Всего два простых слова

Пожарная тревога сработала в два часа ночи. Максим не спал — это уже вошло в привычку с довольно давнего времени, он лежал в темноте и смотрел в потолок, считая трещины. Трещин было три, он знал их наизусть, мысли крутились по кругу: поражение, второе место, лицо Ильи, залитое слезами, его собственные слова «ты не виноват», которые он сказал, но ещё не до конца осознал. Он думал о том, что они впервые поговорили по-настоящему — не о тактике, а о чём-то живом и страшном. И от этого внутри было странно: не спокойно, но и не тревожно, что-то среднее. А ещё он думал о том, что ему хочется курить. Нет, не так. Ему хотелось курить настолько сильно, что это становилось почти физическим ощущением — как голод, как жажда, как боль в мышцах после долгой тренировки. Пальцы сами тянулись к пачке, хотя он знал, что в номере курить нельзя. Знал, что датчики дыма висят прямо над кроватью, знал, что штраф за курение в номере огромный, знал, что Илья ворчит, когда чувствует запах табака. Но желание было сильнее, ломка была сильнее воли Максима.  Он тихо, стараясь не разбудить Илью, сел на кровати. Тот спал — впервые за эту ночь, впервые после их разговора на полу. Его дыхание было ровным и глубоким, волосы разметались по подушке, и в тусклом свете фонаря он выглядел почти умиротворённым. Максим посмотрел на него и на секунду заколебался, но потом всё-таки встал, нашарил на тумбочке пачку классического Мальборо и красно-синюю любимую зажигалку, которую везде таскал с собой, как талисман и подошёл к окну. Он открыл створку — ночную прохладу тут же затянуло в номер, — высунулся наружу, чиркнул большим пальцем по колесику и закурил. Первая затяжка была горькой и горячей, даже чуть глубже чем нужно, Максим будто хотел выжечь все внутри себя. Дым заполнил лёгкие, и на секунду стало легче — та самая иллюзия спокойствия, которую даёт никотин, как и любой другой наркотик. Максим выдохнул дым в ночное небо и прикрыл глаза. Он не заметил, как ветер задул часть дыма обратно в комнату, не заметил, как тонкая струйка потянулась к потолку, не заметил, как датчик дыма мигнул сначала предупреждающим красным огоньком. А потом завыла сирена. Резкий, пронзительный звук разрезал тишину, как нож. Максим вздрогнул и выронил сигарету, она упала на подоконник и покатилась, рассыпая искры. Он торопливо затоптал её и обернулся, Илья уже сидел на кровати, спросонья не понимая, что происходит. Его волосы торчали в разные стороны, небесно-голубые глаза сейчас были мутными, на щеке — след от подушки. — Что за... — начал он, но сирена завыла снова, и из коридора послышались голоса, шаги, хлопанье дверей вместе с торопливым инструктажем персонала. — Пожарная тревога, — сказал Максим, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он знал, что это из-за него. Знал, и от этого становилось тошно. — В два часа ночи? Это точно не учебная? — Учебные днём проводят, — ответил Максим, отводя взгляд. Он не мог заставить себя посмотреть на Илью. Не сейчас. Илья чертыхнулся и начал нашаривать кроссовки, Максим в след за ним уже натягивал свои. Руки двигались быстро, машинально, но внутри нарастало знакомое чувство вины — то самое, которое он запивал и закуривал, которое глушил тренировками и самобичеванием. Это всё из-за него. Опять. В коридоре уже толпились люди, кто-то в пижаме, кто-то в халате, кто-то босиком. Нико стоял у лестницы и зевал, прикрывая рот ладонью,  Рене молча кутался в одеяло и рассматривал свои тапочки. Дэнни с Финном о чём-то переговаривались в стороне, пахло пылью и всеобщей тревогой. — Все на улицу! — крикнул кто-то из персонала. — Пожарная тревога! Пожалуйста, сохраняйте спокойствие! Спокойствие сохранять не получалось, люди толкались, дети плакали, кто-то ругался на неизвестном языке. Максим спускался по лестнице, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он ненавидел толпу, ненавидел, когда его толкали, когда чужие плечи и локти касались его тела. Ему хотелось забиться в угол и переждать, но больше всего ему хотелось, чтобы никто не узнал, что это он — что это его сигарета. Его тупая, безответственная, эгоистичная сигарета. Илья шёл рядом. Их плечи почти соприкасались, и Максим чувствовал тепло его тела даже сквозь ткань футболки. Это было странно успокаивающе, но сейчас даже это не помогало. Вина грызла изнутри. На улице было холодно, ночной воздух пах дождём и выхлопными газами. Ветер пробирал до костей, и Максим поёжился, обхватив себя руками. Он был в одной футболке — той самой, в которой спал. Кроссовки на босых ногах неприятно натирали без носков, спортивные штаны, тонкая ткань, которая совсем не грела. Холод пробирался под неё, касался кожи ледяными пальцами, и по телу побежали мурашки. Он сжал челюсть, чтобы не стучать зубами, он чувствовал, как холод проникает в кости, как мышцы напрягаются, пытаясь сохранить тепло, как кончики пальцев начинают неметь. Но почти радовался этому — холод был чем-то настоящим, чем-то, что отвлекало от вины. — Держи. Илья стоял перед ним и протягивал свою ветровку. Ту самую, что постоянно носил, с белыми полосками на рукавах. Он был без неё — только в футболке, которая сразу начала хлопать на ветру. — Ты замёрзнешь, — сказал Максим. — Я не замёрзну. Я горячий,ты сам так говорил. — Это была шутка. — А это нет, так что заткнись и бери. — Максим не мог понять что выражал конкретно голос Ильи, то ли это раздражение, то ли усталость, а может и все вместе. Максим колебался, он не заслуживал этой ветровки. Не после того, что сделал, он открыл рот, чтобы сказать — «это я, это из-за меня сирена, из-за моей дурацкой сигареты» — но слова застряли в горле — страх, стыд, он не мог, он просто стоял и смотрел на ветровку, на Илью, на его голые руки, покрытые мурашками, и ненавидел себя. — Бери, — повторил Илья. — Или я на тебя её натяну силой и это будет выглядеть глупо. Максим взял ветровку, ткань была тёплой от тела Ильи, и это тепло проникло сквозь пальцы, поднялось по рукам, растеклось по плечам. Он надел её и почувствовал, как холод отступает. Ветровка пахла Ильёй — кокосом и чем-то ещё, чему Максим не знал названия. Он застегнул молнию до подбородка и уткнулся носом в воротник. — Спасибо, — сказал он, и это «спасибо» было самым жалким в его жизни. Потому что Илья не знал причины почему он должен был стоять полуголый на холоде, не знал из-за кого. Илья дал ему свою ветровку, а он даже не признался. — Пожалуйста, — ответил Илья и отвернулся, как будто ничего особенного не произошло. Максим стоял, закутанный в чужую куртку, и смотрел, как персонал отеля суетится у входа, как пожарные машины подъезжают с мигалками, как люди вокруг переговариваются и мёрзнут. Он чувствовал себя предателем. Нет — хуже. Он чувствовал себя тем, кто разрушает всё, к чему прикасается. Команда проиграла. Илья плакал. А теперь ещё и это.  Ну почему это свалилось именно все сразу? — Это я. Слова вырвались сами, тихо, почти шёпотом, илья не услышал — или сделал вид, что не услышал. Вокруг было слишком шумно. Тревога оказалась ложной. Кто-то курил в номере и задел датчик дыма — эту версию объявили персоналу. Никто не знал, кто именно. Максим стоял в стороне и молчал. Через полчаса всех пустили обратно, но спать уже не хотелось. Команда собралась в холле — взъерошенные, уставшие, но с тем особым возбуждением, которое приходит после выброса адреналина. Нико предложил пойти в бар. — Мы всё равно не уснём, — сказал он, разводя руками. — А второе место — это тоже результат. Давайте хоть отметим, что живы. Зоник поморщился, но спорить не стал. Тесес молча кивнул. Илья посмотрел на Максима. — Ты как? — Нормально. — Пойдёшь? Максим хотел отказаться. Хотел вернуться в номер, залезть под одеяло и лежать, глядя в потолок. Но ветровка Ильи всё ещё была на нём, а внутри скреблась вина. Ему нужно было выпить. Не хотелось — именно нужно. Так, как нужно бывает только тем, кто привык глушить что-то внутри себя. — Пойду, — сказал он. Бар был маленький, тёмный и почти пустой, за стойкой скучал бармен, в углу играла приглушённая музыка, а над столиками горели тусклые лампы. Команда заняла два стола, сдвинутых вместе. Нико взял пиво, Рене какой-то безалкогольный прохладный напиток, со смешным зонтиком, Дэнни — что-то тёмное в низком стакане. Илья заказал колу, потому что не пил. — А вам? — бармен посмотрел на Максима. — Виски, — сказал он. — Двойной. Илья поднял бровь, но ничего не сказал. Нико присвистнул: — Ого, Макс, ты с нами пьёшь? Впервые вижу. — Сегодня можно, — ответил Максим, не глядя на него. Он взял стакан и сделал первый глоток. Виски обжёг горло, но это было приятно — знакомое, почти родное тепло. Алкоголь потёк по венам, согревая изнутри, и мысли начали немного замедляться. Вина всё ещё была там, но теперь она была приглушённой, как звук за закрытой дверью. — Ты в порядке? — тихо спросил Илья, заглядывая голубыми глазами в самую душу. — Да. Просто хочу расслабиться. — Ладно, ты реально напряжённый в последнее время, тебе не помешает. Расслабляйся. Максим кивнул и сделал ещё глоток. Потом ещё. К тому моменту, как Нико начал рассказывать какую-то смешную историю с прошлого турнира, его стакан уже опустел наполовину. Он заказал ещё один. Илья пил колу и время от времени поглядывал на него, но ничего не говорил. Просто сидел рядом — плечом к плечу, как на улице, как в номере, как всегда в последнее время. А потом в бар вошли они. Их было человек шесть. Все в футболках с символикой Team Spirit — новеньких, с игровыми никами и номерами. Фанаты. Максим заметил это первым и напрягся. Они были шумные, явно уже выпившие, и сразу направились к бару, громко обсуждая прошедший турнир. — Спирит — красавчики, сделали этих фальконс ! — крикнул один из них, парень с короткой стрижкой и красным лицом. — Да ладно, Соколы тоже норм, — возразил другой. — Ну, кроме этого русского. Как его там? Киосуке? Он вообще днище. Говорят, бухает без остановки. Максим услышал свой ник и замер. Стакан с виски застыл на полпути ко рту,  внутри что-то медленно, неприятно сжалось. — Я слышал, он вообще талант пробухал, — подхватил первый. — Ему лечиться надо, как там это? Кодировка, во. А фальконам просто повезло, что у них монеси есть. — Да заткнитесь вы, — бросил кто-то из их компании. — Мы выиграли, радуйтесь. Но краснолицый не унимался. Он обернулся и заметил Фальконс. Его глаза загорелись недобрым огнём. — О, смотрите! Лёгок на помине! — он ткнул пальцем в сторону их столика. — Вот он, тот самый. Эй, Сынсуки! Как там с похмелья играется? Или ты ещё не протрезвел? Нико перестал смеяться, Дэнни напрягся, но промолчал. Илья стиснул зубы, и Максим почувствовал, как его плечо напряглось. — Может, уйдём? — тихо сказал Рене. — Нет, — ответил Илья. — Мы никуда не уйдём. Краснолицый что-то сказал своим — Максим не разобрал слов, но тон был оскорбительным. Потом он встал и подошёл к их столу. Его тень упала на столешницу. — Это ты, что ли, Киосуке? — он уставился на Максима. — Ну и как? Второе место — это же неплохо для алкаша? Или ты думал, что вас вынесут в первом раунде? Максим не ответил, он смотрел в свой стакан и чувствовал, как внутри всё сжимается. Виски больше не помогал, мерзкие слова краснолицего били в самое больное — то, что он сам себе говорил каждый день. «Ты недостаточно хорош». — Эй, я с тобой разговариваю, — парень наклонился ближе. — Ты что, по-Английскому не понимаешь? Или по-русски? Водка? Балалайка? — Отойди, — сказал Илья. Голос был ровным, но Максим слышал, как под ним что-то клокочет. — О, монеси! — краснолицый ухмыльнулся. — Ты что, его защищаешь? Он же днище, ты зря с ним возишься. — Я сказал — отойди. — А то что? Что ты мне сделаешь? Максим не помнил, как встал. Он просто оказался на ногах между Ильёй и этим парнем. Виски ударил в голову, и мир слегка поплыл, но злость — чистая, горячая злость — привела его в чувство. Его сердце колотилось где-то в горле, ладони сжались в кулаки, и он чувствовал, как кровь приливает к щекам, как адреналин разливается по венам. Он не думал и ничего не планировал. — Заткнись, — сказал он. По-русски, но тон был понятен без перевода. Краснолицый удивлённо уставился на него. — О, заговорил! Ну давай, скажи что-нибудь ещё, а то я не понимаю по-русски. — Shut up, — сказал Максим. — He is better than you. All of you. Английский был ломаным, с акцентом, но слова прозвучали чётко. Краснолицый опешил — явно не ожидал, что «днище» может говорить. Потом его лицо искривилось. — Ты что сказал? Повтори. — Я сказал — заткнись. Ты никто. Ты сидишь и орёшь, диванное чучело, ты даже не знаешь какого это быть на турнирах. Краснолицый толкнул его в плечо. Сильно, так что Максим отшатнулся и ударился бедром о край стола, острая  боль прострелила ногу, но он удержался на ногах. В голове зашумело — то ли от удара, то ли от виски, то ли от всего сразу. — Макс! — Илья вскочил. Но Максим, к сожалению или счастью уже не слышал, он сделал шаг вперёд и ударил. Кулак встретился с челюстью краснолицего с глухим, влажным звуком. Боль взорвалась в костяшках — острая, жгучая, — и Максим почувствовал, как кожа на пальцах лопнула. Краснолицый отшатнулся, схватился за лицо и взревел. Его друзья повскакивали, кто-то из них бросился на Максима, но Илья уже был рядом — он перехватил замах, увернулся от удара и двинул локтем в ответ. Нико схватил одного из парней за плечи, Дэнни что-то орал, перекрикивая музыку. Рене просто встал между дерущимися и барной стойкой, взгляд был странно разочарованным, будто их попытка пережить поражение в финале и двигаться дальше была высмеяна.  Максим поднялся, его скула горела после того, как кто-то из фанатов успел заехать ему локтем, губа была разбита, и он чувствовал вкус крови — солёный, металлический. Костяшки на правой руке саднило, страшно хотелось оказаться где угодно, лишь бы не здесь, а ведь ему потом еще и отчитываться за это. Но всё это было где-то на периферии. В центре было другое: Илья стоял рядом, целый, и смотрел на него. — Ты с ума сошёл?! — заорал Илья. — Он говорил про меня. И про тебя. Я не мог, — ответил Максим. Слова выходили рваными, сбитыми. Голова кружилась.  Илья замолчал. Смотрел на него — на разбитую губу, на сбитые костяшки, на взъерошенные волосы. Потом взял со стола салфетку и прижал к губе Максима. Белая бумага сразу пропиталась красным. — Держи, — сказал он. — И не двигайся. — Я в порядке. — Ты не в порядке, у тебя кровь и ты пьяный. — Я не пьяный. Я выпил всего два виски и всё. Пьяный я не смог бы и стоять ровно, не то чтобы попасть тому ублюдку в челюсть. — Ты выпил четыре. Я считал. Максим хотел возразить, но осёкся. Четыре? Он не помнил. Он вообще много чего не помнил в последнее время. Но сейчас, стоя с разбитой губой и саднящими костяшками, он чувствовал странную ясность, как будто драка выбила из него весь туман. Драка закончилась так же быстро, как началась. Фанаты Спирит, поняв, что Соколов больше и трезвее (по крайней мере, часть из них), ретировались, выкрикивая что-то на ходу, бармен с недовольством вызвал охрану. Нико разминал плечо и ругался о чем-то по телефону со знакомым, кажется о том что фанатам стоит вести себя адекватнее. Дэнни хмуро смотрел на всех и качал головой.  Илья убрал салфетку и осмотрел губу Максима. — Надо лёд приложить и руки обработать. — взгляд был острым и внимательным, от него хотелось спрятаться в воротник куртки или затянуть капюшон толстовки. — Само заживёт. — буркнул Макс. — Само заживёт, — передразнил Илья. — Ты как моя бабушка. Ребят, пойдемте в буткемп уже. // В номере Илья усадил Максима на кровать и пошёл в ванную. Вернулся с аптечкой, влажным полотенцем и кубиками льда, завёрнутыми в салфетку. Сел напротив — их колени почти соприкасались. — Дай руки. — вытянув наготове ладонь с бинтом. — Я сам.  — Дай. Руки. Ты уже один раз «сам», и посмотри, что вышло. Максим вздохнул и протянул руки. Илья взял влажное полотенце и начал осторожно вытирать кровь с костяшек. Движения были медленными, аккуратными, почти неуверенными — как будто он тоже не знал, что делает, но продолжал, потому что надо было что-то делать. Максим смотрел, как его пальцы двигаются — как они касаются сбитой кожи, как придерживают его ладонь за запястье. Было немного больно, но эта боль была странно приятной, как будто она возвращала его непонятно где летающий дух обратно в тело. — Ты вообще дебил, — сказал Илья тихо, даже почти злости. — Зачем ты полез? — Он говорил про меня. И про тебя. — Я бы справился сам. — Я знаю. Но что мне нужно было делать? Просто сидеть и молчать в тряпочку? Илья поднял глаза. Их взгляды встретились, и Максим вдруг понял, что они очень близко. Так близко, что он видел каждую ресницу, каждую точку на радужке. Сердце забилось быстрее, и он не знал, от чего — от драки или от этого взгляда. — У тебя губа разбита, — сказал Илья. — У тебя тоже царапина на скуле. — на выдохе прошептал Максим. — Это он меня локтем. — Я видел. — невесело улыбнувшись. Илья хмыкнул и приложил лёд к скуле Максима — аккуратно, едва касаясь. Холод обжёг кожу, и Максим поморщился, но не отодвинулся, Илья держал лёд одной рукой, а второй всё ещё придерживал его ладонь. В комнате было тихо, только кондиционер гудел за стеной да где-то в конце коридора хлопнула дверь. — Я знаю, что сигнализация из-за тебя, — сказал Илья негромко. Максим замер. Сердце пропустило удар, он хотел отдёрнуть руку, но Илья держал крепко. — Откуда? — слова вышли по-стыдному сиплыми. — Почувствовал дым, когда проснулся. Я конечно не сразу понял, потом дошло, что ты у окна курил. Максим опустил глаза. Стыд снова накрыл его — горячей, удушливой волной. Он ждал, что Илья разозлится, что скажет: «Ты идиот», что он обязательно вот-вот уйдёт. — Прости, — сказал он. Илья пожал плечами: — Бывает. Я тоже один раз чуть не спалил квартиру, когда забыл выключить сковородку на плите. Чеснок, мой кот, на меня орал три дня. — У тебя есть кот? — Максим чутка оживившись  поднял взгляд. — Ага, сейчас на передержке, он рыжий и жирный такой, еще очень наглый. Максим не выдержал и хмыкнул, это был почти смех — короткий, нервный. Илья посмотрел на него и уголок его рта дёрнулся вверх. Они сидели в тишине, и лёд медленно таял в салфетке, и вода капала на пол. — Ты как вообще? — спросил Илья. — Ну, после всего. — Терпимо. Голова кружится, но терпимо. — Четыре виски — это много. — Я знаю. — закусив губу ответил Макс. — Ты часто так?  Максим молчал, он не хотел отвечать, но Илья смотрел на него — не давил, но и не отводил взгляд. И Максим понял, что не может вести себя настолько эгоистично, точно не после всего что для него сделал Илья. — Иногда, — сказал он наконец. — Когда... накрывает, когда не могу уснуть, когда думаю, что все это зря. Тогда и пью, и курю. Это помогает, ненадолго, но помогает. Илья кивнул. Он не читал нотаций, и не говорил «это плохо» или «тебе надо завязывать». Он просто кивнул подметив что-то для себя: — Если опять накроет — разбуди меня. — Зачем? — Не знаю, просто разбуди. Я не буду ничего говорить, просто посижу рядом. Максим смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то медленно, тяжело ворочается. Не вина — что-то другое. Что-то, похожее на тепло. — Ты странный, — сказал он. — Знаю. Ты тоже. — Я серьёзно. Зачем тебе это? Ты мне ничего не должен. Илья убрал лёд, отложил салфетку в сторону и начал бинтовать костяшки Максима. Его пальцы двигались медленно и неуверенно — видимо, он делал это впервые. Бинт ложился неровно, но Максиму было всё равно. — Ты меня слушал, — сказал Илья, не поднимая глаз, полностью сосредоточившись на важном деле. — Там, на полу, ты сидел и слушал, а не ушёл, как я просил. И ну, я запомнил. — Это не причина.  — Для меня причина. — Илья чуть сильнее сжал его ладонь, будто таким способом хотел чтобы Максим убедился в этом и сам. Максим не нашёлся что ответить. Он просто сидел и смотрел, как Илья заканчивает бинтовать его костяшки. Когда бинт был закреплён, Илья встал и собрал аптечку. — Завтра будет болеть все вместе и сразу. — Я знаю. — Но ты справишься. — он напоследок печально улыбнулся.  И выключил свет и лёг в свою кровать. Максим остался сидеть в темноте, прижимая к скуле остатки льда. Губа пульсировала, костяшки ныли, бедро болело, но внутри было странно спокойно. Ветровка Ильи всё ещё висела на спинке стула, и Максим смотрел на неё и думал, мысли ворочались комком, как кот который долго мостится. Он лег, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Все было как обычно, но что-то изменилось. Что-то очень важное. И Максим, засыпая, чувствовал, как внутри вновь разгорается тот самый огонёк — уже не маленький, а почти костёр. Завтра будет новый странный день. И если накроет — можно разбудить Илью.