Человек в пузыре

      

все в полном порядке, говорю я. честное слово

«бойцовский клуб»

             Пират лежал у Мари на груди — прямо как настоящий мужик. Пусть и без яиц. Рядом с Мари — Йеджи, повернутая к ней спиной. Хенджин ушел спать в гостиную, взял только подушку со своей стороны кровати. Йеджи все равно спала без нее. Улегся на диване. Смотрел в потолок. Губы облизывал. Горько-соленые. Пытался нащупать остатки своего пузыря. Какой-то из кусочков приклеился к его спине. Сел. Подумал, что Пират — предатель. Подумал, что Пират должен спать с ним рядом. Не с Мари. Подумал, что если Пират придет, он его прогонит. Скажет ему: «Предатель». И не пустит к себе под бок. Да, так и скажет. Пират к нему не шел. Хенджин решил выпить чай. Где-то в кухне оставались позавчерашние кексы. Утром Мари чуть не упала в обморок. Йеджи была чуть более холодной — спросила, где аптечка. Хенджин разминал челюсть. На его щеке расплывался подтеком фиолетовой туши внушительный синяк. — Пройдет, — сказал он, когда Мари осматривала его лицо, держа одну руку у груди. Пират мяукал, просил есть. — Не переживай. Все хорошо. — Кто тебя так?.. С кем ты подрался? — Мари села рядом с ним, на диван. Не могла отвести взгляда от его лица. Протянула руку, хотела потрогать синяк, но сама себя одернула. Подумала, наверное, что это причинит Хенджину боль. У Хенджина ныла челюсть: — Не знаю. Пьяный был. Кто-то со спины напал. Он не думал о том, как будет лгать. Просто знал, что будет. — Мда, — Йеджи смочила ватку чем-то горько пахнущим. — Смотри сюда, сейчас латать тебя будем. Хенджин молча — послушно-смиренно — сидел перед Йеджи, крутил головой, куда она заставляла, и молчал. Мари — в разбитых чувствах — не знала, чем помочь. Хенджин надеялся, что она ему поверила. Когда Мари ушла собираться на работу, Йеджи сказала: — Лгун. Тихо. И разочарованно — так Хенджину показалось. Он держал у разбитой губы ватку. Йеджи ощупывала его лицо: — Если бы со спины напали, на лице бы ничего не было, — пояснила она. — Покажешь спину? Хенджин не стал этого делать. Шмыгнул носом. Промолчал. Йеджи не стала его пытать. Сделала все, что должна была, и оставила сухой поцелуй на чужой макушке. Хенджин чувствовал ее жалость. И ее презрение. Чувствовал, что его ложь начинала душить не только его самого. Йеджи попросила: — Будь аккуратен, — и ее рука дрогнула, когда она убрала ватку. Хенджин кивнул. Знал, конечно, что не сможет больше быть «аккуратным». На работу Хенджин все-таки пошел. Довез Мари, подбросил до дома Йеджи. Она сказала: — Надеюсь, ты во всем признаешься Мари. Даже если она не знала о том, что Хенджин сделал. Она говорила про нападение сзади. Никто на Хенджина сзади не нападал. Обещать ей он ничего не стал — и вряд ли ей это было нужно. Весь рабочий день Хенджин отвлекался. Начальник сказал, что он может взять больничный. — Не нужно. Пройдет. Заставлять его никто не стал. Пару раз написала Йеджи. О том, как она беспокоилась о Хенджине. Хенджин ответил ей, что все в порядке и что это не стоило ее беспокойств. Написала Мари. О том, что очень сильно его любит. О том, что ей жаль, что он попал в такую передрягу. О том, что она надеялась, что это произошло не из-за нее. Словно она знала, что это произошло из-за нее. Хенджин ответил ей, что все в порядке и что это не стоило ее беспокойств. И попросил, чтобы она не считала себя виноватой. «Так бывает» — написал он. «Со всеми бывает». Напечатал: «Я тебя тоже». Не отправил. Стер.       Йеджи, наверное, рассказала Мари о своих подозрениях. Потому что Мари последние три дня вела себя странно. Хенджин не говорил об этом напрямую. Мари пыталась посмотреть на его спину, пока он переодевался после работы, но Хенджин повернулся к ней лицом. Разбитым. Синяк пока что не сходил. Челюсть все еще ныла. Мари вдруг выпалила: — Ты же без кнопок куришь. Хенджин непонимающе переспросил: — Ты о чем? Пират мяукал в гостиной. Снова просил есть. Мари нервно теребила полу своей футболки: — В кармане. Половинка сигареты. С кнопкой. — Зачем ты шарилась по моим карманам? Хенджин не злился. И глобально — повод для беспокойств у Мари был так себе. Мало ли у кого он взял сигарету с кнопкой. Свои закончились. Попросил у прохожего. — Я хотела сдать пальто в химчистку. У тебя на воротнике кровь. — Стрельнул сигарету у прохожего. Мари кивнула. Согласилась. На спину Хенджина больше посмотреть не пыталась. Хенджин понимал, что она не верила ему. Спать Пират пришел к Мари, а не к Хенджину. Лег к ней на грудь. Кастрированный предатель. Кроме пузыря по швам трещали и их отношения. Их брак. Хенджин слышал этот треск каждую секунду своего существования — когда видел Мари и когда не видел ее. Дома, на работе, на улице. Во время совместного завтрака и ужина. Слышал его, когда сидел с Мари на диване и смотрел фильм. Слышал, когда Мари уходила в душ. Слышал, когда они ложились в кровать. Когда Мари не пыталась его потрогать. Когда Мари не смотрела на него. К спине намертво прилип ошметок пузыря. Хенджин не мог до него дотянуться. Он мог бы попросить Мари, чтобы она отклеила этот ошметок. Но Мари не касалась его вообще — она держалась подальше от своего мужа, словно боялась его как огня. Она спала на самом краю кровати. На диване между ними была подушка, на которой лежал Пират. Мари не трогала его. Говорила, что не хочет случайно сделать больно. Хенджину нравилось, что она не трогала его. Хенджина беспокоило, что она не трогала его. Треск не прекращался ни на секунду. Хенджин спросил: — Я выгляжу паршиво? Мари повернулась к нему лицом. На ее губах была легкая улыбка. Неуверенная: — Ты выглядишь так себе. — Тебя это пугает? Хенджин не знал, почему он спросил именно об этом. Но ему отчего-то нужно было знать, что Мари его не боялась. Вместе с треском он иногда слышал голос своего отца. — Меня должно это пугать? — Мари аккуратно придвинулась ближе, но между ними все еще было расстояние. В одного Пирата. Он уложил голову на живот Мари. — Не знаю. Может, и должно. — Синяк пройдет, — Мари все же протянула руку. Коснулась пальцами его скулы. Самыми кончиками. Постаралась улыбнуться по-нормальному. — Ты и с синяками красивый. И губы у тебя красивые — даже если разбитые. Хенджин моментально их сжал — в одну тонкую кривую линию. Мари подумала, что сделала ему больно. Убрала руку: — Все пройдет, — сказала она, укрывая Хенджина краем одеяла. — Не может не пройти. Хенджин в это не верил. Мари, вероятно, тоже. Но Мари вселяла надежду — насильно. Хенджин не мог этому противиться.       Синяки прошли окончательно через пару недель. К середине ноября. Мари уехала в Англию. В Бирмингем. Командировка. Хенджин остался один — с Пиратом. Вдруг кот вспомнил, кто его хозяин. Хенджин на него не злился — потому что очень соскучился по Пирату, которого видел каждый день — и который каждую ночь выбирал спать на стороне Мари. На ее груди. Хенджин хмыкнул: — Ты увел у меня жену, — как будто ему было жаль. Пират вылизывал свою лапу. Случайно встал в миску с едой. Хенджин жевал вафли. Не ел нормально который день. Только на работе в обеденный перерыв — кофе «три-в-одном» и сигарета. В животе крутило. Словно в кишки впился осколок пузыря. — Еще хочешь? Пират не ответил. Посмотрел одним желтым глазом. Как щурился. Не мяукнул. Облизался — и ушел в гостиную. Улегся на пустом диване. Хенджин в тишине допил свой чай. Второй раз заваривал один и тот же пакетик. Ночью Хенджин пошел прогуляться. По окрестностям. Неудивительно, что ноги сами привели его в бар «На Бейкер-стрит». Неудивительно, что здесь он снова встретил Феликса. Неудивительно, что Феликс на него смотрел. В упор. Удивительно — что Феликс не подошел. Удивительно — что Хенджин хотел, чтобы Феликс к нему подошел. Удивительно — что Хенджин подошел к нему сам. Сел напротив. Достал из кармана половинку ментоловой сигареты. Положил на стол. Феликс молча ее взял. Убрал в свою пачку. Сделал глоток водки с соком. Хенджин стучал пальцами по столу. Под столом — касался ногой чужой ноги. Феликс опустил взгляд. Странно хмыкнул. Хенджин замер — как только осознал, что он делал. Но касаться не перестал. Феликс нарушил тишину первым: — Покурим? У Хенджина осталась последняя сигарета в пачке. Феликс курил большими и глубокими затяжками. Его кадык дергался, когда он сглатывал горечь. Почему-то не сплевывал. Его губы — злосчастный бантик-сердечко, выевший Хенджину плешь в мозгу — красиво обхватывали фильтр с кнопкой. Хенджин смотрел и не скрывал этого. Глазел. Свою сигарету он держал пальцами. Не закуривал. Феликс спросил: — Нужна зажигалка? Хенджин промолчал. Продолжал глазеть. Облизывал взглядом открытую шею — голодно; у Феликса было расстегнуто три пуговицы на рубашке. Хенджин хотел расстегнуть четвертую. — Холодно сегодня, — Феликс обнял себя одной рукой. Ноябрь. Он стоял все в той же белой рубашке. На джинсах — сбоку, на бедре — добавилась третья заплатка. — У тебя кровь засохла на пальто. Хенджин так и не позволил сдать его в химчистку. Отряхнулся, будто это могло помочь убрать пятно. Феликс отвел взгляд: — Может, хоть что-нибудь ответишь? — Рот болит. Феликс хмыкнул. Произнес, облизывая губы: — У меня тоже. Хенджин сжал сигарету в ладони. Неосознанно. Феликс все-таки сплюнул горечь. Хенджин спросил: — Зачем ты заговорил со мной? Год назад. — Хотел познакомиться. Хенджин немигающим взглядом вылизывал его шею. Казалось, он заметил сбоку какое-то пятно. Синячок. — Для чего? — Для того же, для чего знакомятся другие. Хенджин вытряхнул из ладони измельченную в пыль сигарету. Нахмурился: — Я похож на пидора? — Не знаю. Должен быть какой-то опознавательный знак? Непонятно. Хенджин ощущал в горле ком. На кончике языка — вкус Феликса. Проморгался: — С чего ты взял, что я такой? Будто он забыл о том, как сам поцеловал Феликса. Феликс — почему-то — не стал об этом напоминать. Задал встречный вопрос: — С чего бы тебе таким не быть? Хенджину снова захотелось его ударить. Голос отца твердил — «пидор». Феликс смотрел на него. С вызовом. Хенджину так казалось. Феликс смотрел на него — и в его взгляде Хенджин прочитал одно-единственное: «Пидор». Феликс сам был таким. Хенджин знал — откуда-то — его натуру. Знал, что Феликс — пидор. Потому что Феликс все еще выглядел женоподобно. Потому что Феликс не оттолкнул его, когда Хенджин полез целоваться. Потому что Феликс не ударил его за это — так сильно, чтобы сломать Хенджину челюсть. Потому что когда Хенджин подошел к нему вплотную сейчас и расстегнул четвертую пуговицу, Феликс застыл; его глаза были прикованы к руке Хенджина. Хенджин коснулся кончиками пальцев его груди — плоской. Хенджин видел темные соски под просвечивающей тканью рубашки. Хенджин положил ладонь на его грудь. Сжал. И Феликс не сделал ничего, что должен был сделать настоящий мужчина. — Я не знаю, что с тобой делать. Хенджин царапнул по коже. Сжал между пальцев вставший сосок. Феликса заметно потряхивало. Его дыхание стало поверхностным. Но Феликс ничего не делал — все еще. Хенджин чувствовал, как его поглощало отвращение. Прекратить не мог. Расстегнул еще одну пуговицу. И еще. И самую последнюю. Обе его ладони оказались на чужой талии. Скользнули вверх, к выпирающим ребрам. Он мог пересчитать косточки пальцами. Отвращение — к себе. Потому что он чувствовал, как его мозг утекал вниз, в пах. Как ширинка начинала давить. Он не знал, что с этим делать. Он хотел, чтобы Феликс ударил его по лицу. Феликс мягким касанием остановил его руки — сцепив пальцами чужие запястья. Сказал: — Мне холодно. Хотя должен был сказать: «Я тебе сейчас въебу». Хенджин послушно убрал руки. Хенджин послушно сделал шаг назад. Феликс застегнулся — не до конца. До трех верхних пуговиц. Спросил: — Это все? Хенджин смолчал. В кончики пальцев ударял ток. Осколок пузыря сросся с его спиной. Намертво. Феликс спокойно докурил. Хенджин все еще облизывал взглядом его шею. Спросил: — Это засос? — о пятнышке под линией челюсти. Неосознанно-ревностно. Феликс потер шею именно в том месте, куда смотрел Хенджин. Пожал плечами: — Не помню. Почудилось, что Эван встал позади Хенджина. Почудилось, что он направил на него длинную острую иглу. Пузыря не было. Был один ошметок, сросшийся с кожей спины. Под лопаткой. Как засохшая корка. Игла целилась ровно в него. Хенджин убрал руки в карманы: — Ясно. — А что так? Одновременно. Хенджин в отрицании мотнул головой: — Ничего. Я пошел домой. — Иди, — Феликс не стал его задерживать. Но сказал: — Если захочешь встретиться — я буду здесь.       Утром на телефон Хенджина пришло сообщение от Эвана: «Если захочешь встретиться — я буду у себя в кабинете. Адрес помнишь». Хенджин не хотел. Гладил Пирата — против шерсти, дразнил — и смотрел телевизор. Крутили утренние кулинарные шоу. В холодильнике повесилась мышь. «Если приедешь — захвати, пожалуйста, кока-колу в магазине. У меня нет времени за ней сходить. Деньги верну». Хенджин не отвечал. Пират шипел — ему не нравилось, что его чесали против шерсти. «Я очень хочу кока-колу». Хенджин тоже захотел. «У меня будет окно в двенадцать часов». До двенадцати оставалось три часа. Хенджину хотелось кока-колы — нестерпимо. Он купил четыре бутылки. Две — для Эвана, две — для себя. Поровну. Эван сделал жадный глоток: — Боже! — воскликнул он, словно скитался по пустыне неделями, не имея возможности попить. — Как же хорошо! Хенджин пил газировку не так воодушевленно. Вкусно — но не до «боже». Он откинулся на спинку кресла — ошметок впился ему в кость. Он дернулся, но не подал виду. Эван сел напротив. Поставил на стол свою бутылку колы, подвинул пепельницу и достал откуда-то конфеты. Сказал: — Теща в гости приезжала. Детям нельзя, у младшего кариес, старший — будет дразнить мелкого. Хенджин взял одну. С белым бельгийским шоколадом. — Очень вкусные. Но я могу их есть только вне дома. Чтобы не дразнить младшего. — Не знал, что у тебя есть дети. — Я и не говорил… — Эван сделал еще один жадный глоток. Блаженно выдохнул. Улыбнулся. — А что с лицом у тебя? Выглядишь паршиво. Он спрашивал об этом с улыбкой. Он не видел в Хенджине жертву. Корочка-осколок-ошметок под лопаткой как будто разрастался. Хенджин положил конфету в карман своей кофты: — Дома съем. С чаем, — не отвечая на очевидный вопрос Эвана. Эван задал другой: — С кем подрался-то хоть? — С одним пидором. Хенджин выдал как на духу. Не хотел — но под лопаткой жглось. Он думал, что Эван скажет ему, что такие слова — некорректны. Скажет, что это плохое слово. Как воспитатель в детсаде. Но Эван ничего не сказал; его бровь слегка приподнилась, и Хенджин не мог понять, по какой причине — и из-за этого у него вспотели ладони. Игла Эвана лежала около его ног. Касалась острым кончиком. — О как, — Эван закинул ногу на ногу. Поискал в кармане пиджака пачку сигарет. — К тебе кто-то пристал что ли? Хенджин мотнул головой — в отрицании. Вспомнил о том, что говорила Йеджи: что все, что он скажет Эвану, останется между ними. Но Хенджин уточнил: — Ты ведь не имеешь права рассказывать третьим лицам о том, что говорят тебе на сеансах? — К сожалению, — Эван вздохнул. В шутку. — Нет, у меня нет такого права. Лицензию отберут. Работы не будет — жена выгонит меня из дома. Дети будут издеваться. Он говорил об этом вот так просто. Задорно. В шутку. Его как будто вообще ничего не волновало. Приколист. Похуист — поправил себя в мыслях Хенджин. — И если я расскажу — Йеджи ничего не узнает? — А она тут причем? — Эван чиркнул зажигалкой. — Она только сеансы оплачивает. Остальное ей не нужно. Даже если мы друзья — я ей ничего не расскажу. Ни к чему ее тревожить. Хенджин хмыкнул: — Она постоянно тревожится. — Неудивительно. — Я хуевый брат. Эван помотал головой: — Не-не-не, — остановил Хенджина. — Это тема для разговора третьего сеанса. Сегодня мы обсуждаем пидорство. Не отходи от темы. Конфета тяжелила карман. Хенджину хотелось съесть ее прямо сейчас, не оттягивать удовольствие, но вместо этого он снова сделал глоток газировки. Достал сигареты. Эван склонил голову к плечу: — Правильно я все понимаю? — Что ты понимаешь? — Что Йеджи про тебя сказала? Хенджин сжал одну потную ладонь в кулак: — О чем? — На первой встрече. Ты сказал, что она назвала тебя «геем». Других геев ты называешь «пидорами». И при всем этом — не хочешь «трахать» свою жену?.. Хенджин поперхнулся на вдохе. Дым встал у него посреди горла — костью. Эван продолжил: — Ты, получается, сам такой же. Разве я не прав? Хенджин молчал — трусливо. Подушечки его пальцев вибрировали. Ладони помнили очертания выпирающих ребер. Ошметок под лопаткой срастался с его скелетом. Расползался как инфекция. Поражал кости. — Кто кого ударил первым? — Эван сменил тактику. — Ты или тебя? — Я. И он сразу же ударил меня в ответ. — И ты напал на него только по той причине, что тебе показалось, будто он «пидор»? Это все? — Это все. Хенджину было наплевать на то, что Феликс сбил его отца. Все еще. Он знал, что это преступление. Знал, что был соучастником — так как не рассказал никому правду. Знал — и не чувствовал по этому поводу ни вины, ни гнева. И не мог заставить себя это почувствовать. — Может быть такое, что тебе он просто понравился? Хенджин после этого вопроса затих. Курил, роняя пепел мимо пепельницы, и смотрел в ноги. Игла скользнула под подошву его кроссовок — аккурат Эван наклонился, чтобы убрать со своих ботинок пепел. Хенджин вздрогнул — почти испугался, что Эван вгонит иглу ему под ногти. Эван продолжил: — Но бить людей — это в любом случае не хорошо. Я должен это проговорить, даже если звучу как моралфаг. Но это факт. Тут не поспоришь. — Я поцеловал его, — у Хенджина тянуло в горле. Зараза расползалась по всему его телу. Становилась частью ДНК. — После того, как ударил. Вчера я трогал его. Под одеждой. Рубашку расстегнул. Эван пускал дымовые колечки. Вел себя отстраненно. Потому Хенджин продолжил: — Мне понравилось его трогать. Впервые за год у меня была эрекция. — На мужчину, да? Хенджин подтвердил легким кивком. Скованным. В затылок ударяло — как метрономом. — И что потом? — Я ушел. — Не, — Эван мотнул головой. — Что потом — после того, как у тебя встал? Хенджин напрягся: — Он остановил меня. Я отошел. — И все? — с легким недоверием. — И все. Хенджин думал, что это — конец их беседы. Потому что Эван замолчал — и молчал долго. Наручные часы Хенджина отмерили три нестерпимых минуты тишины. Эван вмял бычок в пепельницу. Его тон стал каким-то другим: — Тебе было стыдно? — Нет. — Страшно? — Нет. — Хотелось еще? Хенджин хрустел пальцами. Ладони потели так, словно Хенджин прижимал их к батарее летом. — Или хотелось, чтобы это поскорее прошло? — Не знаю. Эван недоверчиво хмыкнул — снова: — А хочется еще раз это испытать? — Ты предлагаешь? Хенджин пытался шутить. Хотел сбавить градус. Хотел, чтобы зараза перестала растекаться у него под кожей. Она могла парализовать его мозг. У него не было сил надуть новый пузырь. — Я женат, — Эван посмеялся. — Так что — нет. Я спрашиваю: хотел бы ли ты повторить это с тем самым парнем? Он не назвал его «пидором». Хенджин произнес: — Его зовут Феликс. — Буду знать… Так ты бы хотел? Хенджину казалось, что у Эвана вместо глаз — рентгены. Эван качал ногой туда-сюда: — Ты хоть кончил? — Нет. — Это вредно для здоровья. Особенно — для головы. Хенджин пожал плечами. Наверное. В коридоре, когда он вышел из кабинета, достал конфету из кармана. Посмотрел на нее, подумал. Развернул фантик. Откусил — половину. Прожевал. Проглотил. Не чувствуя вкуса. Завернул оставшуюся часть и убрал обратно в карман. Его кока-кола — одна недопитая и одна непочатая — осталась в кабинете Эвана.       Мари задерживалась. Они разговаривали по телефону почти час, — Хенджин сам не заметил, как прошло столько времени — и она ближе к концу предупредила, что вернется только через полторы недели. Ее не было дома уже две. — Нужно еще в Лондон на встречу. А потом билеты только на начало декабря. Если получится приехать раньше — я постараюсь поменять билеты. Хенджин не переживал. Ни о том, что Мари не было дома, ни о том, что там она могла быть с кем-то еще. Ему хотелось, — отчего-то — чтобы в этой поездке Мари оказалась не одна. — Я очень по тебе скучаю. Ему хотелось, чтобы рядом с ней был кто-то, кто хотел ее как женщину. Но Мари бы никогда ему не изменила. Это не в ее принципах. — Как Пират? — не дождавшись ответного признания. — Спит уже? — Уже спит, — Хенджин как раз гладил его по холке. — Ждет тебя. — А ты? — спрашивая напрямую. — Конечно. Ему хотелось, чтобы у него была причина ненавидеть Мари. Чтобы уровнять их положение. — Скучаю. Полусухо. Мари не заострила на этом внимания: — Спокойной ночи, — наконец попрощалась она. — Свяжемся завтра. — Спокойной. И Хенджин смог сбросить вызов. Голос Мари был уставшим, но теплым; она пыталась согреть Хенджина через расстояние — Хенджин понимал, что это бесполезно.       Бармен не спросил, что ему налить — как только Хенджин сел около стойки, он подвинул к нему водку с соком. Сказал: — Это от парня за столиком у окна. Хенджин не посмотрел в ту сторону. Феликс прожигал взглядом дыру в его затылке. Хенджину подумалось, что будет честно, если в этот раз Феликс подойдет к нему первым. Феликс подошел — спустя долгих четыре минуты. Подошел, усаживаясь рядом, и коснулся ладонью его поясницы. Хенджина прошиб холодный пот. — Если я предложу тебе пойти со мной, — вместо «привет», — ты пойдешь? Хенджин залпом выпил водку. Не поморщился. Съежился — будто в пальто ему стало холодно. — Просто так. Со мной. Хенджин боялся, что Феликс оторвет корочку ошметка. Если, конечно, она там осталась. Он не хотел оставаться голым. — Не ради чего-то. Ладонь Феликса исчезла также неожиданно, как появилась. Хенджин выпрямил спину: — Зачем? — Просто так, — повторился Феликс. На нем — наконец-то — было что-то помимо рубашки. Кожанка. Потертая. В заломах. — Если хочешь. Я не заставляю. На улице шел дождь. Проливной. Давно такого не было. Феликс был впереди, пинал камешки на дороге. Хенджин плелся позади него. Хотел курить. Не мог унять дрожь в руках. Феликс обернулся: — Я больше не сажусь пьяным за руль, — сказал он. — Это было один раз. Я знаю, что так нельзя. Хенджин остановился — на момент: — Не говори о нем. Мне все равно. Он не хотел думать о том, что был соучастником. Феликс кивнул: — Хорошо. Феликс жил в многоквартирном доме. В хорошем районе. Его квартира была маленькой. Без лишних изяществ. Без телевизора. Чистая. Ни пылинки. Феликс спросил: — Ты хочешь есть? Хенджин не ел несколько дней. Кофе «три-в-одном». Сигареты в обеденный перерыв. Водка в баре. — Я готовил утром. — Не хочу. Феликс не стал настаивать. Феликс снял свою кожанку и помог Хенджину снять пальто. Намокшее и тяжелое. Повесил на плечики. Хенджин расправился. Из глубины квартиры донеслось мяуканье. — Кот или кошка? — Кастрированный кот. Почти что кошка. Хенджин не сдержал смешка — хриплого, нервного: — У меня тоже. Кастрированный кот. Много гадил. — Мой тоже, — Феликс жестом пригласил за собой. — Его зовут Бакс. Сжевал как-то мою заначку. На черный день. Хенджин проследовал за ним в гостиную — все в серых тонах. На стене висели плакаты. Несколько. И одна картина — непонятная Хенджину абстракция. Как будто автора стошнило кровью и непереваренным завтраком хлопьев-колечек. — Мой старший брат — художник, — Феликс заметил, как Хенджин ее разглядывал. — Тысячи долларов этой мазней зарабатывает. — Не у всех людей есть совесть. Шутка. Феликс пожал плечами: — Не могу не согласиться. Диван был узким. Прожженный подлокотник. Рядом стояла пепельница. Чистейшая, из стекла. Феликс сказал: — Можешь курить, если хочешь. У меня работает вытяжка. Хенджину почему-то перехотелось курить. Вместо этого он попросил стакан воды. Пока Феликса не было, Хенджин познакомился с Баксом — трехцветным жирным котом, который с интересом обнюхивал его штаны. Наверное, пахло Пиратом. — Могу сделать чай, — протягивая Хенджину стакан воды. — Если хочешь. Хенджин неопределенно повел плечами. Феликс расценил это как согласие. Ушел обратно в кухню — маленькую, без двери. Оттуда спросил: — Лимон нужен? — Без разницы. Бакс облизал шершавым языком его щиколотку. Хенджин дернулся. Не прогнал кота. — Я поставил чайник, — Феликс вернулся в гостиную. — Через пару минут разогреется. Хенджин снова поднял взгляд — на картину: — Зачем ты ее повесил? — Брат мне ее подарил. — Она тебе нравится? — Честно?.. Хенджин понял. — Ему приятно, что она здесь висит. Иногда он заходит в гости. — У вас хорошие отношения? — Да. Хенджин позавидовал. Но смолчал. — Но он бывает дотошным. Старший потому что. — Я тоже старший брат. Неловкий разговор ни о чем. Хенджин ждал, когда вскипит чайник. Феликс подошел к картине — и перевернул ее: — Раз она тебя смущает. — Немного. Чай был чуть горьковатым — из-за лимона. Феликсу нравилось — судя по тому, как быстро он выпил свой. Тишина давила Хенджину на уши. Бакс улегся у него на коленях. Царапал коготками предплечье. Феликс спросил: — Прогнать его? Хенджин мотнул головой: — Не надо. Мне не больно. Дальше разговор не клеился. Хенджин оглядывал гостиную — хотя рассматривать здесь было уже нечего — и неловко молчал. Думал, зачем он пришел сюда. Думал, что Феликс на самом деле не просто так его позвал. Думал, когда Феликс начнет что-то делать. Хенджин был уверен, что Феликс начнет. Но Феликс ничего не делал — сидел напротив, в кресле, водил пальцем по ободку стакана и курил. У Хенджина все еще дрожали руки и не было желания покурить. Нонсенс. — Мне в тот день сказали, — Феликс смотрел на свой стакан, — что у меня опухоль. В голове. Хенджин не поднимал на него взгляд. — Где-то в задней черепной ямке. Ближе к мозжечку. У меня очень сильно болела голова последние три месяца. Я думал, мигрень. Она меня давно преследует. Еще один глоток чая с лимоном. Горечь обожгла небо. Хенджин чувствовал, как по его костям расползалась зараза. Хенджин думал, что Феликс чувствовал то же самое. — Неизвестно, какая она: доброкачественная или нет. Бакс точил о предплечье Хенджина свои коготки. Хенджин не убирал руку. Думал, что нужно что-то ответить. Что-то по типу: «Мне жаль». Но он не был уверен в том, что ему жаль. И от этого стало еще хуже. — И я напился. Я сбил его не потому, что нажрался вусмерть, но потому, что не смог вырулить и нажать на тормоз. Нога не послушалась. А потом — выплеск адреналина, и я уже ничего не соображал. Понимал только, что ужасно хочу жить. Хенджин не мог проглотить горечь, скопившуюся на корне языка: — Ты потому меня не оттолкнул, когда я тебя поцеловал? Потому что тебе все равно? — Нет, — Феликс все-таки встал, чтобы убрать Бакса с чужих колен. И только в этот момент Хенджин заметил, как у него дрогнула рука. — Если бы я ударил тебя снова — за то, что ты меня поцеловал, ты бы ударил в ответ. Боюсь, моя больная голова не сказала бы за это «спасибо». На дне стакана плавало несколько чаинок. Хенджин смотрел на них, воображая, что эти две чаинки — бумажные кораблики, которые должны потонуть. Смотрел — и неприятным эхом до него доносилось: «Ужасно хочу жить». Не голосом Феликса — его собственным. Но Хенджин не помнил, испытывал ли он когда-нибудь такое жгучее желание. — Но год назад я об этом не знал, — Феликс взял стакан из его рук. Медленным шагом ушел в кухню. — И я правда просто хотел с тобой познакомиться. Но сейчас заметил у тебя кольцо. Думаю, это плохая идея. Хенджину вдруг захотелось его снять. Кольцо вдруг ощутилось раскаленным металлом. Феликс вдруг спросил: — Или нет? Бакс, пока его хозяина не было рядом, снова запрыгнул к Хенджину на колени. Хенджин провел ладонью по его холке; вторую ладонь, на пальце которой было кольцо, сжал в кулак: — Что — нет? Феликс встал в проеме, упираясь в него плечом. Дышал как-то тяжеловато: — Что это — не плохая идея. Может, и не хорошая, но точно не плохая. Хенджин пожал плечами. Почему-то заболела голова. Где-то сзади. Где-то у мозжечка. Тупая и настойчивая боль. Хенджин на секунду коснулся этого места пальцами. — Я не оправдываюсь, — Феликс вернулся к насущному. — Просто хотел объясниться. Это очень тяжело… и я не понимаю, почему ты не пошел в полицию и не рассказал об этом. — Я не любил его, — говоря об отце. — Мне кажется, я ничего не почувствовал. Сейчас Хенджин чувствовал пульсирующую острую боль. Все там же. — Совсем? — Совсем. Хенджин все-таки достал пачку из кармана. Но закурить не мог. Феликс подал ему огонек: — Опухоль прогрессирует долго. Даже если она злокачественная, я смогу прожить какое-то время. — Может, доброкачественная, — Хенджин сжимал фильтр боковыми зубами. — Ты пока не знаешь. — Я готов ко всему. Надейся на лучшее — готовься к худшему. И еще — я буддист. Так что особо по этому поводу не переживаю… Просто хочу жить. Столько, сколько мне будет отведено. Хенджин в этот момент отчаянно боролся с желанием снять обручальное кольцо. Хенджин в этот момент отчаянно боролся со страхом, что снимет обручальное кольцо. — Если мне будет отведено, конечно. Феликс почесал в затылке. Рука Хенджина поднялась, хотела зазеркалить это движение, потому что у Хенджина в затылке тоже что-то давило, но он себя одернул. Феликс произнес — напоследок: — Я не прошу прощения. Я верю в карму. Мне еще воздастся… поэтому можешь меня не прощать. Я не в праве о таком просить. Ушел Хенджин ближе к трем. После того, как Феликс исповедался, они ни о чем не говорили. Сидели и курили. Начинался новый день.