Серая область

Переизбыток чувств напоминает скрип. Словно внутри не остаётся места. И всё то, что должно было уместиться в голове, начинает друг друга сдавливать. Так, видимо, ощущается в теле рак. Так ощущается нервный срыв. И так ощущается подступающая к горлу тошнота. В кабинете Ноэль пахнет кофе. Но Деннис знает, что она чаще всего пьёт чай. До ужаса сладкий и до ужаса крепкий. Она пьёт его и сейчас, чтобы между словами добавлять паузы и давать им остыть. Деннис не зол. Даже если и кажется, что от на взводе, он совершенно не зол. Скорее измотан и скорее хочет поставить точку. Несмотря на слова о том, что метка останется при нём, как и его свобода, он снова повторяет прошлые слова: — Я хочу прекратить весь этот процесс, я хочу отозвать заявление. Мне не нужна эта публичность, если она касается не только меня, — Деннис готов разменять свою лицензию, как бумажную купюру на монеты. Он видит, как вздыхает Ноэль, как она снова и снова разочаровывается в нём, и как снова и снова смотрит, будто он продолжит свою речь и добавит в неё «но». Однако Деннис молчит и смотрит на Гастингс в ответ. — Ты не можешь прекратить разбирательство против Майкла, — повторяет она. — Церковь подала иск против него, а не против тебя. Откажешься ты от публичности, можешь отозвать своё заявление в Комитет, а дальше что? Это не поможет Майклу. Разные юридические процессы. Это напоминает два разных тома одной истории. И если не прочитать первый, то какой чёрт хвататься за второй. Деннис видит ситуацию иначе. Он нутром своим чувствует подвох. Но он не может оформить без юриста это в большое заявление «вы используете людей». — Есть решение лучше, — говорит Ноэль. — Ты можешь прямо сейчас подать официальное согласие на медицинское освидетельствование. Это ускорит процесс и даст нам доказательства для суда. Ваши феромонные профили уже проверяли, то есть проверка совместимости есть ещё с Тихого Дома. Это довольно сильный аргумент в вашу пользу. Останется провести несколько гормональных тестов. Проверить уровень кортизола и окситоцина во время разлуки. Она говорит: это работает вот так. Она говорит: если метка добровольная, то у омеги понижен кортизол. Деннис знает, как это работает. Деннис сам врач. И если бы ему пришлось смотреть на их пару со стороны, он бы сказал, что омега в разлуке несчастен. Он бы сказал, что сам испытывает это своим нутром. К горлу подкатывает невыносимая тошнота. Деннис тихо выдыхает. Ему кажется, что он сейчас всего себя вывалит на пол прямо из мягкого кресла. Что он весь разойдётся на жидкость из организма. Он почти уверен, его будет тошнить собственной кровью, лимфой и желчью. — Деннис? Ноэль говорит правильные вещи, но что будет дальше? Деннис знает её тон, её решения, он знает, чем пахнет ОПЗО изнутри. И он знает, что сквозит между её фраз — невысказанная угроза «если не согласишься на условия, то будет это и это, а ещё и это». — Нас ведь в любом случае будут проверять, — Деннис жмёт плечом. — С твоим согласием это займёт три-четыре дня. Без согласия это затянется на недели. А каждая неделя под обвинением — это удар по репутации Майкла. Коллеги будут шептаться за его спиной. Пациенты начнут сомневаться. Чем быстрее мы докажем добровольность, тем быстрее с него снимут все обвинения. — От меня требуется… — Только подписать согласие, — добавляет Ноэль. Она так торопится. Так толкает его вперёд. А он упирается, смотря то на её стол, то на её кружку. — Но это не решает наш вопрос публичности, — Деннис ловит на себе её взгляд. — Не решает, — медленно кивает она. — Но ты должен знать, что даже если ты откажешься, мы просто продолжим без тебя. — Что? — Мы просто подадим встречный иск о дискриминации, — она пожимает плечами. Вот так просто. Он держит внутри себя биохимию, а она давит ногой ему на горло. — Ты можешь не быть публичным лицом. Но мы всё равно заявим о том, что происходит. Мы расскажем о том, что Комитет и Ассоциация отстраняют от работы здорового омегу, но оставляют лицензию альфе с аносмией. Пусть объясняют, как это работает. Уверяю тебя: у них не найдётся подходящих слов. Денниса всё ещё тошнит, но теперь от паники. Он будто сам привёл Майкла в ловушку. Сам усадил в соседнее кресло и дал по нему пройтись. — Это не угроза, Деннис, — говорит Ноэль. И как она, смотрящая не так давно в глаза Майкла, просто может это всё говорить. Смотреть с сочувствием, но давить каблуком на кадык. — Такая у нас стратегия. Мы боремся за систему, а не за отдельных людей. Если ты отказываешься с нами работать, мы найдём другой способ. Но Майкл пострадает в любом случае. Без твоего участие у него не будет шанса сохранить лицензию и полностью оправдаться. С твоим участием — шанс будет. Мы не бросаем его. Но либо вы оба стараетесь, либо вы оба оказываетесь внутри системы без поддержки наших юристов. Иди до конца — так говорит Ноэль. — Я могу как-то связаться с Майклом? — Деннис не может ответить без вопроса. Ноэль только качает головой. — Увидеться до разлуки вряд ли вам позволят. Я могу попробовать договориться о коротком звонке, но после подписания согласия. И она не говорит о том, что без согласия они увидятся вечером. А потом процесс затянется на недели. И дальше всё, что она говорила, говорила, говорила. Это не угрозы, Деннис. Это просто дорожный каток, который утрамбовывает и уплотняет их до тонкой, но прочной линии. Их забивают условностями, правилами, ультиматумами и помощью, от которой со временем начинает вести. Деннис вздыхает. И своей же рукой он подписывает согласие на освидетельствование сегодняшним числом. Такая у него жизнь. И она в нём скрипит. Нервный импульс держится на градиенте ионов. Без него — ни движения, ни мысли. Майкл садится в серый седан, и вместо наручников у него поперёк груди натягивается ремень безопасности. Представитель вежлив почти до отвращения. Он не говорит с Майклом ни о погоде, ни о дальнейших его шагах. Как врач он знает лишь внутренний регламент, где большинство людей просто-напросто не уполномочены обсуждать дела. Да и куда там? Он ведь и так знает, что его везут давать показания. Он и так знает, что его собираются протаскивать по кругу одних и тех же замечаний: а вы знали, вы понимали, вы видели это? Когда-то давно митохондрии были отдельными бактериями. Майкл может рассказать, из чего состоит внутренний лор человека. Почему иногда дёргаются мышцы. И почему он прекрасно знает, что этика не согласуется с тем, как мыслят люди. Из маленькой клетки своего опыта он выглядывает на жизнь, но никак не пролезает между прутьев вперёд. А машина, тем временем, останавливается у главного офиса КПЭ. Просто административное здание. Внутри коридоры, кабинеты, пустые бланки, на стенах образцы заполненных заявлений на все случаи жизни. Деннис, наверное, уже едет в ОПЗО. Майкл честно думает о нём, и честно старается не думать о самом себе. Его проводят в комнату ожидания: небольшой кабинет с парой стульев и журнальным столиком. Представитель предлагает ему воду и, получив отказ, вежливо желает ему хорошего дня. Это не похоже на арест. Это похоже на вывернутую наизнанку больницу. Психиатрическое крыло, куда приводят достаточно вменяемых, но всё равно нездоровых людей. Майкл, естественно, всё ещё думает о Деннисе. Думает о том, как проходит разговор с Ноэль. Думает об остывшем на столе кофе. И о том, что как-то в этом всём ему не успелось сказать «я вернусь». Его в кабинет приглашают только спустя полтора часа ожидания. Это ощущается приёмным покоем в отделении. Доктор Робби чувствует то, что обычно чувствуют его пациенты перед приёмом, за минуту до того, как он озвучит диагноз. Вы сегодня ответственны за свою жизнь? Вчера всё было проще. Майклу хочется вернуться во вчерашний день, но он садится за стол к двум мужчинам в чёрных костюмах. На них галстуки и белые, выглаженные рубашки. У следователя Комитета асимметричный пробор и гель для волос. У секретаря, готового фиксировать его показания, чёлка зачёсана назад. Они выглядят как совершенно два разных человека. Проснись, Робби. Это и есть разные люди. Когда мир поворачивается задницей, то всё кажется немного ненастоящим. Он в своём костюме ощущает себя глупо и неуместно, зато следователь ощущает себя хорошо. Ощущает себя прекрасно. Ему не дают адвоката, потому что это ещё не уголовное дело. Это только иск. Только жалоба. Только первое обвинение. Следователь Комитета зачитывает ему с бумаги: — Церковь утверждает, что метка была поставлена с использованием служебного положения и возможным принуждением. Вы понимаете суть этого обвинения? Майкл согласно кивает. Он всё понимает, всё знает и ко всему готов. — Хорошо, — следователь глубоко вдыхает. Он готовится задавать вопросы по протоколу, а секретарь готовится фиксировать все слова с паузами и интонациями. Он передаёт запах по бумаге. Это нелепо. Это смешно. Это неправильный диагноз в карточке пациента. Следователь спрашивает: «кем вам приходится Деннис Уитакер?» Они ведь верно понимают, что это не брак, что у них нет даже помолвочного кольца. Они об этом не спрашивают, но они имеют в виду: вы друг другу никто, но метка между вами должна что-то значить. Почему? — При каких обстоятельствах была поставлена метка? Кто был инициатором? Находился ли Деннис Уитакер в прямом подчинении на момент установления метки? Осознавал ли кто-либо из них, что это может быть расценено как нарушение профессиональной этики? Следователь задаёт вопросы. Майклу не требуется времени, чтобы спокойно и ровно произнести: — Метка была поставлена добровольно. Инициатива исходила от Денниса. Он находился в моём подчинении, я это осознавал. И он — тоже. — Оказывали ли вы давление на Денниса Уитакера с целью получения согласия? — Я не оказывал давления. Метка была его решением. Майкл держится, потому что знает, что каждое слово могут использовать против него. Он тщательно выбирает повторения. И следователь снова и снова спрашивает: пользовались ли вы своим служебным положением в личных целях? Были ли у вас нарушения в прошлом? Деннис Уитакер давал активное согласие на метку? Деннис соглашался? Деннис об этом говорил? Это сводит с ума постепенно. Одни и те же вопросы, завёрнутые в разноцветную фольгу. Там даже этикетки похожи. А потом вопросы звучат почти идентично, и Майкл повторяет: «это было его решение». Это был их союз. Это было прекрасно, в какой-то степени это было даже красиво. Но Майклу об этом не рассказать: ему не поделиться долгой историей отношений, не объяснить, как выстраивалось доверие, как он облажался, выбрав не того человека, а потом, оказалось, что он всё-таки тот. Это не история для книг. Это не история для фильмов. Они бы могли быть картиной. Но они просто судебный процесс. Успей себе навредить. Допрос заканчивается на слове «спасибо». Следователь говорит «на сегодня всё». Секретарь добавляет «вы можете быть свободны». И за дверью, действительно, Майкл успевает сделать выдох. Он уже представляет, как скажет: я вернулся, всё нормально. Скажет: надеюсь, ты не сильно переживал. И он будет знать, что Деннис точно извёлся, что он не сидел на месте. Что они оба, как в колесе, крутились и разбивали колени. Есть такой факт: у крыс превосходная пространственная память. Их гиппокамп работает хорошо. У крыс высокий интеллект, и они могут найти выход из лабиринта. В сравнении с людьми они меньше плутают по тупикам. В сравнении с людьми они почти не драматизируют над пространством вокруг. А Майкл так не умеет. У него застревает в горле ком и ужасное раздражение, потому что ещё один сотрудник комитета останавливает его и говорит: — Доктор Майкл Робинавич? Майкл надеется, что этот сотрудник пожалуется на боль в груди, но сотрудник перекладывает папку из руки в руку и просит пройти за ним. Свобода не начинается за поворотом. Человек говорит: — Я сопровождающий. Большую часть времени нахожусь в клинике. Нам поступило согласие на медицинское освидетельствование. Понимаете, что это значит? Вы временно будете под наблюдением. Пройдёмте со мной. И снова коридоры, кабинеты и неприметная машина сотрудника среднего звена. По пути Майкл пытается узнать детали. Хотя не сказать, что это открывает ему Третий Рим. — Я не давал никаких согласий. Можете объяснить, о каком согласии речь? — Согласие дал Деннис Уитакер. Без советов, без разговоров, просто подпись на белом листе. Заполненный бланк, один из тех, что висит на стене казённого места. Майкла начинает всё больше утомлять этот день. Он так и не выпил кофе. Он так ничего и не поел. В узел сворачивает органы. Ему хочется уже сразу и спать, и есть, и срываться на людей. Но он выдерживает паузу, и, садясь в чужую машину, спокойно спрашивает: — Я могу ему позвонить? — Пока что нет. Контакты между вами временно ограничены до завершения освидетельствования. — Послушайте… — Нет, — сотрудник даже не пытается вникнуть в просьбу, которую Майкл так и не озвучивает до конца. — Без причины на подобное не соглашаются. Я не могу ничего к этому добавить. Они все просто люди. Загляни им в душу. Посмотри на себя. Майкл сжимает руку в кулак, но не бьёт дверь, которая закрывается сбоку. Ремень снова пригвождает его к месту. Это же не наручники, чёрт возьми. Это всё не без причины. Это всё оседает внутри. Его отвозят от офиса КПЭ прямиком в специализированную клинику при комитете. Это не общая больница, не тюремный лазарет, но при входе внутрь у него проверяют карманы. Бумажник и телефон забирают на время нахождения в месте, которое для персонала произносится как «здесь». Медсестра объясняет правила: контакты с внешним миром ограничены, ему будут проводить анализы в течение нескольких дней. Ничего такого. Ничего из того, что Майкл не видел бы в Питт. Из старшего лечащего врача в отделении неотложной помощи, Майкл становится стационарным пациентом под временным медицинским наблюдением. Без телефона, без сменной одежды, без инструкций на прямо сейчас. Медсестра, которая ведёт его по коридору, останавливается у пустой палаты и пропускает его внутрь первым. Она представляется как Мелоди. Её напарница — Жан — останавливается у палаты тоже. Майкл слышит, как они шепчутся: — Не каждый день альфу сдаёт собственный омега. Наверное, есть за что. — Думаешь? Они замужем? — Нет, — шепчет Мелоди, — ты не видела карточку? Тут обвинение в насильственной метке. Какой брак? — И не говори. И правда. Не говори. Просто хлопни дверью. Майкл до безумия вежливо делает вид, что не слышит разговоры. Они всегда есть. Всегда где-то рядом. Шёпот, что как тень. К такому можно привыкнуть. Его любимицы на работе обсуждают и не такое. Это просто отражённая жизнь в стенах другой больницы. Майкл трёт своё лицо. Его на время оставляют в палате одного, и он находит силы осмотреться по-человечески. Тут просто койка, окно, есть даже кресло и небольшая тумбочка. Графин с водой и стакан. Пустая ваза. Спустя полчаса ему говорят, что у него есть доступ к душевой, в которую, согласно расписанию, он может сходить уже сегодня. Но сначала — анализы. Кровь на гормоны, феромонный профиль, общее состояние. Как хорошо, что он до ужаса голодный. И почти до скрипа пустой внутри. Майкл ждёт новостей, пока считает пробирки с кровью. У него берут анализы до завтрака, а потом приносят безвкусную еду, похожую на размоченный в грязной воде картон. На самом деле это не так уж и плохо, просто Майкл убеждает себя в том, что в этом месте ужасно всё: от выбора краски, которой покрыли стены до сорта сыра, который положили сверху на тост. Никакого кофе. Никакого крепкого чая. У Майкла на тумбочке вода с лимоном и листик мяты, который не дал никакого вкуса и запаха фильтрованной воде. Мутно, на дне кувшина, несколько лимонных косточек плавают, как рыбы в аквариуме. Медсестра у сгиба локтя лепит ему пластырь и спрашивает, не кружится ли у него голова. У неё на бейдже написано имя рукой, и он не может найти разницу между буквами «к» и «п». Она Полли или Колли. Она, может, даже новенькая. Совсем молоденькая девушка-бета. У неё на бейджике это написано. Значит, она действительно ничем не пахнет. Значит, она действительно просто фон. Вопросы, которые она задаёт и не удосуживается дождаться внятного ответа. Для Майкла всё сейчас в норме, потому что мысли об обратном заставляют его нервничать. А он хочет чистой крови, чистых показателей… и он просто-напросто хочет провести отпуск подальше от всех медицинских учреждений. Он ходит по палате, смотрит в окно: там во дворе распускается аккуратный сад. Деревья и газон выглядят облагорожено. Если бы ему разрешалось выходить из палаты, он бы прогулялся под полуденным солнцем. Он бы выжег из себя этот день. С астрономической точки зрения, полдень — это время, когда светило проходит через местный меридиан. В этот момент тени от предметов становятся самыми короткими. Ему приносят обед ровно в час дня. Ровно в два часа в дверь палаты стучат. Медсёстры не прибегают к такой тактичности, в отличие от Джека, который заглядывает к нему после настойчивого такта костяшек о ДСП. — Майкл, — приветствует Джек. Он заходит к нему с небольшой спортивной сумкой, которую ставит на тумбочку рядом с водой. — Как ты тут? — спрашивает Джек. — Я ещё вчера вечером узнал, что тебя забрали давать показания. Но со смены сорваться не мог. Не сразу даже сообразил, что у тебя забрали телефон. Не думал, что тебя сразу повезут сюда. А потом сложил два и два, и… — Ты говорил с Деннисом? — Нет, — Джек с сожалением качает головой. — Ты не в курсе? Он тоже здесь. Буквально через несколько стен от тебя. В корпусе для омег. Мне к нему не попасть, приятель, у меня есть доступ только к альфам. — Ты всё ещё здесь работаешь? Я был уверен, что это в прошлом. Джек неопределённо пожимает плечами. — Я не работаю больше здесь. Я бы сказал, что иногда консультирую, когда у меня есть время между сменами в Питте и выездами со штурмовой группой. Ну, ты знаешь, как оно бывает… скучное свободное время. Мой сертификат по оценке агрессивного поведения всё ещё не просрочен. Так что иногда комитет привлекает меня, если им попадается особо буйный альфа. Джек косится на Робби из-за плеча, и тихо ухмыляется: — Посмотри, какой ты буйный. Пожираешь меня глазами, хотя мы не так давно виделись. Успел соскучиться? Майкл устало вздыхает: — У тебя на всё найдутся шутки? — Какие тут шутки. Я весь персонал убедил в том, что ты полезешь в драку, если я с тобой не поговорю, — Джек врёт, даже не моргнув глазом. Он достаёт из спортивной сумки сменную одежду для Майкла, его зубную щётку, даже книжку достаёт, потому что из развлечений здесь только голые стены и окно, в которое не хотелось бы, чтобы Майкл шагнул. — Как ты? — В порядке. И всё ещё не понимаю, почему мы друзья. — Потому что я невыносим, а ты умеешь быть терпеливым? — предполагает Джек. — Или ты хочешь чего-то большего? Прости, я не встречаюсь с меченными. — Джек. — Майкл? — Джек пустую сумку ставит на пол и отходит в сторону, чтобы Майкл осмотрел принесённые вещи. — Спасибо. — Да не за что, — Джек отмахивается. — Тебе стоит пить побольше воды, потому что крови из тебя тут выпьют немерено. — Часто видел альф, которых обвиняли в принуждении? — Майкл спрашивает спокойно. Джек опускается на его заправленную койку. Он знает, что так нельзя, что это против правил, но эти границы, чёрт бы их побрал, давно истончились. Майкл тоже знает правила, но ни слова не говорит против, и просто опускается рядом. — Большинство дел в этом месте чисто бытовые. Муж ударил и на него поступило заявление. Или кто-то решил признать из-за наследства кого-то невменяемым. Знал бы ты, как часто омег хотят упечь в дурку. Это такое дерьмо, но оно всё ещё бытовое. А твоё обвинение серьёзней. Оно идёт на одном уровне с политическим. Джек объясняет, но Джек объясняет это как человек, который верит Майклу и никогда не допустит мысли о насилии с его стороны. Он говорит как часть семьи. Как друг, номер которого оставляют как экстренный контакт. Джек знает: у Майкла нет семьи. У Майкла в целом никого нет, кроме теперь, разве что, Денниса и его самого. Джек бы порадовался за друга, но Джеку натурально больно на него смотреть. — На моей памяти таких обвинений было немного. Церковь проигрывала, но жизнь альфы не становилась особо лучше. Само обвинение уже накладывает след: косые взгляды, перешёптывания, трудности на работе. Ты сам знаешь, как это бывает. А у тебя и так уже есть аносмия в карте. Я переживаю, что этим сраным церковникам и клеркам из комитета слишком легко будет выставить тебя некомпетентным. Но есть и хорошие новости. Ваша совместимость с Деннисом высокая. Плюс свежая метка даст стабильный гормональный фон. Если всё пройдёт, как надо, то у Церкви не будет шанса. Остаётся только вопрос репутации. И твоей лицензии. — У меня пока нет мыслей на этот счёт, — Майкл качает головой. — Я думаю об этом снова и снова, но ни к какому выводу не прихожу. Если лицензию не восстановят, то и чёрт с ней. — Себя-то не обманывай, — хмурится Джек. Загляни в душу. Посмотри, что там внутри. Выслушай себя. И не ври. Джек знает Майкла достаточно хорошо, чтобы понимать это отрицание, как попытку сгладить острые углы. Как попытку облегчить переживания. Не получилось? Да не особо и хотелось, значит. Преуменьшение, как способ адаптации к дерьму. Отрицание. Все стадии. Джек хлопает Майкла по колену рукой, а потом тяжело вздыхает. — Знаешь, у приматов есть такая штука, как «утешение». Когда одна особь видит, что другая в стрессе… она просто подходит и обнимает её. Это снижает кортизол. Это работает у шимпанзе. Один подходит к другому и кладёт руку на плечо. Гладит по спине. И всё просто потому, что многие приматы видят, когда плохо другому. — Мы тоже приматы, — говорит Джек. И он тянет Майкла к себе в короткое объятие. — Это, мать её, эволюция, — говорит Джек. И тот, кого обнимают, и тот, кто обнимает — у всех падает уровень стресса. Майкл щекой прижимается к чужому плечу, Джек выжидает ещё несколько секунд, а потом отстраняется и мягко улыбается другу. — Ты будешь в порядке, — уверяет Джек. — Я спрошу у своих юристов, что можно ещё сделать. — Спасибо. — Никаких благодарностей, — напоминает Джек. — Меня не пустят в омежье крыло, но я перехвачу персонал оттуда и поинтересуюсь, как там Деннис. Спрошу, нужно ли ему что-нибудь привезти. Майкл согласно кивает: — Он, наверное, тоже сходит там с ума. — О, наверняка — ухмыляется Джек. — Может, библию ему привезти? — Точно нет. У него сложные отношения с богом. — Как и у всех нас, — Джек пожимает плечами. — Мне что-нибудь передать ему от тебя? Майкл мотает головой, поджимая губы. Он всё смотрит в сторону, такой несчастный, что самому хочется взвыть. Джек ненавидит смотреть на такие состояния. Ему больше нравится, когда люди действительно виноваты. Когда на них можно злиться. Когда всё настолько по-настоящему, что любое чувство не требует притупления. — У меня через восемь часов смена… — Иди уже, — Майкл кивает на дверь. — Что, даже не поцелуемся? — шутит Джек. Невпопад. Глупо. Но Майкл усмехается, потому что слишком хорошо его знает. —  Иди уже, — повторяет он. — Я передаем Деннису, что ты скучаешь. Не передаст, знают оба. Но Майкл не спорит. А Джек поднимается с койки, хлопает друга ещё раз по плечу, и выходит в коридор, начищенный до блеска. До скрипа. До противного идеально. У Денниса проверяют карманы — и оставляют его ни с чем. Целые сутки, после первого забора крови, он проводит в палате, ощущая себя непомерно грязным и неправильным. Утром следующего дня его отводят в душ. Люди, не знающие его историю, говорят о том, что он всё сделал правильно. И чем больше он об этом слышит, тем сильнее в этом сомневается. Большинство не бывает право. Один человек выражает мысль, а дальше её подхватывают другие люди. И Деннис, оставшись наедине с собой, неожиданно сталкивается с интересной мыслью: у него ведь совсем нет друзей. Нет близких людей. Нет, как таковой, семьи. Все, кого он знал, не проходят под верификацию дружбы. В это крыло, может, пустили бы бету, но все, кого он знает чуть ближе, чем коллег — либо альфы, либо люди, которые, наверное, и не пришли бы сюда, если бы он попросил. Поэтому Деннис переодевается в больничную робу. Каким образом он успел обзавестись людьми, но ни с кем по-настоящему не сблизиться? Он даже не рассказал правду Тринити. Он жил с ней в одной квартире, но так и не заикнулся про феромонный профиль. Анализы показывают снижение окситоцина, и он списывает этот показатель на чувства: может, ему поэтому становится так одиноко. Просто биохимия в его кровеносной системе влияет на образное мышление. Влияет на то, как он ощущает себя в пространстве. Ненавидеть себя гораздо проще, чем любить себя. Вот она радость — обвинить себя во всех смертных грехах. А потом искать этому подтверждение. Мол, это мир видит насквозь его гнилую душу. Мол, это люди ощущают от него смрад, и это они не хотят с ним сближаться, а не он сам не позволяет кому-либо по-настоящему себя узнать. Проще исходить из мысли, что никто не любит маскарад. Потому что обратное бы значило, что никто не полюбил бы его настоящего. Уж лучше пусть не любят тот образ, который ему приходится примерять. Уж пусть лучше не любят обман. Не любят тайны. Деннис сыграет для них ещё. Даже для молчаливых медсестёр, которые приносят ему вместо книг целую стопку брошюр. Деннис читает: «первые признаки нездоровых отношений». Это изоляция, угрозы, контроль и физическое насилие. Крупным шрифтом на каждой бумажке написаны контакты центров помощи. Краткий юридический ликбез. Адреса убежищ и телефоны горячих линий. Карта с пометками «безопасных зон» в разных городах штата. Советы по питанию и сну. Ирония не ускользает от него: сто пятьдесят лет борьбы — и вот он здесь, читает про «красные флаги», как будто это не его жизнь, а учебный кейс. Но Деннис не чувствует себя жертвой, хотя всё вокруг него настойчиво твердит об обратном. Повторите это снова. Произнесите по буквам, начиная с «ж» и заканчивая гласной. Объясните, как он должен себя чувствовать и что должен говорить. Повторите это снова. Дайте сценарий, по которому он будет жить. Деннис отбрасывает брошюры в сторону, некоторые из них падают на пол, а он сам падает на койку, и из несуществующих трещин на потолке собирает воедино свои собственные черты. Всё началось с римских диптих. Потом — с памфлетов и прокламаций. С ростом грамотности и печатного дела появились сшитые листы. Первые правозащитные брошюры в конце 19 века напоминали невзрачные листки из дешёвой бумаги, они передавались из рук в руки. Никаких иллюстраций, только текст. Только то, о чем было опасно говорить вслух. А теперь глянцевые листовки пестрят на каждом шагу. «Забота о себе в стрессе». «Техники заземления». Можно ли ещё больше ненавидеть себя за выбор, чем есть сейчас? Деннис знает, что делает «правильный» выбор, что пытается ускорить неизбежное, но всё равно винит себя. Всё равно задаётся вопросом, не зря ли история начинается с обмана, не зря ли зажатые двойные треугольники разделяют их ещё больше, вперёд, быстрее. Это напоминает разрушенный Иерусалим. Иов сидел в пепле и спрашивал Бога «за что?» Глупые вопросы у глупых людей ведут к бесконечному числу глупых ответов. К вечеру приходит медсестра. Она передаёт ему спортивную сумку и говорит, что это просил передать его друг. Деннис не спрашивает имя, но по тому, что находит внутри, чувствует знакомое присутствие Джека. Хотя, стоит признать, что от сумки пахнет его феромонами. Эту едкость ни с чем не перепутать. За замком оказывается настольная книга, пара футболок и пара домашних штанов. И ещё пакет поменьше: походный набор с новой щеткой и зубной пастой, гели для душа, даже зубная нить. Деннис не спрашивает, когда именно Джек приходил и просил ли что-то ещё передать, потому что ясно и так — контакты с внешним миром для него ограничены. С той его частью, которая может влиять на гормональный фон. Ему некому сказать спасибо. Некому задать вопрос: как давно он обзавёлся другом? Но, кажется, у людей так и происходит — вынужденное социальное взаимодействие. Друзья друзей. Друзья любовников. Друзья коллег. И все они в тесном мире, как в маленькой комнатке. Среди них нечем дышать. И всё равно — Денниса не покидает чувство одиночества. Обособленности от людей, которым он пожимает руки. Джек, видимо, будет на его стороне, потому что на его стороне Робби. И по кому Деннис действительно скучает, так по нему. До лёгкого жжения в шейном отделе, до покраснения метки, до потери аппетита, до неспокойного сна. Утром третьего дня у него снова берут несколько колб крови. Он чувствует, что у него кружится голова, и медсестра приносит до завтрака сладкий чай. А потом приносят еду. А потом говорят, что он должен пройти с медсестрой до другого крыла. Деннис ожидает процедурный кабинет, но то, куда его заводят, больше напоминает кабинет Ноэль: аккуратно обставленное пространство, поглотители феромонов, цветы, рабочий стол, ноутбук и серьёзного вида женщина, которая просит его присесть. — Меня зовут Лина Хандзо, — представляется она. — Я психотерапевт. ОПЗО привлекло меня для проведения независимой психологической оценки в рамках вашего медицинского освидетельствования. — Это часть процедуры? — уточняет Деннис. — Всё верно. Комитету нужно заключение о вашем психологическом состоянии. Это стандартная практика в делах об установлении добровольности метки. — Тогда почему это проводите вы, а не специалисты клиники? Лина делает короткую паузу. Между честностью и формальностью слишком большая пропасть. И ей приходится решать, на которой стороне она останется, чтобы вести беседу. — Психотерапевты, — работающие с омегами по прямому назначению Комитета, — говорит она, — не всегда независимы. Клиника сотрудничает с разными структурами, включая Церковь. Чтобы исключить давление или предвзятость, ОПЗО настояло на привлечении внешнего специалиста. — Вас отправила Ноэль? — Можно и так сказать. Она подала запрос, а Комитет его принял. Теперь вы готовы со мной поговорить? Деннис кивает: это не даётся ему просто, но он заметно расслабляется при упоминании ОПЗО. Как бы он ни был разочарован и как бы ни злился, это всё ещё единственная организация, которой не плевать на его состояние. Какие бы цели ни преследовала Ноэль, она старается о нём заботиться. Как фермеры заботятся о своём скоте, например. Это не ощущается чем-то тёплым, потому что даже добрые поступки остаются чистой формальностью, вписанной в этические нормы, как главная заповедь врачей «не навреди» или главный библейский мотив «не убий, не укради». Лина открывает ноутбук. Она устраивает на клавиатуре свои пальцы, и даёт ещё одно пояснение для него: — Я не следователь, поэтому я не буду записывать каждое слово, но для заключения мне нужно будет обрисовать картину в целом. Поэтому я буду вести кое-какие записи. Если вы захотите прерваться, то просто скажите об этом. Если не захотите отвечать на какой-либо вопрос, то тоже об этом скажите. — Я понял, — Деннис всё равно ощущает себя, как в клетке. Условные и вежливые правила. Он знает, как они работают. Он говорил те же вещи пациентам, он вправлял кость на счёт «один», хотя обещал дойти до трёх. С людьми не всегда получается работать честно. Но вот он здесь. И он снова и снова об этом себе напоминает. — Расскажите мне о метке, — просит доктор Лина Хандзо. — Как вы приняли это решение? Деннис несколько секунд думает над ответом. Он бы хотел рассказать миру красивую историю. Он бы хотел, чтобы этот вопрос звучал как вопрос о любви. Но это не было картиной. Это не было фильмом. Это не было первым джазовым исполнением в лице Луи Армстронга. У истоков истории не стоит корнетист Бадди Болден. Это… — Это было рациональное решение, — говорит Деннис. Он бы хотел придумать историю, которая смогла бы растрогать весь следственный комитет. Он бы, правда, хотел, но… — Мне нужна была защита от Церкви. Брак могли оспорить, а метку — нет. Это обсуждалось с куратором и самим Майклом. — Вы сказали «рациональное решение», — Лина почти бесшумно пальцами скользит по клавиатуре. Она напоминает пианиста в огромном зале слепых и глухих людей. — Но метка не может быть только логикой и защитой, это ещё и физическая связь. Как вы себя чувствовали в тот момент? Деннис хочет пожать плечами. Стушеваться, сказать «не знаю», но он помнит касание пальцев к шее, помнит тот первый контакт, когда кожа ещё цела, но давление на неё становится сильнее и сильнее… а потом как взрыв — и в теле происходят изменения. Нутро заполняет такое тепло. Не остаётся мыслей о защите, о причинах, о людях, которых он когда-либо встречал. Всё расширяется, а потом сужается до точки. Этой точкой становится зрачок напротив. — Да, — Деннис смотрит на раскрытый ноутбук. — На удивление, я чувствовал себя в безопасности. На удивление, Лина не акцентирует внимание «на удивление». Она говорит: — А сейчас, в разлуке, что вы чувствуете, Деннис? — Думаю, я скучаю по нему. Это… ощутимо физически. И должно сказываться на моих анализах. — Вы говорите о своих чувствах отстранённо. Как врач. А если бы вы говорили как Деннис, а не как доктор Уитакер, что бы вы сказали? Деннис бы не стал менять свой ответ, вот, о чём он думает, пока пытается подобрать новые слова. И как Деннис, и как врач. Это ведь неотделимо. Это деформировано в нём настолько, что отражает его больше, чем попытки найти золотую середину. И это понятно: если объяснять свою боль через анализы, её не нужно проживать. Разложил чувства на формулы — и всё в них сделал простым. И вот ты уже не одинокий человек, а просто человек с пониженным окситоцином. Можно рассказать о боли, лишь объяснив её источник. — Я не хочу менять свой ответ, — говорит Деннис немного погодя. Он честен с собой, насколько позволяет внутренняя конструкция. — Хорошо, — соглашается Лина. Она что-то печатает, печатает, а потом возвращает на него свой взгляд. — Вы сказали, что думаете, что скучаете по доктору Робинавичу. Вам одиноко без него? — Пожалуй, — Деннис всё-таки жмёт плечами. Как сильно он останавливал себя от этого жеста, и как всё равно не справился. — Это сложное чувство. Я долгие годы был один, и потом мне тяжело давалось осознание, что люди рядом всё-таки есть. И теперь… это словно выкручено снова в обратную сторону. Я быстро привык к чужому присутствию. И мне тяжело без Майкла. Тяжело, что я не могу с ним поговорить. Узнать, как у него дела. Он… мне кажется, что сейчас он уязвим гораздо больше, чем я. И это моя вина. — Вы вините себя в том, что происходит с доктором Робинавичем? — Конечно, — соглашается Деннис, и как отмечает Лина: он делает это без должной паузы на сомнения, потому что, ох, ну, какие тут могут быть сомнения, когда всё так очевидно и просто. Инициатива наказуема и всё в этом ключе. — Я попросил его о метке, и теперь… я бы даже не удивился, если бы он пожалел, что связался со мной. — Если бы вы не попросили его о метке, вас могла бы вернуть Церковь, — напоминает Лина. — Я правильно понимаю, что Майкл Робинавич был не против метки? — Да, он был «за» метку, как за самый надёжный вариант. Но это никак не оправдывает всех последствий для него. Мы предполагали, что будут трудности, но не думали о том, что всё дойдёт до обвинений в принуждении. — Мы не всегда контролируем то, что происходит с нами. Деннис хмыкает. Это такие пустые слова. Такие безответственные. Такие… ничего для него не упрощающие. Смирение не то чувство, которое ждёшь от себя, когда что-то надавливает сверху. Ему хочется встать, сказать «спасибо» и хлопнуть дверью. — Да, конечно, — Деннис слабо крутит запястьем в воздухе. Он соглашается без соглашения. И добавляет после: — И какой вывод из всего этого можно сделать? Не делай добро и будешь свободен? Не протягивай руку. Что? Лина старается улыбнуться мягче, но то, как она смотрит, всё ещё не нравится Деннису. Она говорит: — Вы задаёте интересные вопросы. Я бы с радостью обсудила их с вами, но наша задача сейчас ответить на другие вопросы. На те, которые касаются вас. — Какие ещё вопросы будут? — Деннис даже не спорит. Он отстранённо ждёт, когда последует ещё одно «а что вы чувствовали в период между десятью и одиннадцатью вечера энного числа энного месяца в квартире, которую назвали домом». Лина печатает. Смотрит. Печатает. Смотрит. И, наконец, говорит: — Было ли что-то, чего вы боялись, когда соглашались на метку? — Нет, — Деннис качает головой. — Небольшие сомнения были, но все они были связаны с тем, что мне никак не удавалось понять мысли самого Майкла. Мне хотелось увидеть мотив, потому что ни симпатия, ни расположение не объясняли для меня ничего. — Вам необходимо понимать чувства, а не проживать их? — Не уверен. Но никому бы не помешало в жизни побольше ясности. — Конечно. Но мы с вами говорим о чувствах, Деннис. Для того, чтобы что-то ощущать, ясность вовсе не требуется. Мы не всегда можем объяснить то, что чувствуем. Но чувства эти всё равно имеют вес и место. — Другие вопросы будут? — Деннис старается звучать не враждебно, но он не уверен, что у него получается. Голос спокойный, убавленный на самую среднюю мощность. Такой обезличенный в желании не звучать на весь кабинет. — О метке, например, или о наших отношениях с Майклом? Мой организм воспринимает отсутствие партнёра как потерю, а не как освобождение. Я правильно понимаю, что это яркий маркер добровольности? — Да, это так, — Лина, нехотя, соглашается. — Если я вам скажу, что заключение готово и что оно идёт в пользу ваших с доктором Робинавичем отношений… вы станете говорить со мной иначе? — О чём вы? — не понимает Деннис. — О вас. Я хочу, чтобы вы больше рассказали о себе. — Зачем? — всё ещё не понимает Деннис. Он хочет встать и уйти, если заключение готово. Он хочет вернуться в свою палату. В это убранство пространства без мягкости стен. Он не хочет говорить о чувствах. Не хочет говорить о себе. Но мир просит, мир требует: поделись с нами собой. Расскажи о боли. Расскажи историю. Расскажи о том, что ты должен чувствовать. Проживать всё это необязательно. Просто расскажи сказку из детства. Расскажи о том, как сильно бог тебя любит. — Вы знаете, что такое комплексная травма? — спрашивает доктор Лина Хандзо. — Посттравматическое стрессовое расстройство? — Не только. Комплексная травма — это когда стресс был не единичным событием. Чаще всего, когда он длился годами, а в вашем случае — с детства. Община, контроль, вас готовили к браку, к которому вы не были на самом деле готовы. Побег. Долгая изоляция. Был ли хоть один человек, с которым вы поделились своей историей? Был ли кто-то, кому вы могли рассказать правду? Жить в постоянном страхе разоблачения тяжёлая ноша для одного человека. Деннис молчит. Он не сереет, но внутри у него снова стягиваются органы, они пытаются выбраться куда-то за пазуху. Это напоминает тошноту и страх. Смешанный коктейль из желания уйти. Прямо сейчас. Быстро. — Вы ни с кем не делились этим? — уточняет Лина. Хотя ответ, кажется, она уже знает. Деннис качает головой. У него нет друзей. Хотя, признаться, люди всё-таки есть. Просто он не привык считать, что ему можно на кого-то полагаться и кому-то доверять. Он не привык привязываться и задерживаться в одних и тех же местах надолго. У него дубликатов ключей было больше, чем неосторожных шрамов на теле. — Я рассказал Майклу, — вспоминает Деннис, — он первым узнал о том, что я не бета. — А до него были люди? — Нет. Не было. — И вам никогда не хотелось с кем-то сблизиться настолько, чтобы поделиться своей историей? Деннис пожимает плечами. Всем нужна красивая тайна, глубокая мысль, история, которая коснётся изнутри звуковой волной, преобразованной в электрические импульсы. Височные доли коры головного мозга ждут импульсы, ждут сигнал. Ждут от Денниса «связь установлена». Он молчит, и Лина будто бы чуть смягчается, замечая его ступор. — Вы доверяете Майклу Робинавичу? — спрашивает она. — Да, — тихо отвечает Деннис. — Хорошо, — она не печатает в своём ноутбуке, но иногда она всё-таки поглядывает на экран. Может, там есть список вопросов. Есть анкета. Бланк. Подсказка или методичка, как довести до мигрени за полчаса. Лина Хандзо поправляет очки. И свою рыжую чёлку она заправляет за ухо. — Деннис, есть ещё один важный вопрос, который я должна задать. На него нужно ответить честно. Если бы вы пережили насилие, вы бы смогли это понять? А признать? Деннис на время перестаёт дышать. Он ощущает, какими неприятными скачками по организму проносится этот вопрос. Если бы вы пережили насилие, вы бы смогли это понять? Деннис отводит взгляд. Он должен ответить в обязательном, но не срочном порядке. И он даёт себе время на раздумья. Время на то, чтобы совладать со своим пульсом и голосом. Есть такой маркер: если ты не понимаешь, что хорошо, а что плохо, то представь, что перед тобой стоит пациент. Он рассказывает тебе свою историю. И ты должен честно понять: ты будешь ему сострадать или будешь спокоен и трезв. Если то, что ты испытал, ты не пожелаешь никому другому, то, наверное, это всё-таки нечто плохое. Деннис пытается к самому себе применить это правило. Посмотреть на себя со стороны. Он ведь и так достаточно наказывает себя сам, чтобы не ждать наказания извне. Бог на него уповает. Бог верит в него. Деннис тихо вздыхает. — Да, да, думаю, я бы смог это понять, — говорит он. И ему кажется, что подобный вопрос должен был звучать ещё в самом начале, до того, как были сказаны слова о результатах заключения. Деннису кажется, что они нарушают правила. Какие-то негласные нюансы, о которых принято молчать. Как запрет говорить «ой» во время операции, даже если всё идёт не по плану. Лина кивает на его ответ. Что хорошо: она не спорит и не даёт этому оценку. Отодвинув ноутбук в сторону, она спрашивает: — Если бы вы могли сказать что-то доктору Робинавичу прямо сейчас — что бы это было? — Я не знаю. Наверное, я бы сказал спасибо или что я скучал. — Хорошо, — этот ответ она не записывает в ноутбук. В отличие от других ответов, она будто бы дальше не фиксирует ничего. — Вы хотели бы со мной поговорить о своём детстве в общине? Деннис тут же отрицательно качает головой. Он говорит: — Из-за ОПЗО и всех обвинений вы и так достаточно знаете мою историю. — Я бы послушала вашу версию событий. — Это к делу не имеет отношение. — Ваша правда. Но у нас ещё есть время, и, если бы вы хотели, я бы могла вас выслушать. — Нет, — Деннис дёргает уголком губ. — Никаких больше историй. В детстве было много Бога и мало меня. Ни то, ни другое я не хочу обсуждать. Лина откидывается на спинку стула. Она смотрит на него некоторое время, словно решает сложный пример. Она приводит подобное, сокращает то, что можно сократить… и никак не берёт в толк, как человек может о себе говорить с такой жестокостью и отстранением. В сравнениях, к которым прибегает Деннис, нет никакого утешения — только боль. Он похож на человека, который сбежал из плохого места, но внутри остался всё ещё с ним — с этим лелеющим чувством потерянной тоски по прошлому, которого никогда у него не было. Словно одно только осознание, что лучше могло быть, накидывает на плечи вину, ведь с ним такого не случилось. С другими, вот, было, а с ним нет. Значит, дело в нём. Значит, он не заслужил. Он провинился. Он чем-то разгневал одного единственного бога с множеством лиц. Деннис смотрит на часы. Ох, как это грубо. Но он всё же спрашивает: — Это всё или я должен ещё что-то знать? На что-то ответить? Доктор Лина Хандзо честно закрывает ноутбук полностью. Чуть погодя она подытоживает: — Диагнозы не ставятся за один сеанс. Но некоторые паттерны заметны сразу. Вы берёте на себя ответственность за то, что не является вашей виной. Вы говорите о своих чувствах как о симптомах. Вы не позволяете себе просто чувствовать — вы анализируете, объясняете, держите под контролем. И вы не верите, что имеете право на помощь. — Я не… — Вы не просили о помощи, пока не стало совсем плохо. Вы пришли в ОПЗО, когда таблетки перестали работать. Я не говорю это, чтобы обвинить вас. Я говорю это, чтобы вы услышали главное: то, что с вами происходило все эти годы — это не норма. Вы не слабый человек, Деннис. У вас сложились свои механизмы выживания, но теперь, когда вам не нужно постоянно прятаться и сражаться, эти механизмы могут вам мешать. — Что вы пытаетесь сказать, что мне нужна терапия? Что мне нужна помощь? — Так и есть. Но для начала я хочу сказать, чтобы вы перестали себя винить за чувства и за то, что происходит сейчас. Вы скучаете по альфе, с которым у вас добровольная метка. Это не имеет ничего общего с патологией. Это нормально — привязываться, скучать, испытывать боль от разлуки. Позвольте себе это чувствовать. — Проще сказать, — Деннис жмёт плечом. Он выглядит разочарованным в этих словах, но, видимо, разочарованным в себе. Это должно было быть проще. Должно было быть легче. Как серый фон. Как белый шум. Как молитва, которую знаешь наизусть. Ты уже не думаешь о том, как её читаешь, ты просто говоришь слова. Деннис поджимает губы. Чёрт его знает, какой он человек без обмана, без таблеток и без чувства вины. Он потерял себя где-то между первой таблеткой пропранолола и последним анализом крови. Он в курсе, что он здесь. Но что это значит быть здесь? — Это всё? — спрашивает Деннис. — Для заключения. — Для заключения — всё. Но для вас, надеюсь, что нет. Мы можем продолжить, когда закончится освидетельствование. Сейчас ваши показания будут приобщены к делу, но то, что мы говорили о вас… останется строго между нами. Возьмите мой контакт у Ноэль. Я очень надеюсь, что вы решитесь продолжить. Деннис кивает. Ему вспоминаются слова Джека о жестокости к себе. О жестокости к тем, кто будет рядом с ним. Он вспоминает о Майкле — о том, кто будет к нему ближе всех. И кто знает, может, он действительно просто-напросто нуждался в разрешении не винить себя. В палате с жёсткими стенками, с полом, вычищенным до скрипа, он просто нуждался в самых банальных словах о добре и зле. Словно библию раскрыли на самых первых страницах. Словно взяли и вырвали из неё листы. И заполнили ими ту пустоту, что была у него внутри.