Человек в пузыре

      

— я покончил с жаждой физической власти и собственническим инстинктом, — шепчет тайлер, — потому что только через саморазрушение я смогу прийти к власти над духом

«бойцовский клуб»

      

      Мари уехала накануне двадцать пятого числа. К родителям. На Рождество. Даже не позвала с собой — так сказала: — Я знаю, что ты не хочешь. Хенджин и не хотел. Но Хенджин не хотел и здесь находиться, в доме, в котором он жил уже шесть лет. Ему было некуда деваться. — Я знаю, что это семейный праздник, — продолжала Мари, пока собирала свою сумку. — Но если у нас нет семьи, не думаю, что тебе хочется провести этот день со мной. Хенджин молчал. Наблюдал за ее сборами и не говорил ни слова. — Отвезешь меня до станции? — об этом Мари спросила с легкой улыбкой. Как будто все в порядке. — Такси в снег — дорого. Хенджин покивал, точно болванчик, и пошел одеваться. В машине Мари включила радио. Не попрощалась, когда вышла. Все это время Хенджин жил на пороховой бочке — потому что ничего не сказал тогда. Не отрицал, что не любит ее. Не убедил в том, что любит. Не знал потому что. Мари все прекрасно понимала — пусть и говорила об этом не всегда. Хенджин понимал то, что она понимала. Не было смысла ей лгать. Сеансы с Эваном проходили по телефонному звонку. Хенджину так было легче — потому что отчего-то он испытывал стыд. Перед Мари, перед Йеджи, перед Феликсом, перед Эваном — и перед собой. Перед всеми. Эван на том конце метафорического провода повторил свой вопрос: — Ты скучаешь по нему? И Хенджин сбросил. Не стал отвечать. Окинул взглядом гостиную — пустую, без гирлянд и елки. Давно остывший чай, про который Хенджин забыл. Вчера вечером. Пират, — на книжной полке — смахивающий пыль своим хвостом. Хенджин вышел покурить. Мистер Терри, их сосед напротив, спросил: — А где твоя женушка? Хенджин не ответил — сделал вид, что вообще его не заметил. Мистер Терри пожал плечами: — Просто хотел пожелать вам счастливого Рождества. Хенджин, казалось, ненавидел Рождество. Как и любой другой праздник. Как и любой другой день в своей жизни. В баре «На Бейкер-стрит» праздновали уже с двадцать четвертого числа. В основном — местные пьяницы и одиночки. Хенджин не был и не тем, и не другим. На его пальце все еще было обручальное кольцо, которое за эту неделю он тревожил столько раз, сколько не вспоминал о нем за прошедшие шесть лет. На барной стойке перед ним все еще стоял стакан гранатового сока. Без водки. Бармен сказал: — Его здесь не было. Хенджин спросил: — Кого? — Человека, с которым ты не знаком. Хенджин сделал глоток: — Все это время? — Все это время. Но допивать не стал. Поперек горла. Вышел подышать. Покурить. Кто-то поздравил его с наступающим. Хенджин кивнул. Прикурил. Пошел по дороге, куда ноги повели. Повели к дому Феликса. Хенджин купил парочку гранатов по пути. Заявился на чужой порог. Феликс затянул пояс халата: — Что случилось? — Ничего, — проговаривая с трудом. Кость в горле никуда не хотела деваться. — Ликс, кто там? Гранаты в пакете. Как маленькие увесистые бомбочки. Хенджин передал их Феликсу: — Не буду отвлекать… — Это мой брат. Одновременно. Феликс взял протянутый пакет. — Ты не сказал, что ждешь кого-то так поздно, — из-за спины Феликса. — Привет? — Привет, — Хенджин неловко сгорбился. — Хотел передать фруктов… и пожелать здоровья. Феликс — незаметно для брата — наступил Хенджину на ногу. Отмахнулся: — У меня был грипп. Не хотел тебе говорить, — обращаясь к брату, — знаю, что ты бы начал беспокоиться почем зря. — Вот снова ты о всем молчишь! — с ворчанием. — Так сложно попросить меня о помощи?.. Хенджин замолчал. Уже даже не пытался проглотить кость. Феликс постарался улыбнуться: — Ник, все в порядке. Можешь идти досматривать свое… что ты там смотрел… — «Атаку титанов»! И вообще-то, мы смотрели вместе! — Я сейчас приду. Через пару минут. Ник, кивнув, — но с явным сомнением — оставил их наедине. Феликс прошипел: — Он не знает. — Я понял… извини. — И ты не можешь просто брать и приходить ко мне без спроса, — но гостинец Феликс принял. — Мало ли что я делаю. Меня, может, вообще дома нет. — У меня нет твоего номера телефона, — Хенджин пожал плечами. — Да и я не думал, что приду. Просто пришел — и все. Без какой-либо цели. Феликс ему не поверил — заметно было по тому, как он нахмурился и поджал губы. Потом — повесил пакет с гранатами-бомбочками на крючок. Потом — взял с тумбы ручку и оторвал лист от календарика. Что-то быстро написал. У Хенджина от стыда горел лоб. — Вот, — Феликс протянул ему лист. — Мой номер. Если захочешь навестить и пожелать здоровья — пожалуйста, предупреди заранее. — Хорошо. — И у тебя все еще кольцо на пальце, — об этом Феликс сказал ровно и сухо. — И я надеюсь, что моя позиция тебе ясна. Хенджин сразу же сунул руку в карман: — Я и не собирался… — Ли-и-икс! — голос из гостиной. — Ты все самое интересное пропустишь! — Иди, — Феликс мягко подтолкнул его за порог. — Не хочу объяснять брату, кто ты такой. — Я понимаю. Хенджин отступил. Но на пару секунд они задержались — смотрели друг на друга. Феликс вздохнул — и все-таки закрыл перед ним дверь. До мягкого щелчка. Хенджин, постояв еще какое-то время, зашагал вниз по лестнице. Дома — уже привычная пустота. Пират играл с пожжеванным фантиком. Внимания на предрождественскую мышку с кошачьей мятой, которую Хенджин купил пару дней назад, он не обращал. Хенджин не стал напоминать о ее существовании. Ночью снилась Мари. Она говорила, что беременна. Не уточняла, от кого — от Хенджина или от любовника, которого у нее не было. Хенджин проснулся в холодном поту. Пират сидел на комоде и смотрел на него прищуренным желтым глазом. Хенджин чувствовал, как у него перехватывало дыхание — смирительная рубашка. Он не мог найти тапочки в темноте. Не мог нащупать переключатель около кровати. Не мог поднимать ноги. Не шел — почти что плыл. До ванной комнаты. Еле нашел переключатель. Свет ударил в глаза. Умылся. Приложился лбом к зеркалу шкафчика над раковиной. Попытался утихомирить тревогу — но та все-таки заскребла ему по горлу. Изнутри. Наждачкой. Тик и так. Тик-так. Тик-так-тик-так. Опухоль-часовая-бомба-ошметок-пузыря-тик-и-так-тик-так-и-тик-и-так-тик-так-тик-так-тик-так. Отец давил пальцем на мозжечок — и говорил о том, что Хенджин — пидор. Говорил о том, что ему стыдно — из-за того, что Хенджин его сын. Говорил, что лучше бы его мать сдохла во время родов. Может, так бы ему не пришлось позориться почти тридцать лет. И тик — и так. Пол-это-лава. Серое-это-нейтральная-зона. Красное-это-кто-то-умрет. Лишь бы не Феликс. Может, снова подумалось Хенджину, когда он глянул на свое лицо, с опухолью в его голове все было бы легче. С опухолью в голове у него была бы причина быть таким, каким он был. С опухолью в голове он мог бы не лгать Мари о том, что любит ее. И о том, что не любит. С опухолью в голове, как у Феликса, он мог бы быть таким же, как Феликс. С опухолью в голове ему бы не были нужны встречи с Эваном. С опухолью в голове Пират бы не выбирал Мари. С опухолью в голове, решил Хенджин, у него была бы причина жить по-другому. Даже если недолго. Быть больным — чтобы иметь право быть собой. Хенджин все еще надеялся на то, что чей-нибудь палец раздавит его мозжечок. Может, снова подумалось ему, Феликс убил его отца за то, что отец убил право Хенджина быть тем, кто он есть. Пират не трогал мышь — он смотрел на нее издалека и продолжал гонять фантик по гостиной. Хенджин сидел в кресле. Курил. Никогда прежде он не курил в доме. Мари была против. Мари здесь не было. Хенджину казалось, что она не вернется. Кольцо горело на его пальце. Хенджин стоически терпел. — Не думал, что ты позвонишь мне сегодня. Голос Эвана. На громкой связи. Хенджин сегодня плохо слышал — в ушах шумело. — Сегодня Рождество. — Я знаю. — И? — Эван, наверное, нахмурился. Хенджину так привиделось. — Ты не празднуешь? — Она уехала к своим родителям. Сказала, это семейный праздник. Пепел улетел куда-то в ноги. Хенджин беспечно пускал дымовые колечки. Как будто он вообще мог быть беспечным. — Так понимаю… — Я надеюсь, она подаст на развод, — перебил Хенджин. — Я хочу, чтобы она меня бросила. Она уже меня бросила. Я очень хочу, чтобы навсегда. Эван молчал. Ровно двадцать один тик-так. Хенджин думал сбросить. — Почему ты не можешь сделать это? Зачем перекладывать ответственность на нее? Хенджин докурил парой глубоких затяжек: — Видимо, у меня нет яиц. — О, не знал. Пират посмотрел на Хенджина осуждающе. — Я не могу этого сделать. — Конечно, ведь жить с таким грузом — это же намного прикольнее!.. С сарказмом. Хенджин кинул бычок в кружку позавчерашнего остывшего чая: — Я не могу разрушить то, что так долго и упорно строил. — Если не хочешь признать настоящего себя — тогда да, не можешь. Хенджин, — Эван звучал как-то расстроенно. — Разрушение — это то, что ты делаешь сейчас. Ты заживо хоронишь и себя, и Мари, и ваш брак. То, что от него осталось… я не настаиваю, могу только рекомендации давать, и в твоей ситуации другого выхода нет. Оставить Мари в покое — это самый гуманный исход событий. Пусть и болезненный. Хенджин потянулся к телефону, чтобы сбросить. — И ты поступаешь, как самый настоящий эго… Хенджин сбросил. Откинулся на спинку кресла и посмотрел в белый потолок. К вечеру приехала Йеджи. Навестить. Пит остался сидеть в машине. Наверное, Йеджи попросила. — Это тебе, — она протянула ему небольшую коробку с криво завязанным бантиком. Бантик-сердечко. — С Рождеством. — У меня ничего для тебя нет. — И слава богу. Я еще от прошлогоднего подарка не отошла… в твоем стиле было подарить мне «Домохозяйство: гид для настоящей жены»! Хенджин впервые за очень долгое время посмеялся. Слабовато. — Не хочешь отпраздновать с нами? — Йеджи глянула на Пирата, спавшего без задних лап. — Мы приготовили домашнюю картошку-фри и свинину по-французски. — Не хочу портить вам настроение, — Хенджин поставил коробку на стол. — Нет желания праздновать. Йеджи знала о том, что Мари уехала. Наверняка и то, по какой причине она это сделала, тоже знала. Но молчала. Не спрашивала у Хенджина ничего. Не пыталась надавить на больное. Плечами пожала: — Как хочешь. Не могу тебя заставить… — Может, встретимся завтра. Если у вас будет время. Йеджи кивнула: — Да, можно… Если не переберу сегодня с выпивкой. У меня тоже как-то настроение… на нуле. — Извини. — Ты-то тут причем? У нас Буч заболел, — Йеджи присела на подлокотник дивана. Тяжело вздохнула: — Ветеринар сказал, что у него с почками беда. Того гляди — и помрет со дня на день… Он долго виду не подавал. А последние три дня… смотреть на него страшно. — Мне жаль, — действительно было. Буча Хенджин любил. — Надеюсь, он поправится. — Вряд ли, — Йеджи мотнула головой. Старалась не показывать, как ей страшно. — Но никто не вечен, да?.. Прости, что нагрузила. Ты и без того… — Ничего страшного, — Хенджин погладил ее по макушке. — Хорошо, что ты поделилась. Было бы хуже, если бы ты промолчала. — Ага… — Йеджи не торопясь поднялась с места. — В общем… Напиши или позвони мне завтра, если будешь в форме. Встретимся. Может, прогуляемся по нашим старым местам, — и приобняла его. Так договорила — почти шепотом: — Я знаю, что тебе тяжело. И мне очень жаль, что я ничем не могу тебе помочь. Болит? — помоги себе сам. Хенджин не мог перекладывать на Йеджи такую ответственность. За нее он, похоже, все же переживал. Не как за Мари. — В любом случае, — Йеджи похлопала его по плечу, — счастливого Рождества. — Счастливого Рождества. Как только Йеджи вышла из дома и села в машину к Питу, Хенджину захотелось ее остановить. Не знал, откуда такой порыв, но, оглядев гостиную, начинал догадываться. Пустота — и какая-то разруха. Пират практически не обращал на него своего внимания. К ночи Хенджин собрался — и пошел в бар «На Бейкер-стрит». Он не планировал пить — не хотел потому что. Он никогда прежде не чувствовал себя одиноко, когда оставался один, но почему-то не в этот раз. Он ни с кем не хотел знакомиться, не присоединялся ни к какой мелкой «тусовке», просто сидел у барной стойки и пил сок. Опять — гранатовый. Бармен подвинул к нему тарелку с имбирными печеньями в виде Пряни: — С праздником. Хенджин взял одного Пряню и откусил ему голову: — И тебя. Бармен еще и стопку опрокинул в честь этого — Хенджин впервые видел, чтобы тот пил на рабочем месте. — Это тоже сок, — объяснился бармен на немой вопрос. — У меня аллергия на алкоголь. — Как иронично. Так Хенджин и встретил Рождество — вне дома, в месте, полном незнакомых ему людей, откусывая конечности маленького Пряни. С некоторым садистским удовольствием. Подумал, может, он встретит по пути назад Монго?.. По пути Хенджину встретилась одна бездомная собака — худющая как смерть. Она скоро сдохнет, подумалось Хенджину, и у нее нет никого, кто был бы с ней до ее последних минут. Так что Хенджин посидел с ней — полчаса, час или два, не посмотрел на часы — и скурил половину пачки. Монго не пришел мстить за Пряню. Собака уснула на углу дома. Хенджин встал, отряхнулся и мысленно пожелал ей легкой смерти. Такая бессмысленность. Ожидание наказания, которого не будет. Ожидание, что кто-то разрушит его жизнь за него. Ожидание, что опухоль все же появится у него в голове. В любом случае… по этой Земле он шел один — и сам с собой. Всю оставшуюся ночь он сидел напротив выключенного телевизора с Пиратом на коленях и крутил на пальце раскаленное кольцо. На телефон пришло одно сообщение — от Мари. «Счастливого Рождества». Она отправила его три часа назад. У Хенджина не хватило мужества ответить. Кольцо сдавливало его палец. Если его ампутировать, — палец — со смешком подметил Хенджин, не придется носить кольцо. Если ампутировать их все, — все пальцы — не придется трахать Мари. Решение проблемы было таким простым. Хенджин сжал ладонь в кулак — и разжал. Сжал, разжал. Сжал-разжал. Пока его безымянный палец не вздулся. Именно в этот момент Хенджину нестерпимо захотелось от него избавиться. Пират смотрел на него желтым глазом, щурился; смотрел так, будто все понимал. Так смотрел, что Хенджину стало стыдно — и он все-таки снял кольцо.