, что она делает. — Сантос поделилась тем, что у тебя проблемы с жильём… Робби упирается руками в свои колени и наклоняется ближе. Ему бы, наоборот, отсесть, взяться за кофе, дышать через раз, а он спокойно так сокращает расстояние и смотрит с привычной тоскующей нежностью. Его морщинки у глаз прорезаются сильнее с натянутой улыбкой. Он говорит как тот самый родитель, которому неловко, но который вынужден сказать о том, что детей в дом приносит не аист. — У тебя правда проблемы с жильём? — он смотрит прямо в глаза, и Деннис немного теряется. А потом выдыхает с таким облегчением, что на уровне физики становится как-то проще: говорить про крышу над головой не страшно. Страшнее обсуждать тот чердак, который протекает у него от экзогенной интоксикации. — Я знаю, — добавляет Майкл. — Ей не стоило без твоего ведома говорить со мной о тебе, но она явно за тебя переживает. — Иногда даже слишком, — усмехается Деннис. И Майкл улыбается так широко, словно рад за него и за эту нездоровую тягу помогать другим. — Я не думаю, что это слишком. Если у тебя проблемы, то это серьёзный повод для беспокойства. Где ты сейчас живёшь? — Иногда у неё, — пожимает плечами Деннис, — иногда… где получится. Он видит, в каком ужасе доктор Робинавич застывает на месте от его слов. Где получится. А где, собственно, получается? Ни одно место не будет законным для омеги без метки, ни одно место не будет достаточно безопасным, а Деннис иногда спит на восьмом этаже, потому что утренние смены начинаются у него с шести. Потому что он начинает утро не с кофе, а с попыток тихо собраться. Он следит за гигиеной в небольшой раковине и иногда, когда он смотрит на этот плохо работающий слив, он думает про свою жизнь — она такая же мелкая и он так же пытается вместить её в один большой канализационный сток. А она не лезет. Этот мир отвергает целую треть населения, и это много, если вспоминать, что их больше восьми миллиардов на маленьком цветном шарике под названием Земля. В Церкви давно не утверждают, что мир — плоский. Но Для Денниса рассуждения о предназначении и долге похожи на речь про китов и слонов, которые держат блин на своих могучих спинах. Он может начать отрицать гравитацию, но она не перестанет притягивать из тела к центру земли. Деннис просто пытается себе сказать: он никуда не денется с этой планеты, если иногда будет пренебрегать хорошим сном. Как и каждому человеку, ему просто нужны деньги и нужна возможность себя проявить. А доктор Робби смотрит ему в глаза, и там, внутри, он выглядит таким переживающим. — То есть, я сплю в хороших местах, — спохватывается Деннис, он частит, чтобы это выглядело натурально, — просто… они разные. Эти места. — Ты знаешь, что новые места плохо сказываются на хороший сон? — Робби приподнимает брови. Деннис понимающе ухмыляется: — О, я знаю. — Ты выглядишь уставшим, — говорит Робби. И на минуточку, это у него в руках недавно была кружка с каким по счёту кофе? Кто напомнит? — Да. Завтра я уже буду выглядеть лучше. — Будешь, — кивает Робби. И он говорит это так просто и так серьёзно, будто может заглянуть в будущее. И если это так, то Деннис надеется, что он смотрит не через замочную скважину, а через хорошо открытую дверь. — Потому что у меня есть к тебе предложение. — Предложение? — Деннис настолько отвлекается в удивлении от своих внутренних чувств, что даже перестаёт замечать тремор в руках. Перестаёт ощущать слабость выше колен. Он понятия не имеет, как будет вставать и добираться до лифта. Пешком он едва ли преодолеет хотя бы один этаж. — Всё так, — Робби подсаживается ближе, и Деннис напряжённо смотрит на то, как его рука тянет вперёд, как он разглаживает его форму, а потом цепляет бейдж на место. Когда он успел взять его со стола? Но Робби явно нравится этот порядок: все со своими именами, карточками, у всех узнано состояние, это заставляет ощущать тот порядок, которого часто не хватает в жизни. Все по своим местам. Мышки — по норкам. Больные — по палатам. А они — по тихой грусти, пытающиеся вежливо сказать «да, так намного лучше». — Если ты потеряешь бейдж, тебе придётся писать объяснительную, потом заполнять бланки, потом ждать одобрения, выговор и… — И вы меня спасаете от бюрократического ада, я понял. — Так и есть, — Робби отстраняется, и Деннис усилием воли заставляет себя остаться на месте. Не повестись на этот запах костра, на это тепло, которое ускользает за чужими пальцами. Доктор Робби как ни в чём не бывало продолжает разговор. — Не буду ходить вокруг да около, скажу прямо: я хочу предложить тебе пожить у меня. — Что? — Деннис хмурится. Это всё похоже на разговор из шуток, где двое заходят в бар. И один говорит другому: я не был серьёзен. А второй отвечает: я тоже. И теперь наступает время для смеха или хотя бы одного смешка. Деннис ждёт, пожалуйста, какие-то «но», слова о том, что Робби уже передумал, что он не хочет, а хотел — и это две большие разницы. Деннис смотрит и только потом до него доходит, что это длится долго. Зрительный контакт, при котором кажется, что мозг завис. Вся его операционная система отключается и остаётся только тело, на которое перестают действовать лекарства. От Робби пахнет не домом, а улицей. Может, даже свободой, о которой грезишь, когда находишься в закрытых общинах. Робби не знает о нём ничего, а предлагает ключи от своей квартиры. — У меня скоро начнётся отпуск, и весь дом будет в твоём распоряжении. Ты сэкономишь на аренде, сможешь накопить уже на хорошее жильё. На одно место, куда ты будешь приходить и отдыхать. И Робби не добавляет «потому что ты выглядишь ужасно», он просто пожимает плечами и улыбается. — Это не худший вариант, — уверяет он. А Деннис знает, просто он представляет это как пожар: горящее здание, в которое он будет заходить с криком «я дома». — Но есть правила. — Какие же? — у Денниса вырывается смешок. — Никаких животных, никаких детей и… никаких омег. В горле пересыхает и Деннис слишком тихо, слишком потерянно спрашивает «что?», он же всё правильно расслышал? Никаких омег. — Значит, только альф? — Деннис пытается шутить, а эта рыхлая почва, на которую он вступает, утягивает его вниз, потому что Робби в удивлении приподнимает брови. — Ты предпочитаешь альф? Деннис теряется, он знает, что должен сказать и как поступить, но изо рта вырывается только потерянный гласный звук. Он же… всё это… как сказать? — Это нормально, — Робби пожимает плечами. — Чаще беты предпочитают омег, поэтому я предположил, что ты тоже… Такая же серая масса, Деннис. Это то, к чему ты стремишься. Это то, что ты ожидаешь получить от мира — полное игнорирование себя. Своей идентичности, вкусов и чувств. Только страдание, к которому предрасположена человеческая душа. Отвечать придётся перед Богом, не перед людьми. И Деннис наберётся достаточно храбрости к моменту, когда врата рая будут готовы раскрыть свои объятия. Деннис отводит взгляд, неловко взъерошивает волосы на своём затылке. Робби постоянно пытается их пригладить, а Деннис не ценит эту аккуратность. Он даже не может оценить такую помощь. Просто… это всё серьёзно? Вот такой разговор? Как стоять на плахе и услышать «ну что, это твой первый раз?» Дважды не умирают. — Я не знаю, что ответить, — нервно смеётся Деннис и медленно поднимает на Майкла взгляд. — Это всё так странно звучит. Никаких омег, да? — Прости, если задел тебя, — Робби ключи кладёт на стол. Этот звук даже близко не похож на звон церковных колоколов. Но почему-то столешница будто отдаёт той же вибрацией. И Деннис откидывается на спинку стула, чтобы расстояние между ним и Робби стало шире. Больше. Капельку выносимее. — Я имел в виду, — пытается сказать Робби, — чтобы ты не водил домой… других людей. — Любовников, — понимает Уитакер. — Да, любовников, — соглашается Робби с усмешкой. — Никакой второй половинки на моём диване. Никаких собак. И никаких детей. В остальном весь дом в твоём распоряжении. Нужно не забывать поливать цветы. И как я уеду… поддерживать в доме чистоту. — Я понял, — Деннис подхватывает со стола ключи, и Робби заметно расслабляется. Наступает его очередь выдыхать с облегчением. — Могу я в ответ кое о чём спросить? — Когда я уже уеду? — смеётся Робби. — Да, почти, — Деннис улыбается в ответ. — Пока вы будете ещё здесь, вы будете приводить домой омег? — Справедливо было бы попросить меня не делать этого, — размыто отвечает доктор Робби. — Я бы не стал такого просить. Только уточняю. — Нет, я не буду приводить домой омег, я, — кажется, что сейчас должно прозвучать что-что важное. Я так не поступаю. Или я не привожу домой никого. Или я не люблю омег. Деннис ждёт, но Робби только растягивает нижнюю часть лица, как какую-то маску поверх основных чувств. Не верится в его такие улыбки. Не верится его словам, произнесённым через горло. Через нутро, в котором варится какая-то муть. Словно он и сам отравлен. Деннис знает, как звучит ложь или полуправда. Как звучит вежливость. Как звучит доктор Робинавич, пытающийся быть нормальным. — Я слишком много работаю, чтобы иметь личную жизнь. И слишком ценю своё личное пространство, чтобы позволять малознакомым людям в нём быть. — Оу, — Деннис отводит взгляд. Глупая шутка, очень глупая, но он всё же её произносит, пока сжимает в пальцах ключи. Ну вот, руки уже слушаются паршиво. Его сжатие ощущается как два из пяти. — А я уже подумал, что будет откровеннее интереснее. Что-то вроде признания в том, что вы не любите омег. Робби рядом с ним усмехается, звучит громко. Тоже вырвано изнутри. — Грубая шутка, — замечает Деннис, но не извиняется за неё. — Я первым нагрубил, — пожимает плечами Майкл. — Будем считать, что в расчёте. Ты в порядке? Деннис смотрит на свои пальцы, а после вопроса понимает, что и Робби на них смотрит. Странно, что он это серьёзно? Тут на всю ординаторскую пахнет причиной такой слабости. Причиной, по которой его пальцы не могут даже как следует сжать ключи. Интересно, этот второй экземпляр был для кого-то конкретного в жизни Робби или просто запасной вариант на случай, если он потеряет свои первые ключи. — Да, я… не уверен, но я точно буду в порядке. Робби не говорит, а Деннису это всё больше и больше напоминает шоу: все знают, что фокусник не отрывает себе палец, а просто его загибает, но все продолжают приглядываться и делать вид, что это интересно, здорово и много говорит о человеческом сознании. Да, конечно, ведь важна не только точка зрения, а тот ракурс, под которым ты смотришь на вещи. Робби будто решает и вовсе не выглядывать из-за угла. Он мог бы… Деннис бы понял, если бы он начал об этом говорить: ты странно пахнешь, странно выглядишь, иногда даже странно себя ведёшь… пора рассказать правду. Но Робби ему подыгрывает и пытается помочь. Деннис должен это ценить, а не испытывать раздражение. — Я могу как-то помочь? — Робби приподнимает брови. — Что? — в очередной раз не понимает Уитакер. — Помочь, чтобы тебе стало легче. О, думает Деннис, ты можешь мне помочь, вы можете мне помочь, но вы не станете этого делать. — Мне хватит и просто честности. Робби мог бы отразить его недоумение и повторяющееся что-что, но Робби трёт глаза и кивает. Боже, да. — Удивительно, — говорит он, — но мне тоже. Удивительно, но это буквально единственная вещь, которую они до конца не дают друг другу. Удивительно, но это всё опасно. И в этом нет ничего нового.