Серая область

Это просто случается. Утро воскресенья начинается с поцелуя. Ни Деннис, ни Майкл не смогли бы сказать, кто из них начал первым. Какая-то общая мысль, которая перетекла из одного сознания в другое, и закончилась неудачной попыткой стянуть часть вещей. Футболка на Деннисе задирается до самой груди, но даже приподнятые руки не помогают завершить Майклу действие. Их губы сцеплены, они переплетаются языками, и это кажется важнее одежды. Важнее утреннего кофе. Важнее того, что они оба не собирались торопиться друг с другом. В моменте это кажется неплохой идеей. Деннис чувствует сразу всё: запах их общей постели, вкус Майкла на языке, тепло его кожи, согревающее касание рук. Майкл переводит дыхание, отстраняясь от губ всего на несколько сантиметров. Он ощущает серость, но помимо неё — он ощущает ужасное желание не задохнуться в первые минуты пробуждения. Возможно, вечером он тоже этого хотел. Возможно, всю субботу он желал сузить расстояние до обхвата запястья, которое можно направить к себе. На самом деле, это кажется странным: не думать о своих желаниях, но точно знать, что где-то там, внутри, они аккуратно запечатаны и просто ждут своей возможности. Деннис не опускает рук, и футболка, наконец, оказывается снята. Она отбрасывается на пол, примерно на то расстояние, которое между ними звучало прилично — даже вытянутой рукой не дотянуться теперь до ткани. Майкл целует пульсирующую метку, и как-то запоздало до него доходит мысль, что он не видит на шее цепочку. Что Деннис не носит свой крест. Что его бесконечная вера и нужда в Боге борется со здравомыслием, и с той тоскливой мыслью, что он не заслуживает ни помощи, ни спасения. Он как человек, которого тяготит отсутствие стигматов на ладонях. — Всё хорошо? — Майкл ощущает губами, как метка пульсирует от ласки. Деннис шумно выдыхает, но отвечает почти незамедлительно «да». У него всё отлично. У него вся кровь от мозга течёт куда-то вниз, к центру Земли, или куда утягивает гравитация кровь при возбуждении. Хорошо. Деннису нравится то, как Майкл теперь выглядит: его губы приятно выделяются красным. Они искусаны, зализаны, и они ещё способны растягиваться в усмешку. Деннис пальцами ведёт по шее Майкла, по его податливой гксм, он чувствует по движению кадыка, как тот сглатывает, как натягивается кожа, когда голова немного наклоняется вбок. Он касается Майкла, и просто не может взять в толк — как этот человек умеет выглядеть одновременно горячо и несчастно. Такой изнеможденный усталостью от своей жизни, и такой возбуждённый от желания брать ещё и ещё. — Майкл, — Деннис руками опускается ниже, он пытается снять с него одежду в ответ, и Майкл помогает, цепляя ткань рядом и стягивая хлопок через горло. Звезда Давида. Это первое, что бросается Деннису в глаза. Символ веры, атрибут принадлежности. Майкл по цепочке отбрасывает шестиконечную звезду себе за спину. Космос заканчивается именно на этом, зато начинается ещё один поцелуй. Их языки встречаются с влажным звуком. Они толкаются и гладят друг друга. Деннис приоткрывает губы шире… и как же много слюней они распускают в желании основательно вылизывать рты. Настолько сильно, что по подбородку начинает стекать капля, Майкл слизывает её быстрым движением языка. И снова проталкивается в рот. Его большой палец ложится на нижнюю челюсть, указательный — на скуловую кость. Нежно, но настойчиво Майкл держит его за подбородок, не давая так быстро прерваться. Это анатомически точно, и просто охренительно как. Деннис отвечает, отвечает, отвечает, и у этого нет ни конца ни края. Майкл точно любит поцелуи. По крайней мере, Деннису так кажется. И если он продолжит так жадно выпивать из него дыхание, поддерживая лёгкие в состоянии перманентной асфиксии, то это закончится не на футболке, сброшенной на пол… это закончится на том, что его бельё станет до ужаса тесным. — Майкл, — Деннис зовёт его тихо, пытаясь выровнять дыхание. Майкл смотрит ему в глаза, ждёт, что Деннис добавит к имени, но Деннис не в состоянии мыслить, он в состоянии звать. И в состоянии забраться сверху. Он перекатывается, упирается коленом в кровать, заодно прижимая Майкла к месту лопатками. Смотрит на него вниз, и поверить не может, что человек с расширенными зрачками и приоткрытым ртом — его человек. Хочется спросить: ты тоже это чувствуешь? Это сумасшествие по венам. Этот каскад реакций, которые не должны были идти после нескольких влажных поцелуев. Они могли бы прерваться, зайти с малого, и уже сидеть на общей кухне, рассуждая о том, что жизнь, если и не череда дерьмовых событий, то череда ненужных вещей в полки судмедэксперта. Деннис пристраивается, чтобы бедром вжаться в натянутую ткань белья, ощутить, как Майкл приподнимается, чтобы вжаться плотнее, а потом сместиться ещё и притереться уже своей эрекцией. Невыносимо. Даже через ткань это ощущается остро. Как бы ни заводили поцелуи, откровенная стимуляция всегда оказывается сильнее. Она прокатывается по оголённым нервам. И Майкл оттягивает резинку нижнего белья на Деннисе, чтобы освободить его член от лишнего давления. Прохладный воздух касается влажной головки, на контрасте температур он вздрагивает и задерживает дыхание. А Майкл не забывает о себе. Бога ради, он бы просто не смог. Он приспускает бельё, насколько это возможно, и с облегчением выдыхает. — Я говорил, что хорошее утро начинается с кофе, — Майкл сглатывает. — Пора пересмотреть приоритеты. — Ты всё равно потом пойдёшь пить кофе, — Деннис наклоняется над ним, коротко целует припухшие губы, и своими пальцами обхватывает его член. Кожа под ладонью такая горячая и гладкая, с выступающей веной на дорсальной стороне. Он ведёт пальцем по этой вене, прослеживая её ход от основания к головке. Вот, в какой момент становится хорошо. Майкл стонет, а Деннис плотным кольцом смыкает пальцы под его головкой, трёт чувствительную кожу, пока бёдра под ним напрягаются в желании толкнуться в руку. Поторопить. Усилить момент. Но Деннис ласкает дразняще и медленно, и он будто забывает о собственном возбуждении. Будто не хочет сжимать пальцы и на себе. — Деннис, —Майкл стискивает в руках его зад, подталкивает ближе к себе. Деннис в ответ легко давит на головку ногтем, и губами ловит судорожный вдох. Ощущается, какой дрожью это всё пробирает Майкла, и Деннис снова давит ему на головку, чуть сильнее, прямо по уздечке, где кожа тоньше и чувствительность выше. В благодарность — ещё один стон прямо в губы. — Если хочешь… — Майкл пытается сказать что-то важное, но Деннис качает головой, даже не пытаясь вслушаться: сейчас у него свои планы и свои желания. — Я уже делаю то, что хочу. — Хорошо, — Майкл думает, что это «очень» хорошо. Деннис ведёт языком от его рта к шее, целует кожу прямо над бьющимся пульсом: он буквально чувствует, как сбоит этот ритм и как переходит за отметку сто ударов в минуту. Сонная артерия — это лучший ориентир. Деннис помнит это ещё с занятий по анатомии. Руки Майкла его придерживают, создавая дополнительную опору. И пусть Деннис не думает ни о каких манёврах, он всё-таки двигает рукой — машинально, входя в размеренный ритм. Ему только предстоит запомнить, насколько крепко нужно держать и с какой скоростью продолжать эту ласку. Когда нужно поменять темп, а когда большим пальцем потереть уздечку. Каким-то образом, член в его пальцах становится ещё твёрже. Смазки выделяется достаточно, чтобы при каждом движении сомкнутого кулака влажно звучать на всю спальню. Деннис чувствует этот звук — и хочет его ещё. Если честно, Деннис готов просто лечь сверху и вплавиться в тело Майкла. Ему физически от такого стало бы легче. Но он прижимается только снизу, и обхватывает их двоих, сбивая ритм, но зато добавляя ощущений. Два члена в одной ладони, пальцы которой теперь ни за что не сомкнутся вместе. Зато есть умноженный пульс и поделённое дыхание. И всё на двоих. Майкл сглатывает снова. Губы на вид у него кажутся сухими, и Деннис ведёт по ним языком, снова и снова, пока не толкается внутрь рта. Его встречают почти отзывчиво — язык Майкла первым находит его, ведёт сбоку, а потом обводит по кругу. Он ласкает его. И у Денниса соблазн подключить обе руки включается, как по рубильнику. Он заглядывает Майклу в глаза, и пока пытается сформулировать просьбу, тот уже понимает, что от него требуется. Они меняются местами. Майкл опрокидывает его на спину, и почти всем весом прижимает к кровати. К своей, между прочим, стороне. Тёплая постель принимает его в эти объятия. Он раздвигает колени, чтобы Майкл прижался плотнее, и когда это случается, становится жарко-как-хорошо. Словно какой-то монолит стал частью его конструкции. Два тела с одним кровотоком. Деннис подключает обе руки, как и хотел. Берёт между ними сразу два члена, позволяя так точно ощутить друг друга. Тыльной стороной ладони он скользит по животу Майкла — по его linea alba, по тем самым мышцам, которые напрягаются при каждом толчке. А ведь он даёт Майклу возможность двигаться: по общей смазке, растёртой между тёплых ладоней, по искусственной тесноте, которую создают пальцы. Майкл стонет, и толкается сам — инстинктивно глубже, вдоль его собственного члена. Феромоны смешиваются в воздухе. Сандал и корица. Древесина и пряность. Деннис вдыхает их с такой жадностью, что расправляет лёгкие почти до боли — для дыхания нужно куда меньше, а он не может в этих оттенках думать об умеренном. Ему, в общем-то, приходится дышать за двоих. Майкл бы оценил, но он наклоняется ниже, губами находит метку — это место горячее всего остального тела, — и целует её снова и снова, по контуру, по самому укусу, по середине. Он так сильно этим занят, что не замечает, как у Денниса сводит органы, как простреливает от шеи до поясницы эта связь между ними. Деннис стонет и кончает неожиданно для самого себя. Просто раз — и мышцы сводит судорогой, сперма выплёскивается на живот. Раз — и его пальцы больше не могут удерживать ритм, не могут сжиматься. Он и думать не может, расслабляясь каждой клеточкой тела. Ничего не поделать. Он уже не здесь. Деннис смотрит, но взгляд его слишком рассеянный. Майкл ещё раз целует метку, и дальше продолжает двигаться сам. Он толкается в расслабленные ладони — влажно, быстро, с тихим чавкающим звуком. Подключает свою руку, чтобы добавить тесноты, и только потом запрокидывает голову, смешивая собственную сперму со спермой Денниса на его животе. Расширенными зрачками он наблюдает, как Деннис ладонь кладёт себе на солнечное сплетение, а потом ведёт вниз, размазывая их жидкость на своей коже. Втирая этот запах и тепло. Несколько секунд они просто молчат. Только часто дышат, и то — постепенно этот рваный ритм начинает замедляться, — и Майкл медленно наваливается сверху. Деннис тянет его за плечи ещё ниже, заставляя прижаться к коже. Испачкаться. Вжаться. Втереться и врасти. — Я пойду в душ первым, — предлагает Майкл. В этом выгода — он потом пойдёт варить кофе, и к моменту, когда Деннис придётся в себя и вымоется, всё будет готовым. Да, они бы выпили вместе. Наверное, он бы выпил даже две кружки. Майкл заставляет себя думать о кофе, чтобы не думать о Деннисе и о том, как же, мать его, он красив. И как совершенно безупречно он реагирует на касание к метке. Это как смотреть на мир через матовое стекло. Где-то там, за тонким слоем кварцевого песка, кто-то есть. Майкл об этом знает. Но он не может разглядеть лицо. Он пытается, честно пытается. Но он ничего не видит. Он ничего не чувствует. Деннису не стоит об этом забывать, даже когда он подставляет шею, чтобы Майкл провёл по ней кончиком носа. Оставил где-нибудь за мочкой короткий поцелуй. Ничего. Именно так он и видит мир. Именно так он его ощущает. И ему до боли, до зубного скрежета жаль, что, когда он вжимается лицом в макушку Денниса, он не может почувствовать мягкого запаха. Цветы не распускаются в этом саду. Он не чувствует личный Эдем, в который ему разрешают вернуться. Это всё за стеклом. Всё самое простое оказывается спрятано в невозможности его постичь. А Деннис всё равно смотрит с теплом — и так мягко касается своим взглядом, который отводит потом к телевизору. День воскресенья они решают посвятить себе. Они готовят еду, моют посуду, перепираются, лёгким броском перекидывают пульт из руки в руку, выбирая телепередачу, на которую потратят свой совместный выходной от мира. Деннис не сразу начинает говорить о себе. Не сразу начинает говорить о Майкле. Мягко, будто взбивая подушку, которая окажется под щекой, он говорит, что в детстве в книжках любовь описывали, как сад. За ним нужно было ухаживать: возделывать его и хранить. — Адам был первым садовником в Эдеме, — говорит Деннис. Они оба знают эту историю. Майкл говорит: в еврейском оригинале использовались два глагола «авад», значащий работать и «намар», значащий хранить. Это значило, что человек был создан не для праздности, а для работы. Осмысленной работы в раю. Это и была любовь — заботиться о чём-то великом. Его личный Эдем пахнет как чистая кожа. Как один шампунь на двоих. Как рябь на экране, сквозь которую прослеживаются черты. Майкл обнимает Денниса за плечи. Они сходятся в просмотре документалки про миграцию птиц. А сами говорят про изгнание первых людей. Труд на проклятой земле — это их прошлое, настоящее и будущее. Люди без корней, вот они кто-то. А по телевизору показывают арктических крачек. Они пролетают десятки тысяч километров, чтобы вернуться туда, где они родились. Для них дом, в отличие от людей, не состояние, а географическая точка. Птицы ориентируются по магнитному полю. Майкл засыпает на середине речи ведущего. Деннис ощущает, как чужой вес сильнее давит ему на плечи. Он хочет повернуться и посмотреть, запомнить этот день, переходящий в вечер. Запомнить частоту дыхания. Чтобы это чувство дома укоренилось в нём до самого сердца. Заканчивается одна программа. Начинается другая. Майкл просыпается, когда ведущий начинает рассказывать про ледники. Про их стремительное и необратимое таяние. Он трёт глаза, и вместо того, чтобы спросить, сколько сейчас времени, он спрашивает, не затекла ли у Денниса шея. — Тебе стоило шевелиться, — говорит Майкл. Деннис не спорит, в кой-то веки хорошая мысль, толкающая его к удобству собственного тела. Но он смеётся, говорит, что это как согнать кота — это неправильно на уровне морали. Когда не остаётся слов о любви, остаются слова о Боге. Бог и есть Любовь. И Деннис рассказывает сонному Робби о том, с чего всё началось. С шести дней, со света, с первого слова. Он упоминает юношество, и то хорошее, что там было. Он буквально проводит Майкла за руку своего взросления, задерживаясь на кухне, чтобы показать, как правильно готовить крамбл. Его рукой он выводит тонкую нарезку яблок. Его рукой от отмеряет муку. Это простые действия, но они сближают. Они дают то общее, что можно будет вспомнить потом, если вдруг этот Эдем закончится. Если цветы начнут опадать, — и они не справятся с той малой работой, которую Бог возложил на плечи Адама. — В поте лица твоего будешь есть хлеб, — Майкл выворачивает библию наизнанку. Ему нравится качать головой и цитировать пророков, ему нравится, когда Деннис смеётся и когда он закатывает глаза. Правда в том, что Аристарх знал про Солнце за полторы тысячи лет до Коперника. Правда в том, что Майкл не верит в Бога, но нуждается в этом, как в доверии к чему-то, что может помочь. Для пациента его диагноз — это апостолы. Для врачей в них главное не перепутать Иуду Фаддея от Иуды Искариота. Робби думает, что это странно, что они продолжают говорить о том, что испортило Деннису жизнь. Но Деннис не полон заботы о том, что делали с ним другие люди. Он полон заботы о себе, и Майкл впервые вне больницы думает о том, что гордится им. Что проникается этим чувством до самого дна. Вечером у Денниса уже болит горло. От всей этой болтовни ни о чём. О воспоминаниях, которые он зачем-то не выбрасывает из своей головы. Травмы живут в подкожной клетчатке и в реакциях мышц. Деннис не думает, что его детство было совсем ужасным. Деннис думает, что там было много всего — и много хорошего в том числе. Потому что так легче думать, так легче об этом говорить. И ему нравится, как Майкл его слушает. — Тебе нравится твоя жизнь? — Деннис спрашивает об этом, нажимая на пульте мьют. Никто третий не должен звучать поверх их речи. — Сложно сказать, — пожимает плечами Майкл. Но самое сложное в этом то, что он не отвечает «да». На чём держится их жизнь? На сорока годах в пустыне. На засухе в сердце. На болотном иле. На разнице потенциалов по обе стороны мембраны и натрий-калиевом насосе. Деннис смотрит с интересом. — Жизнь бывает тяжела, — вздыхает Майкл. Он отводит свой взгляд, а Деннис продолжает наблюдать. Рассматривает его профиль. — Особенно она тяжела, когда не оправдывает ожиданий. Я думал, что в этом возрасте буду иметь мужа и двух взрослых детей. Возможно, жить в доме у пруда, и зимой мы будет играть на нём в хоккей. А вышло вот как… ни мужа, ни детей, ни пруда. Ни райского сада. Только одно подобие из суккулентов и фикусов. — Ещё не поздно, — Деннис говорит об этом не подумав. Просто как поддержку, которая требует отрицания. Тебе больно? Ну это не страшно. Ты разочарован? А кто не разочарован. Он прикусывает свой язык, когда Майкл со смешком возвращает ему взгляд. — Ты правда в это веришь? Деннис не знает, а Майкл спрашивает снова: — А по отношению к себе? Чёрт, это так глупо. Деннис неловко качает головой. Дело не в нём и не в Майкле, и даже не в их жизни. Если он хотел облегчить чужую душу, он должен был не давать своих оценок и пустого «ещё всё впереди». — Я не знаю. Мне прививали любовь к детям, насколько это возможно. То есть, саму мысль о том, что дети быть должны. Что брак не бывает другим, — Деннис разводит руками. — Когда я сбежал, то подумал, что лучше буду один. Что ни за что не свяжу себя ни брачными узами, ни меткой. И где я теперь? — С меткой в доме своего начальника, — отвечает Майкл. И так быстро, что Деннис не успевает его остановить. Не успевает сказать, что всё вообще не так. — Да, и я хочу сказать, что это не самое плохое, что могло произойти. Я бы даже сказал, что мне с этой меткой хорошо, и вот уже эта мысль мне кажется тревожной. Словно я так долго бежал впустую. Марафон, в котором нет финишной черты. И к чёрту посаженная печень. — Бег в неотложке тебя взбодрит, — Майкл говорит об этом с иронией и без должного воодушевления, чтобы кто-то из них смог снова перейти на смех. — Я не уверен, что хочу обратно в неотложку, — Деннис отвечает тише. — То есть, да, я люблю эту работу. Я хочу вернуться, но не уверен, что мне стоит оставаться именно там. Майкл приподнимает брови: — Уже придумал, куда бы хотел? — Я не знаю. Пока это просто мысль. Точно знаю, что не готов ещё лет десять бежать этот марафон и мне бы… не знаю? Хотелось чего-то другого. — О, — Майкл понимающе кивает. — Поговорим об этом потом, как только вернём тебе лицензию. — Ты оптимистичен, — Деннис улыбается. Нет никаких гарантий, но Майкл говорит достаточно уверенно, чтобы соблазн ему поверить стал сильнее сомнений. — Но, да, пожалуй, поговорим об этом потом. Майкл улыбается мягче. Деннис прибавляет звук — как раз после рекламы включается кулинарное шоу. Ему нравится большой таймер на экране, нравится суета, связанная с продуктами, а не чужими жизнями. Он расслабляется, наслаивая чужие неудачи на то, чтобы самому никогда не опускать плеч. Сантос любит для расслабления включать трукрайм-подкасты. Сантос. Деннису стыдно, что он вспоминает о ней так поздно. Что он не поделился тем, что происходит в жизни. Не рассказал о метке. Не рассказал всю правду. Ему совестно, но каждый раз, когда он думал взять телефон, он вспоминал только сморщенное лицо и слова про запах. Чёрт. Не стоит омрачать хороший вечер такими мыслями. Майкл всё равно пытается смягчить ему падение, и было бы нечестно под собственную спину укладывать что-то острое. — Тебе нравится готовить или это тоже часть привычки? — Майкл задаёт вопрос внезапно, Деннис даже теряется с ответом. — Я могу взять часть на себя, если ты это делаешь только из-за того, что научен этому. — Я давно отошёл от мыслей о том, что должен делать то, чему меня учили. Да, это часть привычки, но неплохой привычки. Мне нравится готовить, — Деннис жмёт плечом, он не отрывает взгляд от экрана. — И тебя мне кормить нравится. И даже нравится приобщать к делу. — Приобщать к делу? — смеётся Майкл. — Я просто покрошил яблоки. — Это большой труд, между прочим, — Деннис улыбается широко. — Ты молодец. — О, ну спасибо. Майкл сочится сарказмом, как яблоки — соком. Крамбл был отличный. Готовка была отличная. Деннис с трудом отрывает взгляд от экрана, и он немного разочарован тем фактом, что Майкл не смотрит на него сейчас. Что он сам увлечён передачей, что он говорит с ним, а смотрит на косплей Гордона Рамзи. Аккомодация — это способность хрусталика менять кривизну, чтобы сфокусироваться на близких предметах. Когда человек смотрит на что-то, что ему дорого, его зрачки чуть расширяются. Хрусталик подстраивается. Глаза буквально «тянутся» к объекту. Деннис фокусируется на самом близком, кто у него есть. Он фокусируется на Майкле своим до ужаса расширенным зрачком. А потом наступает понедельник. И Рай заканчивается в этом доме. Телефон Майкла вибрирует на кухонном столе. Он разливает по кружкам свежий кофе, и не успевает сделать глоток, когда глазами цепляет странно разбросанные слова «разбирательство», «временное отстранение». — Что там? — Деннис видит его растерянное лицо. И Деннис не понимает причину. Если честно, Майкл тоже мало что понимает. — Не знаю. Какой-то, видимо, спам… Спамом оказывается письмо из Комитета. Майкл читает его про себя: «уведомляем вас о начале разбирательства по заявлению, поступившему от представителей Церкви штата Пенсильвания». Майкл взглядом несколько раз проходится по строчке «заявление содержит обвинение в возможном принуждении к установлению метки в отношении Денниса Уитакера, находящегося в вашем прямом подчинении на момент инцидента». Майкл не верит своим глазам. Этот «спам» врезается ему в мозг. Церковь редко переходит границы такого масштаба, чтобы обвинять кого-либо в насильственной метке. Они, как предполагал Майкл, просто закроют глаза, а не вцепятся в него своими руками, чтобы… что? Майкл не понимает, какая у Церкви цель. Если не им, то никому? — Майкл? — Деннис выглядит теперь напуганным. Майклу ради интереса хотелось бы теперь самому увидеть своё лицо. Дотронутся до него зрачком и просто не узнать. Насильственная, мать его, метка. В письме говорится, что, согласно Кодексу врачебной этики, его лицензию временно приостанавливают до завершения разбирательства. И это не главный сюрреализм. Майкл читает: «вам надлежит явиться для дачи показаний, в случае неявки лицензия может быть аннулирована без дополнительного рассмотрения». С уважением сраный секретариат КПЭ. Майкл смотрит на Денниса, и не знает, с каких слов начать. — Что-то случилось? — догадывается Деннис. Он по одному вдоху чувствует смесь ужаса, разочарования и вины. Сандал практически никогда не гниёт, и он очень устойчив к насекомым-вредителям. Деннису нравится основная нота чужих феромонов, и совершенно не нравится то, что он ощущает теперь. Майкл едва успевает сесть, как дверной звонок оповещает о нехватке времени. Нехватке ресурсов. Нехватке слов. — Я открою? — Деннис думает встать, но Майкл рукой заземляет его обратно. — Я лучше сам. Такое просто случается. Утро понедельника с опозданием в пару часов. Их массовые рассылки ничто по сравнению с людьми, которые по расписанию приходят в дом. Майкл открывает дверь и, ожидаемо, видит мужчину в штатском. Он показывает удостоверение, говорит что-то про Комитет, про явку, про то, что это не арест, ни в коем случае не арест. — Доктор Робинавич? — мужчина кажется достаточно вежливым. В глазах Денниса это выглядит, как попытка быть человеком, но не быть им на самом деле. Он не понимает, о какой явке и аресте речь. Он смотрит на Майкла, а Майкл смотрит на мужчину. — Вам надлежит пройти со мной, — говорит мужчина. Как через воду. Как через шум прибоя. Как через паническую атаку. — Мне нужно немного времени, чтобы собраться, — Майкл едва разводит руки. Он стоит в домашней одежде, от него пахнет кофе, но он не успел сделать ни единого глотка. И он не успел найти слов. Мужчина остаётся на пороге их дома, а Робби кивает Деннису в сторону спальни. — Поможешь мне? — спрашивает он. Деннис понимает его, понимает сразу, он в спальню влетает первым, и первым задаёт вопрос: — У тебя из-за меня проблемы? Он смотрит своими глазами, которые в чувстве вины будто становятся больше. Он как-то физически меняет свои пропорции. И, бога ради, Майклу просто тоже нужно успокоиться. Во-первых, ему нужно достать из шкафа свой костюм. Это хотя бы для начала. — Майкл! — Деннис требует ответа, а ответа нет. Пока вещи валятся кучей на кровать, Майкл пытается разобраться: нужно звонить юристам Питта или юристам ОПЗО, или звонить Джеку, у которого есть знакомые юристы. Ему нужен адвокат? Право на один звонок? Это не арест, он напоминает себе, что это не арест. Просто ему нужно дать показания. Говорить за Денниса то, что тот так ненавидит слышать от других: говорить за его историю, за его решения, за его чувства и за его ответственность. Пока Майкл стягивает футболку и меняет её на рубашку, он хотя бы приходит к осознанию, с каких слов теперь начинать. Хватает всего одного взгляда на Денниса, чтобы в этом убедиться. — Это не твоя вина, — Майкл указывает на него пальцем. Он пытается скрыть нервную дрожь в руках и ему это удаётся. — Чтобы дальше ни происходило, это не твоя вина. Ты меня слышишь? Деннис слышит, он часто кивает, и он всё ещё ждёт объяснений, какого чёрта… — Церковь подала на меня иск из-за метки. Они обвиняют меня в принуждении. Я должен дать показания. Представитель пришёл, чтобы сопроводить меня и, видимо, выдать уведомление лично. Как он и сказал: это не арест. Пожалуйста, не волнуйся. Скорее всего, вечером я уже буду дома. Деннис? Деннис слушает его, это бесспорно. Бледнеет ещё, глаза на мокром месте. Такие большие и светлые глаза. Майкл выдыхает «милый». — Это не твоя вина, — повторяет он. Хочется эти слова, если честно, выжечь на веках с обратной стороны, чтобы каждый раз, закрывая глаза перед сном или моргая, они оба помнили — нет их вины в том, что просто продолжает происходить. — Этого не было в договорённости, — Деннис шумно выдыхает. Он пытается взять себя в руки. Майкл затягивает ремень. Он ненавидит костюмы. И он терпеть не может всю эту внутреннюю систему. В глубине души он должен быть рад, что хоть какие-то инстанции пытаются спасти омег в уязвимом положении. Но пока только пытаются спасти Денниса из безопасных мест. — Позвони Ноэль, она сориентирует тебя в том, как действовать дальше, — Майкл говорит о Ноэль, потому что сам не может быть рядом. Он полагается на человека внутри системы, а система трещит по швам. — Я позвоню, — соглашается Деннис. Для человека, у которого частит пульс, он выглядит до ужаса собранным. — Я сам дам показания… — Тише, милый, — Майкл кладёт свои руки ему на плечи. — Показания тебе дать придётся, но всему своё время. Для начала ты мне пообещаешь, что не будешь съедать себя живьём. Пообещай мне. — Я… обещаю, просто… — Ты ни в чём не виноват. Мы многое уже обсуждали. Я знал, на что шёл. — Майкл, мы не рассматривали такие обвинения! — Даже если так, это всё равно не исключение. Уверен, у ОПЗО есть и такие кейсы. Это пока что только административное разбирательство. До уголовки дело не дойдёт. У них нет и не будет никаких доказательств против метки. — Я не знаю, что сказать, — Деннис качает головой. Такое просто случается. Просто холодная вода вливается в вены, и начинает знобить. Майкл тянет его в объятия, оставляет на виске смазанный поцелуй. Из спальни он уходит в полной уверенности, что ему не нужно волноваться за двоих. За двоих, видимо, поволнуется Деннис. Представитель комитета продолжает ровно стоять на пороге его Эдема. Стоять и ждать, пока Майкл обуется, пока возьмёт документы, пока проверит бумажник. Деннис закрывает за ними дверь. Это просто случается. И первое, что он делает — набирает номер Ноэль. Она наотрез отказывается с ним говорить по телефону. Она требует его личного присутствия в своём кофейном кабинете, а его, если честно, уже тошнит от этого запаха. Он был дома, на кухне, он был в такси, в коридоре ОПЗО и теперь здесь — у Ноэль в кабинете. Деннис скоро пропитается этим запахом насквозь. Жизнь перепутает его с зерном и просто перемелет в своём горниле жизни. — Присядь, — просит Ноэль, как только он закрывает дверь. Она звучит мягче, чем звучала по телефону, когда он говорил ей сбивчиво о том, что Майкла увели давать показания насчёт метки, что его обвиняют в насилии, что Церковь, будь она неладна, ведёт себя безбожно. В их храмах не осталось ничего святого. Деннис сам тому свидетель. Любые грязные законы, лишь бы удержать свою власть. Любые ухищрения, чтобы не отпускать людей. Они вцепились в него, потому что он фертильный, потому что им плевать на метку, на союз, на других людей. Они выжмут его. Подчистую выжмут. И он, говоря всё это, волнуется не о себе. Он примеряет всю эту жестокость к Майклу, и просто… он просто не знает, что на это сказать. С Майклом не будут добры, с Майклом не будут осторожны. Обвинения в насилии слишком серьёзны, чтобы цепные псы срывали на нём годами подавленную агрессию. Деннис не верит в добро системы, не верит в её исправность. Но кое-что он видел и сам: чтобы не происходило внутри закона, это всегда превращается в пытки. Не обязательно физические, но морально разматывают на лоскуты. Связывают узлами. Говорят уже так, будто ты виновен. А теперь — садись. Просто садись и всё. Деннис опускается в кресло, и его руки трясутся, будто он опустошил аптечку на блистер ацетазоламида. Ему херово внутри, ему херово снаружи, ему просто, блять, чертовски невыносимо снова и снова это переживать. — У нас не было такой договорённости, — Деннис решает, что лучшая защита — нападение. И плевать, что он кусает руку, которая его кормила. Которая вывела его из общины и дала возможность побыть врачом. Эта рука протягивала ему маски снова и снова. И он благодарен настолько, что готов просто оставить их в покое, чтобы оставили в покое его самого. А лучше, чтобы оставили в покое Майкла. Джек говорил: прекрати видеть себя проблемным. Но личная правда не переворачивает мир. Всё остальное, сложенное в планету, говорит ему об обратном. Это всё его вина. Кому теперь он должен верить? На какую чашу весов посмотреть? Там с одной стороны слова одного человека, а с другой — пять химических элементов, сложенных в почти шесть тысяч триллионов триллионов тонн. — Я понимаю, — говорит Ноэль. Юристы уже в пути, но пока слова подбирает она и только она. — И я не буду тебя успокаивать, у тебя есть вопросы, и я готова на них ответить. — Ты понимаешь мотивы Церкви? Что ты собираешься мне сказать на такое обвинение? Мы, сидя в этом кабинете, говорили о том, что самое страшное, что ждёт Майкла — это осуждение комитета за нарушение рабочей этики. И это был решаемый вопрос, — Деннис одной рукой цепляется за подлокотник, а второй пытается нащупать воздух, словно в нём есть та самая мысль, что никак не срывается с языка. Он пытается её найти, притянуть за тонкую нить и высказать. Это всё похоже на обман, на попытку сгладить самые острые углы тупой наждачкой. Они карябают эту ровную поверхность, а не стачивают её осторожно. Говорят как — внутри скребутся кошки. У Денниса внутри, видимо, целый зоопарк с зоохозисными животными. — Обвинения, которые выдвигает Церковь сейчас, тоже решаемы, — говорит Ноэль. — Обвинение в насильственной метке серьёзны. Это не просто «он плохой альфа», это уголовная статья! Даже в тех штатах, где к омегам относятся терпимо, принуждение к метке приравнивается к сексуальному насилию. Это не про мораль, не про этику — это про тюремный срок, а ты мне теперь говоришь, что всё решаемо и ведёшь себя так, будто этот вариант просчитан наперёд и никак не отразится на Майкле! — Мы оба знаем, что он тебя не принуждал, — Ноэль поднимает руку, чтобы Деннис хоть немного успокоился. Очевидно, что это не помогает, но ей физически хочется отгородиться от этих эмоций, которые, чёрт возьми, никогда не помогают делу. Пришёл представитель комитета и увёл альфу. Никто не говорит пока про срок, но люди приходят и заранее говорят, что всё обречено. Люди всегда приходят и начинают с плохого. — Церковь хочет надавить на Майкла через его репутацию, да, мы такого не предполагали. Они идут наглее. Попытка выставить тебя жертвой, а его — насильником, даёт им хоть какую-то возможность оспорить метку. На моей практике обычно Церковь так далеко не заходила, потому что обвинение можно развалить в суде и потерять лицо. Но они, полагаю, готовы на такой риск из-за твоей публичности. Возможность показать, что даже через десятки лет беглого омегу можно найти и вернуть. Но тебя они не вернут, Деннис. — Речь сейчас не только обо мне. — Речь в первую очередь всегда будет о тебе, — Ноэль вздыхает. — Мы поможем Майклу, потому что это всё ещё помогает тебя защитить от Церкви. Ты помнишь, куда ты пришёл? Наша задача защищать не альф, даже если они оказываются в тяжёлом положении. Для альф есть куда больше привилегий и без нас. Так что не приходи сюда с просьбами думать о твоём альфе. У Денниса застревает в горле «он не мой». У него буквально прорывается это «он не…». Буквально застревает «он…». — Он сделал для меня больше, чем кто-либо. — А мы для тебя что? — Ноэль усмехается. Первая честная эмоция на её лице проступает искренним недовольством. Ей хочется напомнить, в какой год они познакомились и что ей лично пришлось сделать, чтобы у Денниса была жизнь. — Просто подышали рядом? — Я благодарен за всё, что ты сделала для меня. За всё, что сделали для меня другие, — Деннис не выглядит смущённым, хотя ему стоило бы потупить взгляд и опустить голову в чувстве вины и, блять, благодарности. Ноэль вздыхает. На самом деле она не думает настолько категорично и не ждёт никакого особенного «спасибо». Если работа заключается в том, чтобы помогать людям, это не становится геройством, это становится той же бюрократией. — Деннис. — Нет, послушай меня, — просит Деннис. — Ты сделала для меня очень многое. И не было ни дня, чтобы я не чувствовал себя должным, не было ни дня, чтобы я тебя не благодарил. Но в этом и разница. Ты давишь на эти чувства, чтобы теперь добиться от меня пользы в ответ. Ты вкладываешься, чтобы получить что-то. А он просто взял и сделал. Без мыслей о том, что это даст ему возможность, выгоду… да хоть что-то. И теперь у него проблемы. А ты предлагаешь сделать вид, что он ещё одна голова, на которую можно наступить, чтобы подняться выше. Я так не могу. Деннис говорит: я не могу смотреть на людей, как на инструменты. Не могу смотреть на них, как на вещи. Как на части какого-то интерьера в красивом музее. Деннис говорит о том, что он ничего не может. Ни себе помочь, ни другому. Но он хочет попытаться. И он, чёрт возьми, скоро готов будет взвыть, как собака, которой наступают на хвост. Его прижимают в каком-то дверном проёме. Через него пытаются закрывать двери. Поганое чувство. — Они ведь пытаются аннулировать метку? — догадывается Деннис. — Даже с меткой ты можешь дать им потомство от другого альфы, — кивает Ноэль. На чаше весов с одной стороны репутация, с другой — дети. И ясно, какая сторона перевешивает. Деннис ненадолго закрывает глаза. Он пытается вспомнить, как выглядели его родители, когда он видел их в последний раз. И сколько он не старается, он не может вспомнить детали их лиц. — Твои родители, думаешь, приложили к этому руку? — Я не знаю, — Деннис пожимает плечами. — Ты не пробовал с ними связаться? — Зачем? — Деннис открывает глаза. Он никак не возьмёт в толк, почему Ноэль говорит внезапно про родителей. А на вопрос она не отвечает. По крайней мере не прямо. Размыто она говорит: — Их показания могли бы помочь, если бы они были на твоей стороне… но, скорее всего, это не так. Мне нужно было уточнить, поддерживал ли ты связь, например, со своей матерью. Деннис качает головой: он ни с кем не поддерживал связь. Он почти уверен, что если бы они давали показания, то сказали бы «это самый ужасный сын, который у нас был». Он и сам ощущает себя ужасным. Он и сам думает о том, что этот разговор ведёт не в то русло. Он набирает побольше воздуха в лёгкие, чтобы сказать: — Я хочу прекратить весь этот процесс. — Что? — Ноэль хмурится, у неё воздух застревает где-то в плевральной полости. По ощущениям она готова задохнуться. Но по факту просто сдувается, как шар. — Нет, Деннис, это исключено. — Не исключено. Пусть судят меня и забирают мою лицензию. Тихо, без лишнего шума. Как угодно. Ноэль хочется долго и долго говорить со стенами о том, что с людьми намного сложнее, чем с бетонными плитами. Те хоть и придавливают, но не меняют свой вес. Постоянная величина. Это так успокаивает. А люди то решаются быть смелыми, то делают шаги назад. То боятся других, то боятся самих себя. — Ты не можешь прекратить разбирательство против Майкла, — говорит Ноэль. И немного, совсем на капельку, в её взгляде сквозит сожаление. То сочувствие, которое она ещё способна испытывать к людям. Она эмпатична. Правда, эмпатична. Просто… годы практики против одного человека, у которого что-то получилось. Она говорит: — Разбирательство уже запущено. Церковь не отзовёт иск только потому, что ты передумал. Ты переживаешь и готов совершить глупость, но я здесь, с тобой, чтобы помочь и остановить тебя от поспешных решений. Никто не аннулирует вашу метку. В вашем случае доказать добровольность будет даже проще, чем продолжать этот прецедент. Она хмыкает со смешком: практика большая, а любовь во время чумы одна. — Ты можешь ему помочь, — уверяет Ноэль. — Как? — спрашивает Деннис. И тогда она говорит про медицинское освидетельствование. Говорит про анализы. Про проверку совместимости. Про разлуку. Это их мир, напоминает она. Он просто с ними случается. Это всё теперь просто с ними случается.