Всего два простых слова

Телефон завибрировал на столе. Максим скосил глаза — на экране высветилось «Мама». Он смотрел на буквы и не брал трубку. Телефон вибрировал ещё и ещё, елозил по столу, пока наконец не затих. Максим выдохнул и потёр переносицу. Он знал, что через минуту она перезвонит. Она всегда перезванивала, будто знала что он возьмет трубку со второго раза, что не выдержит. Так и вышло. — Алло. — голос был сиплым, немного уставшим.  — Ну чё, звезда, — голос у матери был такой же, как всегда: сухой, с хрипотцой, как будто она только что проснулась или не ложилась вовсе. — Мне тут сказали, тебя в какой-то иностранный клуб зовут. — Фальконс, — сказал Максим. — Это киберспортивная организация, ну арабов. — Мне без разницы, как это называется. Это те деньги даст? — на фоне у мамы что-то шелестело и постукивало по экрану. Максим закрыл глаза и крепко сжал челюсть. Он знал, что она спросит, что так будет. Знал, и всё равно оказался не готов, не смог отклонить вызов, не смог перевести тему. В груди что-то медленно, знакомо затянулось, а в мозг будто капало по капле кислоты. — Да. Это даст деньги. — Максиму потребовалось сделать большое усилие чтобы не огрызнуться и ответить сквозь зубы. — Ну хоть что-то. А то сидишь там в своих игрушках, а толку ноль. — мама хохотнула, но в этом смехе не было ничего доброго, скорее злая насмешка. — может нормальным чем-то займешься? Максим ничего не ответил. Она помолчала, и он слышал, как она дышит в трубку — тяжело, с присвистом, как дышат люди, которые много курят и редко бывают на воздухе. По ту сторону динамика было слышно как чиркнула зажигалка и зашелестела пачка дешевых сигар. — Ладно, живи как знаешь, — сказала она наконец. — Только потом не говори, что я тебя не предупреждала. И положила трубку. Максим медленно отнял телефон от уха и на негнущейся руке как-то потеряно положил на стол. Сидел в тишине своей комнаты на буткемпе Спирит и смотрел в стену, в голове не было ни единой мысли после разговора, хотя до него был целый рой — как он будет знакомиться с новой командой, как будет раскладывать вещи в новой квартире, как наконец пожмет руку Илье. А сейчас этот диалог будто сжег все едким пламенем и остался лишь пепел. Он чувствовал, как внутри что-то скребёт — знакомое, старое, как заноза, которую не вытащил вовремя, и она вросла под кожу. «А достоин ли я?» Мысль пришла сама. Он не звал её. Она просто была, как дыхание, как пульс, как что-то, что всегда с ним. Он попытался отогнать её, но она сидела глубоко, вросшая, старая. «Мать права, — подумал он. — мне просто повезло». Он знал, что это неправда, но знание и чувство — это разные вещи. Чувство всегда побеждало.  Дверь распахнулась без стука. — Ну чё, звезда, грустим? — послышался задорный голос. Даня стоял на пороге, засунув руки в карманы спортивок. Волосы торчали в разные стороны и их давно следовало подстричь, на щеке красный след от наушников, но глаза горели знакомым огоньком, тем самым, который Максим знал годами. За спиной у Дани был коридор, приглушённый свет, чей-то смех вдалеке. Логово драконов жило своей жизнью, шумной и яркой. А Максим как подросший детеныш выбирается из родного дома и улетает в свой путь. Свой. — Я не грущу, — буркнул Максим нахмурившись.  — Ага. А я вижу. Даня прошёл в комнату и сел на кровать Максима без приглашения. Пружины жалостливо скрипнули под его весом и прогнулись под его фигуру. Он оглядел чемодан, раскрытый на полу, вещи, разбросанные по стулу, пустые полки. — Уже пакуешься? — спросил он, и голос стал чуть тише. — Угу. — Рано. У тебя ещё три дня. — Решил заранее. Чтобы потом не спешить. Даня кивнул, но он не говорил «не уезжай» или «оставайся». Он знал, что это бесполезно. Они оба знали, что Максима не переубедить. Вместо этого он просто сидел на кровати Максима и смотрел, как тот складывает футболки в чемодан — одну за другой, аккуратно, слишком аккуратно для человека, который обычно запихивал вещи комком. — Ты как вообще? — спросил Даня. — Нормально. — А если честно? Максим замер. Рука с футболкой повисла в воздухе. Он смотрел на ткань, скомканную в пальцах, и чувствовал, как внутри что-то дрожит — тонко, едва заметно. — Не знаю, — сказал он наконец. — Мать звонила. — И чё? — Ничё. Спрашивала, деньги будут ли со всего этого. — Максим произнес это чуть тише, будто стыдился. Даня фыркнул. Не смешно — скорее, зло. — Слушай, Макс, я тебе сто раз говорил: забей на неё. Ты не ей должен. Ты вообще никому не должен. Ты сам всего добился, понял? Сам. Не она в комп за тебя садилась и задрачивала игру. Максим не ответил, он сложил футболку, положил в чемодан и взял следующую. Даня смотрел на него и молчал. Тишина была не неловкой — скорее, привычной. Они столько лет провели вместе, что могли молчать, не чувствуя нужды заполнять паузы. — Помнишь, как мы с тобой первый раз сыгрались? — вдруг спросил Даня. Максим хмыкнул: — Ты тогда меня зафлешил, и я умер. — А потом и умер я. И мы оба ржали. — Ага. Нас чуть Боря не придушил потом. Даня засмеялся — громко, открыто. И Максим вдруг почувствовал, как внутри что-то оттаяло, напряжение в голове конечно, никуда полностью не ушло. Но этого хватило, чтобы он смог выдохнуть и посмотреть Дане в глаза. Время шло, а все чемодан наполнялся. Комната становилась всё более пустой, чужой, как будто Максим уже уехал, а здесь осталась только оболочка его присутвия. Даня поднялся с кровати и направился к двери, но остановился. Постоял так пару секунд, глядя куда-то в пол, как будто решался на что-то. А потом резко развернулся, подошёл к Максиму и схватил его за плечи. Крепко. До боли, так что Максим чуть ли не зашипел, но его будто парализовало под внимательными карими глазами напротив, сейчас в них было столько решительности, сколько никогда не было в самом Максиме.  Максим вздрогнул. Пальцы Дани впились в плечи через ткань футболки, и он почувствовал, как костяшки давят на ключицы — не грубо, но сильно, так, что не вырваться. Даня встряхнул его, коротко, жёстко, и Максим мотнул головой. В глазах на секунду помутнело. — Никогда не забывай, кто ты есть, — сказал Даня. Голос был ниже, чем обычно, и твёрже. — Ты Максим. Ты тот, кто тащил нас, когда все уже сдохли. Ты тот, кто не сдаётся, даже когда всё идёт по пизде. Ты этого заслуживаешь. Всего, что у тебя будет. Понял? Максим хотел что-то сказать, но горло перехватило. Он только смотрел на Даню и чувствовал, как его пальцы всё ещё сжимают плечи — и эта боль была странно приятной. Как будто она возвращала его в тело.  — И мать твоя, — Даня чуть ослабил хватку, но не отпустил, — та ещё сука. Прости, но это правда. Забей на неё. Ты ей ничего не должен. Ты никому ничего не должен. Ты понял? — Понял, — выдавил Максим, и голос прозвучал хрипло, сломанно. — Вот и молодец. Даня отпустил его плечи. И тут же, без перехода, шагнул вперёд и обнял крепко, по-настоящему. Максим почувствовал, как его грудная клетка сжимается под чужими руками, как рёбра прогибаются внутрь на пару миллиметров, как воздух выходит из лёгких — но это было не страшно. Это было... правильно. Как будто Даня вдавливал в него свою веру. Как будто хотел, чтобы она осталась там, под кожей, даже когда он уедет. Чтоб Максим сам в это поверил — поверил в себя. Максим поднял руки и обнял в ответ. Они стояли так — двое посреди полупустой комнаты и молчали. Даня пах потом, энергетиком и чем-то ещё — тем самым, что Максим всегда ассоциировал с домом. С тем домом, которого у него, может, и не было. Но здесь, в этих руках, в этом моменте, —  он был. Даня отпустил его и отступил на шаг. Посмотрел — и вдруг улыбнулся, широко, открыто, без всякой насмешки и захихикал, будто пару минут назад не казался самым серьезным человеком на свете.  — Всё, давай. Покоряй арабов. И не позорь нас там! — Постараюсь, — сказал Максим, и уголок рта дёрнулся вверх. Даня хлопнул его по плечу — уже легко, без боли, — развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Максим остался один в полупустой комнате, посреди вещей, которые ждали своего часа. Плечи ныли после хватки Дани, и эта боль была... хорошей, как напоминание.  Он сел на кровать и закрыл глаза. // Максим моргнул. Комната буткемпа спирит стала просто экраном — таблица результатов. Он сидел за компом, и вокруг уже суетились люди — кто-то собирал клавиатуры, кто-то говорил в микрофон, кто-то хлопал его по плечу и говорил что-то вроде «good game». Максим не отвечал, он смотрел на таблицу и чувствовал, как плечи ноют фантомной болью от давней хватки Дани. «Никогда не забывай, кто ты есть». Он забыл. Забыл где-то между перелётом в Казахстан, первой тренировкой, первым холодным «утро» от Ильи. Забыл, зачем он здесь. Забыл, что он — это не только ошибки. Что он — это ещё и тот, кто тащил, когда все сдохли.  Он поднял голову. Илья всё ещё сидел справа. Не двигался. Смотрел в свой экран, где, наверное, была та же таблица. Максим не знал, что сказать. Но впервые за долгое время ему хотелось что-то сказать. Он не сказал. Но подумал: «Может, ещё не всё потеряно». //  Максим возвращался в номер медленно, будто в трансе. Не потому что не мог идти быстрее — просто не хотел. Каждый шаг отдавался в теле тупой, ноющей усталостью. Мышцы бёдер гудели после долгого сидения в кресле, плечи затекли, шея болела от напряжения, кажется он ее потянул. Он сунул руки в карманы спортивок и шёл по коридору, глядя в пол. Ковёр был всё тот же — синий, пыльный, с геометрическим рисунком. Ничего не изменилось. Всё изменилось. Внутри, где-то под рёбрами, теплился странный огонёк. Не пожар — а так, уголёк, который ещё не разгорелся, но уже не погас. Он появился там после воспоминания о Дане. После того, как чужие пальцы когда то впились в плечи, а потом обняли до хруста в груди. «Ты этого заслуживаешь, всего чего, что добьешься». Максим не знал, верит ли он в это, но что-то внутри уже не молчало. Что-то тихо, настойчиво говорило: «Может, и правда». Он дошёл до двери с номером 39, достал ключ-карту и провёл по замку. Дверь открылась с тихим щелчком. В номере было темно. Только фонарь за окном горел, как всегда, и оранжевая полоса лежала на ковре. Максим шагнул внутрь и резко замер, взгляд прыгнул с кровати на пол около нее. Илья сидел на полу. Не за столом и даже не на пуфике — на полу, у своей тумбочки, поджав колени к груди. Спина сгорблена, плечи дрожат, а волосы закрывали лицо, но даже в темноте было видно, как мелко, крупно трясутся его руки, сжимающие телефон. Экран телефона горел, и на нём был открыт пост какого-то телеграм канала, кажется там было что-то про Марко Ройса. Второе место. Илья плакал. Даже не тихо и совсем несдержанно, он рыдал. Взахлёб, со всхлипами, с мокрым лицом и красными глазами, с прерывистыми вдохами. Он не услышал, как Максим вошёл, ну, или услышал, но не мог остановиться. Плечи ходили ходуном, и он зажимал рот ладонью, чтобы не шуметь, но звуки всё равно вырывались — глухие, сдавленные, страшные. Такие, какие издаёт человек, который держался слишком долго и наконец сломался. Максим переминался с ноги на ногу, стоя в дверях и не знал, что делать. До этого ему приходилось успокаивать только мать. И то его сразу гнали прочь. А тут прямо перед тобой на ладони рыдающий сосед по комнате, сокомандник, Максим был совершенно потерян. Он никогда не видел Илью таким. Никогда. Илья всегда был... Ильёй. Лёгким, улыбчивым и самым здравым звеном в команде — просто пример для подражания. Тем, у кого всё получается, тот кто родился с золотой ложкой во рту и всеобщей любовью и обожанием. А теперь он сидел на полу и рыдал, как ребёнок, и Максим не знал, куда деть руки. Внутри что-то сжалось — не от неловкости, а от того, что он вдруг понял: Илья тоже человек, тоже винит себя, как и сам Максим.  — Илья, — позвал он тихо, будто боялся спугнуть или испортить такой трепетный момент. Илья вздрогнул и поднял голову. Глаза красные, опухшие сузились и наполнились каким то страхом. На щеках мокрые дорожки от капель слез . Он смотрел на Максима и часто моргал, будто не узнавал, будто всё ещё был там — на сцене, в игре, в том моменте, который проиграл. Потом зажмурился, потёр лицо ладонью и отвернулся. — Уходи, — голос был хриплым и сломанным. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты видел. Максим не ушёл. Он закрыл дверь и медленно, не зная, правильно ли делает и аккуратно, на носочках подошёл ближе. Опустился на пол рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы Илья чувствовал его присутствие. Сел, скрестив ноги, и молча уставился в стену и начал ждать. — Я восемь раз, — сказал Илья вдруг, и голос его сорвался. — Восемь раз мы были в финале. Восемь раз второе место. Это не может быть совпадением! — выплюнул надрывно. — Я тяну команду вниз. — Ты не тянешь команду вниз, — сказал Максим. — Ты лучший в составе. — Я был лучшим. А теперь... — Илья всхлипнул, вытер нос рукавом. — Сегодня я залагал в первом раунде. Во втором я не дал инфу. В третьем я не подстраховал Тесеса. Я всё вижу, Макс, и я всё помню. Это мои ошибки. И команда проиграла из-за меня. Максим слушал и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Илья говорил — и Максим слышал себя. Те же мысли, те же слова: «Я виноват. Я подвёл. Я слабое звено». Он думал так каждый день, каждую тренировку, каждый матч. А теперь то же самое говорил Илья — человек, которого Максим считал для себя эталоном несгибаемой воли и примером для подражания. — Ты не виноват, — сказал он тихо. — Это командная игра, мы проиграли вместе. — Я не могу вместе! — Илья вскинул голову, и глаза его блестели в темноте. — Я всегда один, я должен тащить. Если я не тащу — я бесполезен. И если я бесполезен, то зачем я вообще здесь? Какое мне место на тир-1 сцене? Он замолчал и снова уткнулся лицом в колени, плечи дрожали мелкой дрожью и ходили ходуном. Максим смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то медленно, тяжело ворочается. Не жалость — что-то другое, как будто он смотрел в зеркало, как будто Илья сейчас говорил теми же словами, которые Максим сам себе твердил годами. — Можно я тебе кое-что расскажу? — спросил он тихо с некой слабой надеждой смотря на блондинистую взмокшую макушку. Илья не ответил, но и не отказался. Максим принял это за согласие. Молчание=согласие, верно же? — Когда я переходил в Falcons, мне позвонила мать. Она спросила, даст ли это денег. Сказала, что я сижу в игрушках и толку ноль. Сказала — живи как знаешь. И положила трубку. Она ни разу не сказала, что гордится мной. Ни разу. — голос Максима был  пронизан странной грустной ностальгией. Максим, ты что скучаешь по тому что было до? Илья поднял голову и посмотрел на него. Взгляд был ещё мокрым, но уже не затравленным — скорее, внимательным. Будто у него перед лицом помахали чем-то очень занимательным.  — Я думал, ты просто талантливый и всё, — продолжил Максим чуть тише чем раньше. — Что у тебя всё всегда получалось, что тебя все любят и поддерживают, что ты родился с золотой ложкой во рту. — У меня нет золотой ложки, — тихо сказал Илья. — У меня есть спонсорский контракт, но это не то же самое. — Я уже понял, — Максим хмыкнул, и это был почти смех, точнее нечто похожее. — Когда ты сказал про восемь финалов. Я понял, что ты тоже... что ты тоже думаешь, что ты недостаточно хорош. Совсем как я. Илья молчал. Потом медленно, будто через силу, выдохнул. Плечи опустились, и дрожь немного утихла. — Я не знаю, как ты с этим живёшь, — сказал он. — С тем, что тебе говорят, что ты никто, у меня же такого нет. Мне говорят, что я лучший и когда я не лучший — я не знаю, кто я.  — Я тоже не знаю, кто я, — ответил Максим. — Но один мой хороший друг когда-то сказал мне одну вещь. Он сказал: «Никогда не забывай, кто ты есть. Ты этого заслуживаешь». Я забыл. Забыл, зачем я здесь. Думал только о том, что я слабое звено. А теперь смотрю на тебя и вижу: ты думаешь то же самое. И это неправда. Про тебя — неправда!.. Илья смотрел на него долго. В темноте его лицо было трудно разглядеть, но Максим видел, как по щеке скатилась ещё одна капля. Только теперь это была не истерика, скорее что то остаточное от бури эмоций, что стихла. — Твой друг, — сказал Илья тихо. — Это Даня? — Да. — Он хороший. — Он лучший. Ага, но именно ему мы сегодня и продули. Нас надули как… ладно не буду. — Максим прыснул от смеха себе куда то в плечо, взгляд перетек на мебель. Они помолчали, за окном шуршали шин, кондиционер так и не починили,поэтому гонять воздух было некому. В номере было тихо, но тишина больше не давила, она была как одеяло — тёплая, общая. — Я сегодня думал, что всё кончено, — сказал Максим и голос стал каким-то глухим. — Что я никогда не стану своим в этой команде, что меня заменят, что я никто и звать меня никак. А потом я вспомнил Даню. И что-то... не знаю. Что-то зажглось… маленькое такое, понимаешь меня? И я его чувствую. — А сейчас? — спросил Илья переведя чуть опухшие покрасневшие глаза на Максима, смотрел он куда то в душу, если не еще глубже. — Сейчас тоже. Особенно сейчас. — почему- то вдохнуть полной грудью не вышло. Илья вытер лицо ладонью и посмотрел на Максима — уже не затравленно, а как-то иначе. Будто впервые увидел его перед собой. — Ты странный, — сказал он. — Я думал, ты меня ненавидишь. — Так и есть, я пытался тебя ненавидеть и я вечно злился на тебя. Я думал, ты меня презираешь. — Я не презираю. — вскинул брови Илья.  — Я не ненавижу. Илья вдруг улыбнулся — не широко, а уголком рта, как всегда. Но в этой улыбке было что-то новое. Что-то такое тёплое и родное, будто они сто лет знакомы. Он откинулся спиной на край кровати и закрыл глаза. — Спасибо, — сказал он тише, голос был охрипшим от слез — Что не ушёл. — Я хотел. Но не смог. — Почему? Максим не ответил. Он не знал, как сказать правду. Правда была слишком большой и пока не умещалась в слова. Поэтому он просто пожал плечами и тоже откинулся спиной на кровать. Их плечи почти соприкасались. Пол, ковёр, два человека на полу в тёмном номере. — Второе место — это не конец, — сказал Максим. — Знаю, — ответил Илья. — Но иногда кажется, что конец. — Показаться может многое. Так что ты лучше крестись, ну, на всякий случай. — хмыкнул Максим. — Я не верующий. — снова улыбнулся краем губ и почесал плечом щеку. — На мажоре станешь. — Ой, иди ты,а! Они снова замолчали, за стеной кто-то включил телевизор, и приглушённый смех из какого-то шоу звучал почти уютно. Максим сидел на полу, рядом с Ильёй, и чувствовал, как огонёк внутри разгорается чуть ярче. Не костёр. Ещё нет, слишком рано. Но уже и не уголёк, что-то, чему он пока не мог подобрать названия. — Завтра выходной, — сказал Илья. — Ага. — Может, сходим куда-нибудь? Ну, вдвоём кофе выпьем. Максим повернул голову и посмотрел на него. Илья не открывал глаз, но на губах всё ещё была та самая полуулыбка. — Можно, — сказал Максим. — Я знаю одну кофейню в центре. — Ты? Знаешь кофейню? Ты же из номера не выходишь. — Я выходил. Один раз. Заблудился, кстати. Илья открыл глаза и посмотрел на него: — О боже, я уже жалею что тебе предложил. Расскажешь? — Расскажу. И Максим рассказал. Про пробежку, про незнакомые улицы, про такси, про парня в такой же ветровке. Илья слушал, иногда хмыкал, иногда качал головой. А когда Максим закончил, сказал: — Значит, завтра покажешь мне эту кофейню. Так уж и быть скажу что у тебя крутая ветровка, как благодарность. — У меня нет такой же ветровки, как у тебя. — Значит, скажу «nice face». — Это кринж. — Максим на мгновение осекся и подвис. — Сам ты кринж. Илья засмеялся — не очень громко, но искренне. И Максим вдруг понял, что улыбается в ответ. Они сидели на полу тёмного номера, после поражения, после слёз, и говорили о какой-то ерунде. И это было... хорошо. Лучше, чем любая победа. Хотя победить тоже было бы неплохо. Но Максим к сожалению или счастью не перемещался во времени и не мог менять исход самой судьбы. Максим закрыл глаза и позволил себе просто быть рядом с другим человеком, а не сбегать. Удивительно, как он мог раньше его ненавидеть. Максим, а ты уверен что это ненависть?