Человек в пузыре

      

представьте себе это зрелище: марла мечется по своей неприбранной комнате в отеле «регент» и причитает: «я умираю! умираю! умираю!». <…> я умираю на полном серьезе, объясняет марла. если хочешь насладиться этим зрелищем, можешь взять и приехать

«бойцовский клуб»

             Хенджин курил на крыльце. Мари сказала, что ее не нужно встречать из аэропорта. Сказала, что ее подвезут. Хенджин даже не спросил, кто именно. И ничего не сказал, когда к дому подъехал дорогой внедорожник, из которого вышла Мари. Ничего не сказал, когда водитель — солидный мужчина лет сорока — помог ей донести чемоданы до крыльца дома. На безымянном пальце у него не было кольца. Хенджин курил. Не двигался. Мари помахала водителю — на прощание. Внедорожник уехал. Мари встала перед Хенджином — руки за спиной, на губах слабая полуулыбка. Тихо произнесла: — Привет. Вместо: «Это не то, о чем ты подумал». Хенджину хотелось, чтобы она так сказала. Так бы у него был повод ненавидеть Мари. Так бы Мари подтвердила, что изменила ему. Мари никогда бы не стала ему изменять. — Холодно. Ты чего в одной кофте? Пятое декабря. Сильный ветер. Хенджин был в домашней кофте и шортах. Мари — в теплом пальто. С воротничком. Меховым. — Я только покурить вышел. — Хорошо… поможешь занести в дом? Хенджин кивнул: — Оставь здесь. Докурю — занесу. Мари хотела, наверное, присесть к нему на ступеньку, прижаться, обнять, поцеловать в небритую щеку. Мари хотела, наверное, чтобы Хенджин позволил сесть к нему на ступеньку, прижаться, обнять, поцеловать в небритую щеку. Вместо этого Мари коснулась его плеча — и сразу же убрала руку. Хенджин не шевельнулся. Хенджин докурил — и сразу же поджег вторую: — Я ужин приготовил. И чайник вскипел минут пять назад. Можешь пока переодеться и принять горячий душ, я успею все сделать к твоему приходу. Мари кивнула. Губы были поджаты. Она ушла, негромко прикрыв за собой входную дверь. В доме мяукнул Пират — было слышно из открытого окна. Хенджина тошнило от сигарет — он потушил, сломал ее, кинул в жестяную банку из-под кофе, служившую пепельницей, и просидел на крыльце еще пару минут. Мари была довольна — и ужином, и новым чаем, который Хенджин недавно купил. Или была настолько уставшей, что показалась Хенджину довольной. Хенджин не знал наверняка. Мари сидела на диване вместе с ним. Пират — между ними, смотрел телевизор. Мари и Хенджин смотрели тоже — но явно думали о чем-то своем. Хенджин думал про буддизм. Думал про то, что не видел Феликса половину месяца. Думал про то, как расползалась опухоль в его голове. Думал про то, что у него подозрительно болел затылок последние недели. Мари спросила: — Ты поедешь со мной к родителям? Они приглашали к ним в гости на выходные. Хенджин — конечно — не хотел видеть родителей Мари. Не мог сказать об этом напрямую. Нашел причину: — В субботу сеанс с Эваном. Некуда будет перенести. Мари знала, что Хенджин сходил на несколько сеансов. Йеджи сказала. И Хенджин не скрывал этого тоже. Где-то в глубине души он надеялся, что ему удастся исправиться. Где-то в глубине души он понимал, что это невозможно. Где-то в глубине души он хотел вернуться в бар «На Бейкер-стрит» и увидеть Феликса. Мысленно подсчитывал, сколько Феликс успел выпить за эти дни. — Поняла, — Мари не стала настаивать. — Я передам им привет от тебя. — Хорошо. Сухо. Пират боднул Хенджина в бедро. — Ты правда не хочешь детей? Хенджину сначала показалось, что этот звук шел из телевизора. Но Мари смотрела на него — прямо, неотрывно, и по затылку Хенджина разбежались болючие мурашки-колючки. Мари ждала ответа. У Хенджина в горле стоял ком. — Просто я думала, что у нас будет ребенок. Когда-нибудь. — У нас есть кот, — Хенджин не смотрел на нее. Не мог. В уголках глаз болело. Как из-за песка. — Тоже ребенок. Мари вздохнула: — Я про настоящих детей. Не про котов. Хенджин держался — старался. Но понимал: если Мари задаст еще один вопрос, его схватит паника. Он чувствовал, как она зарождалась у него где-то под сердцем. — Ладно, — Мари сдалась первой. — Глупый вопрос… Это не так важно сейчас. Но не ушла. Хенджин думал, — ждал — что она уйдет. Все к этому вело. Все давно вело к тому, чтобы Мари ушла от него. Сейчас — хотя бы в другую комнату. Мари не уходила. Гладила Пирата. Молчала. Хенджина начинало потряхивать. Паника скреблась у него в легких. — Твое состояние сейчас важнее, — добивала Мари. — Ты сейчас важнее. Паника корябала его по горлу. Как Бакс, точивший когти о его предплечье. Пират случайно царапнул его по бедру, пока пытался улечься поудобнее. — Я пойду спать, — капитуляция. — Завтра рано вставать… Нужно успеть купить родителям подарки на грядущее Рождество. Хенджин кивнул. Мари встала, убрала за собой посуду и ушла в комнату. Ненадолго задержалась, но все же закрыла дверь. Хенджин сидел — смотрел в экран немигающим взглядом и крутил кольцо на своем пальце. Не мог его снять. Не хотел его оставлять. Но выдохнул, — облегченно — как только понял, что остался один.       Эван поливал растения в своем кабинете. Хенджин наблюдал — молча. Хотелось поговорить, но слов не находилось. Эван его не торопил — и сам говорил на отвлеченные темы: — Моя жена, Дафна, обожает фикусы. Я их терпеть не могу, — поливал Эван как раз один такой. — Не знаю даже, по какой причине. Вроде фикус — и фикус. И хер с ним. Но что-то мое нутро не может его принять. Хенджин пожал плечами. Ему что фикусы, что алоэ, которое тоже стояло в кабинете у Эвана, все безразлично. — Как-то меня напрягает их вид, — продолжал Эван. — Не понимаю… А тебе как? — Все равно. — А дома у тебя есть цветы или растения? Хенджин мотнул головой: — Пират все сгрыз. — А-а… а я своих балбесов из пульверизатора пшикаю. Помогает научить их, что нельзя так. Потом Эван говорил про свою машину, которую давно хотел продать и купить новую, но никак не мог решиться на обновку, потом — про соседа, приветственность которого вынужден был терпеть, потому что он мог занять ему парковочное место около дома, потом — еще про что-то… Хенджин уже не особо вникал. Хенджин думал только про то, что Феликс — буддист. Надежда на лучшее, ожидания — худшего. Эван договорил: — Все страшно чего-то жизнь свою менять! — Эван вдруг повернулся к нему лицом, отвлекся от злосчастных фикусов. — Вот не пойму, по какой причине! Мне уже тридцать три года, я Македонского пережил… солидненько! — У нас сеанс психотерапии наоборот? — Хенджин потянулся к пачке сигарет, лежавшей на столе. Эвана. С кнопками. — Ну ты же молчишь, а часики-то тикают. Мое время не бесплатное, если ты забыл. Хенджин снова пожал плечами: — Я ходил к Феликсу в гости недавно, — об этом Хенджин думал и последние двадцать минут, которые находился здесь, и последние две недели. — Ничего не было. Просто поговорили. — И как оно? — Эван принялся протирать пыль с полок. Как будто и не на работе был. — Больше мы не виделись, — Хенджин крутил зажигалку между пальцев. — Мне бы, наверное, хотелось. — Наверное? — Но я не вижу смысла с ним видеться. Эван фыркнул: — А я не вижу смысла подавлять свою сексуальность! — Эван резко обернулся, и его брови сомкнулись у переносицы. — Хватит уже о фикусах-хревикусах, давай о насущном! Надоело тебя раскачивать, сколько можно?.. Хенджин вжался спиной в кресло. Так и не прикурил: — Ты давишь на меня. — А что ты выигрываешь, подавляя то, что тебя влечет? Эван бросил тряпку на стол и поторопился сесть напротив Хенджина. Подал ему огонек: — Итак, — начал он, — ты встретился с Феликсом, чтобы поговорить… Кто инициировал разговор? — Оба, наверное. — Ага, и что ты почувствовал? Хенджин затянулся. Кнопку не лопнул: — Не делай из себя хорошего психотерапевта. Мне непривычно. Эван закатил глаза: — За мой непрофессионализм меня однажды лишат аккредитации… но да ладно! Значит, простой разговор? — Типа того, — Хенджин старался не обращать внимания на то, как под лопаткой жглось. — Но ничего такого, за что мне могло бы быть стыдно. — Тебе и не должно быть стыдно за свою сексуальность, — Эван чуть сбавил громкость. — Тебя же влечет к нему? Эван в этот раз был до жути прямолинеен — настолько, что Хенджин кожей чувствовал дискомфорт. И тычок в затылок. Он разглядывал стены, пытаясь зацепиться за что-нибудь, чтобы перевести дух, но ничего не находил. Новый пузырь не раздувался. Старый — оставался фантомным шрамом под лопаткой. Хенджин вперил взгляд в пепельницу: — Я не знаю, что с ним делать, — честно. — Зачем с ним что-то делать? Надо начинать с себя. Хенджин хотел было возразить — но возражать ему было нечего. Он приоткрыл рот, какой-то приглушенный звук из него вылетел, но не оформился во что-то складное. Эван пару раз кивнул: — Да-да, с себя, дружище, — подтверждая очевидное. — Не думай про него — думай про себя. Про то, почему тебя влечет к нему. И про то, что ты хочешь с этим делать. А не про то, что можешь.       Под ногами Хенджина кипел ад. Пол — это лава. Как в детстве. Нельзя наступать на стыки брусчатной кладки. Серые — нейтральная зона. Красные — кто-то умрет. Хенджин иногда заступал за линию. Дымил какой подряд. Дома была Мари — она не думала про пол-это-лава и про брусчатку. Мари наверняка пила чай перед сном. Пират наверняка просил добавки. Хенджин — наверняка — должен был быть дома в это время. Хенджин старался идти по серому — долгий путь «На Бейкер-стрит». В глазах темнело. Под уличным фонарем был человек — не бантик-сердечко. Но Хенджин спросил: — Ты видел Феликса? И не-бантик-сердечко ответило: — Давно не видел. Вот же, подумалось Хенджину, неужели опухоль успела съесть его мозг?.. Интересно, как быстро она разрасталась — мучительно-долго или мучительно-быстро? Интересно: как быстро она съедала Феликса изнутри? Интересно, а Феликс помнил про пол-это-лава? Хенджин случайно ступил на красное — понадеялся, что умрет не Феликс. Кто-нибудь другой. Феликс открыл ему дверь почти сразу же — протер глаза, прищурился. Хенджин, по всей видимости, его разбудил. — Привет, — Феликс не торопился пропускать его в квартиру, но и не прогонял. — Что-то случилось? — Как твоя опухоль? — Хенджин смотрел ему за спину. Думал, может, у Феликса тоже был пузырь. Помимо того, что в его голове. — Не знаю пока что, — Феликс отступил в сторону. — Осмотр после Рождества. Пока сложно понять… — Я зайду? — даже если Феликс уже пропускал его внутрь. Феликс кивнул. В гостиной сидел Бакс — как сфинкс-статуэтка из Египта. Родители Мари привезли такую им в подарок в позапрошлом году. На столе — кипа тетрадей. Ручка с красными чернилами — где-то около ножки стола. Феликс попросил: — Не обращай внимания на бардак. У меня разболелась голова и я психанул. — Она ощущается как пузырь? — Хенджин чувствовал, как под лопаткой снова начало жечь. — Кто — она? — Опухоль. — А-а… — Феликс неловко пожал плечами. — Не думаю, что я вообще ее чувствую. Просто голова болит… И тошнит иногда. Как мигрень. Хенджин покивал — сам не зная, чему именно: — У меня тоже болит голова. Где-то в затылке. — Думаю, это плацебо. Ты, наверное, впечатлительный. Хенджин навряд ли был впечатлительным. Скорее, холодным и отстраненным — от всего, что касалось жизни. Серое — нейтральная зона. Красное — лава. Кипящий ад под ногами. Хенджин старался не наступать на стыки паркета: — А если у меня тоже? — Что — тоже? — Опухоль. В голове. Феликс почему-то хмыкнул: — С чего ты взял? — Голова болит. — Надеюсь, что она у тебя не из-за этого болит. Не думай об этом… но если переживаешь, то сходи ко врачу. Но мне кажется, что ты просто впечатлился. — Ты впечатляешь меня? — как-то вопросительно. Словно Феликс знал ответ. — Откуда мне знать? Хенджин опять кивнул. Чему-то. Красное — лава. Ад под ногами. Легкий укол посреди ребер: — Может, у меня рак легких? Я курю почти десять лет. — Сделай флюорографию. — Делал. Сказали, у меня длинные и почти чистые легкие. Феликс вздохнул: — Тогда не переживай об этом. Красное — лава. Хенджин вобрал побольше воздуха: — Как скоро ты умрешь? Феликс поначалу улыбнулся — кривовато и непонимающе. Потом — уголки его губ опустились. Что-то переменилось в его взгляде. И пространство между ними — в четыре красных плиточки — сжалось. Хенджин ощущал его как смирительную рубашку. — Мы умираем каждую секунду, — Феликс прижался плечом к стене. — И я, и ты. — У меня нет опухоли в голове. — Ты проверялся? — Нет. — Тогда ты не можешь знать наверняка. Феликс противостоял ему его же оружием. Ткнул большим пальцем в мозжечок. У Хенджина перед глазами словно рассеялся туман: — Я сказал лишнего. — Рад, что ты так быстро это понял. — Я пойду… — Я не прогонял тебя. Ты же пришел не только для того, чтобы спросить, когда я сдохну? Хенджин думал о пузыре в голове Феликса — все то время, что не видел его. Думал, как он разрастался, как съедал его мозги, как давил на черепную коробку изнутри. Думал, что, может, у него был такой же пузырь — взамен того, который лопнул. Это было бы равноценно. Во всем нужно соблюдать баланс. — Ты можешь остаться, если хочешь, — Феликс кивком указал на диван. — Не зря же ты пришел. Хенджину хотелось уйти — и остаться тоже хотелось. Не знал, для чего именно. Для чего-то. Возможно, для того, что он не сделал в прошлый раз. Феликс прошел в кухню: — Зеленый чай будешь? — Какой угодно. Хенджин все-таки заземлился. Держал обе ступни на сером. — Тебя правда волнует то, когда я сдохну? — Феликс все же вернулся к этому неприятному разговору. — Или это вежливость? — Не уверен, что я могу быть вежливым. — Не знаю. Бакс залез к Хенджину на колени. Потерся о него, хвост распушил. — Я говорил о тебе со своим психотерапевтом, — выпалил Хенджин. — Сегодня. — О, и что ты про меня рассказал? — Ничего особенного. Только то, что ходил к тебе в гости. — М-м… понятно. Феликс вернулся в гостиную с подносом — кружки чая, печенья и шоколад: — Значит, я повод для похода к мозгоправу? Прозвучало с еле слышимой обидой. Поднос на стол Феликс поставил чуть громче, чем ожидалось. Хенджин не заострил на этом внимание: — По всей видимости. — И что тебя побудило рассказать ему обо мне? Хенджин высчитывал красные плиточки на полу: — Моя подавленная сексуальность. Он так сказал. Феликс поджал губы: — У тебя обручальное кольцо на пальце, — и указал на него взглядом. — В том и проблема. Проблема. Загрязнение атмосферы и Мирового океана, глобальные эпидемии, перенаселение, кризис в развитых государствах, международный терроризм, нищета, голод, угроза ядерной и термоядерной войны — вот проблема. Опухоль в голове Феликса. Дисморфофобия Мари. Вот — проблемы. У Хенджина была проблемка. Не такая значительная, чтобы переживать об этом. Может, если бы у него тоже была опухоль в голове, подумалось Хенджину, то, наверное, ему было бы легче… — Чай стынет. Таймер. Опухоль в голове Феликса — таймер. Тик часовой бомбы. У Хенджина болело под лопаткой, в голове и в груди. Болели пальцы — так сильно он их сжимал. Глаза болели — кололо в уголках. Феликс склонил голову к плечу: — Хенджин? — Задумался. — О том, когда я сдохну? Об этом Феликс спросил с полуулыбкой. Хенджин снова пересчитывал красные плиточки на полу: — И об этом тоже. — Я сдохну не раньше и не позже — в самое время. — До тебя, — Хенджину в мыслях представился Эван, — я никогда не думал о том, что со мной что-то не так. По крайней мере… мне так казалось. Я сделал все, что должен был. Или — почти все, — и про их нерожденных с Мари детей вспомнилось. — Дерево вот только не посадил. — И на кой черт тебе дерево? — Феликс выглядел спокойным — как для человека, у которого в голове тикала бомба. Синий или красный провод? Серая или красная плиточка? — Ты же в городе живешь. — Дышать нечем, — Хенджин поправил ворот своей рубашки. Душила. — Можешь приоткрыть окно? Феликс услужливо выполнил его просьбу и вернулся на свое место. Отпил немного горячего чая: — Значит, я — триггер, — Феликс понятливо кивнул. — Жаль. Я ведь просто познакомиться тогда хотел. Не думал, что открою ящик пандоры. Вероятно, он еще не подумал о том, что однажды насмерть собьет отца Хенджина. Но Хенджин не держал на него злости. — Значит… ты хочешь использовать меня, чтобы окончательно для себя что-то решить? Хенджин поднял глаза — и нахмурился так, что между бровей закололо: — О чем ты? — О твоей подавленной сексуальности, — Феликс пожал плечами. — Хочешь проверить, насколько она у тебя гибкая?.. Хенджин не думал никем пользоваться. Даже если все еще не мог отвести взгляда от бантика-сердечка. Промолчал. — Знаешь, — Феликс откинулся на спинку кресла. — Если бы у меня не было опухоли, я бы согласился. Потому что чувствую вину за гибель твоего отца. Но у меня есть опухоль — и баланс уже соблюден. Даже если ты мне понравился — я не хочу терять гордость. И не хочу быть третьим лишним, — он снова указал на кольцо Хенджина. — Ты дал клятву. И если она хоть что-то для тебя значит… Хенджин встал. Резко — в висках давило. Не посмотрел на Феликса — ушел в коридор. Подумал — ровно три тика — и все-таки взял свое пальто, обулся. — Мне жаль, — донеслось из гостиной. И Хенджин хлопнул входной дверью. Через несколько ступеней — ровно три тика — дверь закрыли на замок. Мари спала. Рядом с ней — Пират, уложивший голову на ее плечо. Хенджин согнал Пирата, выставил его за дверь и, сев к Мари в ноги, тронул ее за руку. Она проснулась не сразу — и не сразу поняла, что Хенджин сидел перед ней. Он спросил: — Мы можем заняться сексом? Мари проморгалась, точно видела перед собой не своего мужа, а приведение, и потерла глаза: — Что? — Мы можем заняться сексом? — повторив свой вопрос без колебаний. — Прямо сейчас?.. — Прямо сейчас. Хенджин не думал об этом, когда шел домой. Он подумал об этом, когда перешагнул порог спальни. Подумал из-за злости, а не из-за нужды. Подумал, что, если он кончит в Мари до своих тридцати, он сможет стать полноценным мужчиной. Если у них будут дети. Не только кот. — Ты пьяный? — Я не пил, — Хенджин ощущал дрожь по всему телу — она соскакивала с его кончиков пальцев и перебегала на руку Мари. — Тогда что с тобой?.. Из-за злости, не из-за нужды. Хенджину подумалось, что это странно — поведение Мари. Она сама хотела. Он так и сказал: — Ты хотела. — Не с таким настроем… — Мари почему-то отодвинулась от него и укрылась одеялом. Как будто защищалась. — Если честно, ты меня пугаешь. Хенджин заметил это, и ему стало еще хуже. Он отодвинулся тоже: — Извини. Но тогда я просто не понимаю тебя. Ты жаловалась, что мы не трахаемся — и когда я предложил тебе, отказываешься. — Я сказала: не с таким настроем, — повторилась она чуть напряженнее. — Тебе не угодишь. Хенджин все еще чувствовал злость. Чувствовал, что у него, как и у Феликса, в голове тикала часовая бомба. Мари не ответила — отвернулась и укрылась одеялом с головой. Он вышел из спальни, стараясь не наступать на красные плиточки, и закрыл дверь. Пошел в ванную комнату. Сунул голову под кран холодной воды. Постарался прийти в себя. Не получалось. Подумал, что нужно выйти и покурить. Парочку. Одну-две-три… — Хенджин, — Мари показалась за приоткрытой дверью. — Что с тобой? — В порядке, — ответил он. По вискам стекали ледяные капли. — Я в полном порядке. — Не похоже… — Мари зашла в ванную и сняла чистое полотенце с крючка. Промокнула ему волосы. — Где ты был? — Бегал. — Курильщик — и бегал?.. Держи в курсе, — но на эту шутку улыбнулась. Слабовато, но все же. — Я серьезно. — И я. Помолчали. Хенджин слышал тик и так. И тик — и так. Тик-так-тик-так. Мари не слышала. Она спросила: — Сделать тебе чай? Хенджин мотнул головой: — Нет. Я спать. Мари не стала настаивать: — Хорошо. Пойдем. Повела за руку — как ребенка. Подвинула к нему подушку, укрыла одеялом — и не отвернулась от него. Лежала с ним лицом к лицу. Хенджин видел, как ее сжирало беспокойство. Точно опухоль в голове Феликса. — Люблю тебя, — зачем-то напомнила она. — Очень сильно. И прозвучало это так, словно она говорила о том, что смертельно больна. Хенджин поджал губы. Ответное признание встало у него костью посередь глотки. Мари убрала влажную прядь с его лба: — Даже если ты меня — нет.