denial is a river in egypt, atsumu [ Ты просто отрицаешь очевидное, Ацуму]

В течение следующей пары недель они вошли в определённый ритм. Не то чтобы они действительно хоть о чём-то поговорили. Боже упаси. Для этого потребовался бы такой уровень эмоциональной зрелости, к которому Ацуму просто не был готов, а Сакуса отказался бы от этого из принципа. Вместо этого они вели себя точно так же, как и всегда. Препирались на тренировках. Спорили из-за количества подходов во время физподготовки. Закатывали глаза каждый раз, когда Мейан ставил их в пару для отработки упражнений. Ацуму всё так же до безумия раздражал Сакусу в зале. Всё так же бормотал всякую хрень под нос во время работы с весами — ровно так, чтобы Сакуса услышал. А Сакуса? Он всё так же зыркал на Ацуму так, словно мысленно совершал убийство.  Всё так же на середине разминки цедил сквозь зубы: «Заткнись нахер». Всё так же бесстрастно огрызался: «Ты слишком громко дышишь», — будто сам факт существования Ацуму оскорблял его до глубины души. Но под всем этим… что-то вибрировало. То самое напряжение, из-за которого Хината иногда щурился, глядя на них с другого конца площадки. То самое, из-за которого Бокуто во время перерыва на воду толкал Сиона локтем в бок и шептал: «Видал? Они же стопудово флиртуют, да?» Потому что это больше не было обычными тёрками. Это было кое-чем другим. Это читалось в том, как Сакуса вколачивал идеальную подачу через сетку и косился — всего на долю секунды — на Ацуму, словно бросая ему вызов попробовать только просрать приём. Это читалось в том, как Ацуму во время распасовки давал передачу чуть более резкую, чем нужно, чисто чтобы заставить Сакусу попотеть; чисто ради того, чтобы поглазеть на напряжение его икроножных мышц и линию челюсти, когда тот всё равно вколачивал мяч в пол. Это читалось в том, как они сталкивались взглядами после забитого очка. Слишком долго. Слишком пристально. И воздух вокруг становился густым, будто из спортзала разом выкачали весь кислород. И, разумеется, их друзья это заметили. Первым об этом, естественно, ляпнул Бокуто, поскольку деликатность никогда не была его коньком. — Знаете, вы двое ругаетесь так, будто сейчас сорвёте друг с друга одежду, — выдал он, прожёвывая протеиновый батончик. А в другой раз, прямо во время работы со штангой в тренажёрке, Бокуто и вовсе брякнул в лоб: — Ну так что. Вы двое трахаться собираетесь или как? Ацуму так сильно подавился воздухом, что чуть не уронил гриф себе на грудь: — Какого хуя, Боккун?! Бокуто простодушно пожал плечами: — Да я серьёзно, чувак. Вы с Оми типа раздеваете друг друга глазами во время отработки подач. Это аж странно. — Мы всегда цапаемся, — слишком быстро огрызнулся Ацуму. — Ага, но теперь это выглядит как… как ссора с прелюдией, — настаивал Бокуто, вытирая лицо полотенцем. Ацуму злобно уставился на него: — У тебя крыша поехала. Бокуто лишь ухмыльнулся: — Ты-то говори, да только сам его чуть ли не обнаженным мысленно оставляешь, пока стоишь на приёме подач.  Ацуму показал ему фак. Большой такой. И ушёл в душ прежде, чем Бокуто успел вставить ещё хоть слово. Хината в этом плане вёл себя тише. Просто иногда наблюдал за ними. И слегка прищуривался. Особенно во время парных упражнений, когда Сакуса подходил к Ацуму, сидевшему на скамейке, и Ацуму едва заметно разводил ноги чуть шире. Не настолько, чтобы это бросалось в глаза.  Ровно настолько, чтобы освободить место. Чтобы взгляд Сакусы на долю секунды опустился вниз, прежде чем резко вернуться обратно. Хината это перехватил. Это мимолётное движение пальцев Сакусы, словно тот порывался прикоснуться, но передумал. То, как уголок рта Ацуму дрогнул в едва уловимой, самодовольной усмешке, будто он прекрасно понимал, что творит. В конце концов Хината не выдержал. Как-то вечером, уплетая дешёвые суши прямо на полу в гостиной Ацуму, он поднял глаза между укусами и выдал: — Вы с Сакусой… Между вами же ничего... такого не происходит? Ацуму закашлялся: — Шоё, хорош тебе. Хината лишь пожал плечами, отправляя в рот очередной кусочек тунца: — Да я просто спросил. Вы двое иногда ведёте себя как-то странно. — Мы всегда странные, — проворчал Ацуму, ковыряя палочками в контейнере с едой. Хината не стал спорить. Просто позволил разговору уйти в более безопасное русло. Вот только никто из них и близко не представлял, насколько далеко всё зашло. Никто не знал, что после тренировок, когда у Ацуму ломило всё тело, а мозг отказывался затыкаться, он строчил Сакусе самую грязную пошлятину, какую только мог придумать. Полноценные нюдсы. Потные фотки с нижнего ракурса. Селфи из постели: член стоит, рука обхватывает основание, и подпись: «думаю о тебе 😇». Видео тоже шли в ход, если выпадал выходной. Медленные, развратные ролики, где Ацуму ласкал себя через боксеры, низко и хрипло стоная, словно напрочь забыл, как вести себя тихо.  Видео, где он шептал имя Сакусы, пока дрочил — запыхавшийся и отчаявшийся, — и всё это ради того, чтобы Сакуса часами оставлял его на «прочитано», чёртов садист. И иногда, когда Ацуму слишком сильно нарывался, когда он слишком много вякал на тренировках или вёл себя чересчур самоуверенно, Сакуса его за это наказывал. Поздней ночью, за закрытыми дверями, Сакуса вжимал его спиной в матрас и медленно дрочил ему.  Перехватывал его за запястья и удерживал, когда Ацуму пытался дёргаться. Шептал ему прямо в ухо: «Ведёшь себя как капризный мальчишка — получай соответствующее отношение».  Доводил его до самого края, отпускал, а потом начинал заново. И снова. И снова. Пока Ацуму не начинал задыхаться, выгибаясь всем телом, с дрожащими бёдрами. Иногда Сакуса вообще останавливался. Заставлял Ацуму умолять. Заставлял его скулить. Держал его в таком состоянии, потного и изнывающего от желания, пока у Ацуму не начинала судорожно вздыматься грудь, а в уголках глаз не закипали слёзы. И Ацуму, блять, это обожал. Он бы ни за что в жизни не признался в этом вслух, ни за миллион лет. Но, боже, как же он этого жаждал. Жаждал этого контроля, этой резкости, этого жара, который бурлил прямо под напускной холодностью Сакусы. На площадке они по-прежнему играли чётко. Каким-то образом даже чётче, чем раньше. Их передачи и нападающие удары стали чище, а розыгрыши — длиннее. Словно это напряжение между ними обостряло все чувства, отсекало всю шелуху, превращая их в нечто более совершенное, более смертоносное. Они цапались, конечно. Но когда это действительно имело значение — во время матчей, под светом софитов, на паркете, — они сминались воедино. Две половины одного целого. Было до дурости легко провалиться в это состояние. Было так естественно злиться друг на друга в одну секунду и дышать в унисон в следующую. То, как Сакуса поднимал мяч в защите, а Ацуму уже был там, наготове, отдавая ему пас так, словно это было неизбежно. И Сакуса вколачивал его, будто это было так же просто, как дышать. Но за пределами площадки? Это напряжение сочилось отовсюду. Никто не знал, что поздно ночью, когда в зале гас свет, у Сакусы вошло в привычку приезжать к нему. Никто не знал, что Ацуму перед сном перестилал постель — просто на всякий случай.  Никто не знал, что он постоянно пополнял запасы лубриканта в тумбочке, ловя от соседей жалобы на шум. Никто не знал, что во время выездных матчей, когда их заселяли по двое в один гостиничный номер, они ругались чисто ради приличия. Возмущались, что приходится делить пространство, злобно зыркали друг на друга через раздельные кровати — только ради того, чтобы половину ночи глушить стоны в губы друг друга, медленно доводя до оргазма под одеялом. И они не планировали никому об этом говорить. Потому что пока… это работало. И Ацуму — при всей его болтливости, при всей его дурацкой гордости — готов был сгореть синим пламенем хоть тысячу раз, если это означало, что он и дальше будет чувствовать губы Сакусы на своей коже, пальцы Сакусы в своих волосах и слюни Сакусы на своих простынях. *** Пару вечеров спустя Ацуму честно пытался держаться. Вот правда. Но скука и глухое, не дающее покоя пущее томление внизу живота взяли верх. Он принялся обрывать Сакусе телефон. Сообщения летели одно за другим: что делаешь зал уже закрыт. ты придешь или как я возбужден если что Никакого ответа. Только холодный щелчок отчётов о прочтении. Это взбесило Ацуму ещё сильнее.  Потому что пошёл бы этот Сакуса со своим дурацким самоконтролем нахер. И тогда Ацуму повысил ставки. Скинул фотку из постели. Без футболки. Спортивки опущены опасно низко. Ладонь засунута под резинку ровно настолько, чтобы намекнуть на то, чего не видно в кадре. И снова тишина. Ну ладно же. Он спустил спортивки до середины бёдер и сделал ещё один снимок. На этот раз — полноценный нюдс: член налившийся и покрасневший, пальцы обхватывают основание, на кончике блестит капля предэякулята. И подпись, проще некуда: «думаю о тебе» Вот это сработало. Минут через пять телефон вильнул короткой вибрацией. [Оми] Буду через 20 минут. Ацуму самодовольно ухмыльнулся прямо в подушку. Сакуса заявился без стука, как обычно. Просто толкнул дверь, вошёл, стянул маску и скинул кроссовки резкими, нетерпеливыми движениями. Ацуму едва успел закрыть за ним дверь, как Сакуса уже навалился на него. Он целовал его грубо, рвал руками его худи, задирая ткань к груди, словно никак не мог добраться до голой кожи. Они неловко пробирались по коридору, раздеваясь на ходу. Вещи цепочкой летели на пол. Ацуму сдёрнул через голову футболку Сакусы, отшвырнул её куда-то, и они ввалились в спальню. Он уже собирался было залезть на матрас — весь горячий, у него в трусах уже вовсю было мокро, — как вдруг замялся. — Погоди, — выдохнул Ацуму, сердце колотилось как сумасшедшее. Сакуса замер, его ладонь покоилась на бедре Ацуму, пальцы впивались в тёплую кожу. Ацуму сглотнул, его щёки залило густой краской, а голос стал тихим и хриплым: — Можно я… буду снизу? Сакуса на секунду оцепенел. Посмотрел на него. Внимательно так, в упор. Ацуму даже поёрзал под тяжестью этого взгляда. Пальцы Сакусы дрогнули. Челюсть сжалась. Но голос прозвучал ровно, когда он переспросил: — Ты уверен? Ацуму снова кивнул: — Да. В глазах Сакусы что-то мелькнуло.  Похоже, голод. Он закончил раздевать Ацуму, но теперь уже медленно, стягивая боксеры с его бёдер. — Ложись, — низким голосом скомандовал Сакуса. И Ацуму послушался. С трепещущим дыханием и бьющимся в груди сердцем он растянулся на матрасе, и его ноги сами собой послушно разошлись. Воздух показался холодным по сравнению с прикосновениями Сакусы, и от этого нервного контраста у него внутри всё сжалось. Член дёрнулся, мазнув по собственному бедру, уже влажный от смазки. Сакуса, надо сказать, и сам выглядел уже в край дошедшим. Он раскраснелся до самых ушей, его член стоял и подрагивал, а крупная капля предэякулята размазалась по прессу, когда он опустился на колени между бёдер Ацуму. Не говоря ни слова, Сакуса сцапал лубрикант с тумбочки, щелчком открыл крышку и обильно смазал пальцы. Быстро, привычно, с каким-то нетерпением, от которого у Ацуму свело всё тело. — Раздвинь ноги шире, — велел Сакуса. И Ацуму раздвинул, чувствуя, как сердце подкатывает к самому горлу. Из его груди вырвался судорожный вздох в ту же секунду, как он почувствовал первое прикосновение пальцев Сакусы.  Не больно, просто… непривычно. Его рука метнулась вперёд, инстинктивно перехватывая Сакусу за запястье. Сакуса тут же замер. Глаза тёмные, выжидающие. Наготове. — Ты в порядке? Ацуму захлопал глазами, глядя на него снизу вверх. Лицо горело, дыхание было частым. Затем он кивнул, тяжело сглотнув: — Да. Продолжай. Сакуса не стал гнать коней. Продвигался внутрь медленно, терпеливо, давая Ацуму продышаться и привыкнуть к натяжению. И блять, пальцы у него были крупные, мозолистые и сильные после стольких лет в волейболе; они нажимали внутри Ацуму так, словно тот теперь полностью принадлежал ему. Голова Ацуму откинулась на матрас, ресницы затрепетали. — Ощущается… странно, — пробормотал он. Сакуса тихо выдохнул — почти рассмеялся, — а затем наклонился и прижался губами к груди Ацуму.  Проложил дорожку из поцелуев вверх к одному соску. Медленно, горячо лизнул его, прежде чем обхватить губами затвердевшую вершинку и присосаться. Ацуму застонал. Громко. Спина прогнулась, бёдра дёрнулись.   А Сакуса просто продолжал продвигать пальцы глубже, мягко разводя их в стороны, растягивая его медленными, ровными движениями, от которых член Ацуму вовсю пускал слюни на его собственный живот. К тому времени как Сакуса вытащил пальцы, Ацуму уже тяжело дышал, его ноги подрагивали, а под коленями выступил пот. — Мне продолжать? — сиплым голосом спросил Сакуса. Его член потемнел от прилива крови и пачкал бедро смазкой, пока он подрагивающими руками раскатывал презерватив. Ацуму тяжело сглотнул. Кивнул. — А можно мне… — он осёкся, внезапно засмущавшись. Сакуса наклонил голову: — Выкладывай уже. Ацуму отвернулся, его щёки пылали: — Можно мне… встать на колени? — попросил он. Секунду Сакуса просто смотрел на него. Безэмоционально. Затем выдохнул и пробормотал: — Ладно. Ацуму неловко перебрался на четвереньки, прижался грудью к матрасу и приподнял бёдра, широко разводя ноги. Простыни под ним смялись, холодя раскрасневшуюся кожу. Он услышал, как скрипнула кровать. Почувствовал жар Сакусы, устраивающегося сзади. А затем- Одна сильная ладонь обхватила его бедро. Вторая упёрлась в затылок, крепко прижимая вниз — не грубо, а скорее фиксируя на месте. И Сакуса толкнулся внутрь. Рот Ацуму сам собой приоткрылся. Растяжение отозвалось жжением, но это было приятно. Сперва резко — так, что пришлось стиснуть зубы и зажмурить глаза, — но затем это давление переросло в нечто горячее, глубокое и настолько, блять, заполняющее, что у него перехватило дыхание. Сакуса на секунду замер. Просто удерживал его в таком положении: одна рука сжимала бедро так крепко, что наверняка останутся синяки, вторая неподвижно лежала на затылке. Руки Ацуму дрожали. Он дышал короткими, рваными толчками. И позади него Сакуса застонал. Низко, словно сам едва сдерживался. — Блять, Мия, — прохрипел он. — Ты такой… такой узкий внутри. Ацуму попытался ответить, попытался вякнуть что-то дерзкое… но всё, что из него вырвалось, — это прерывистый, жалобный скулёж. Он уткнулся лицом в матрас, бёдра ходили ходуном, а спина прогибалась, принимая его ещё глубже. И Сакуса отстранился на дюйм, а затем с размаху вколотился обратно — так мощно, что всё тело Ацуму по инерции подалось вперёд. Звук, который издал Ацуму, был просто унизительным. Высокий, сдавленный, отчаянный. Сакуса не дал ему времени перевести дух. Он выходил наполовину и снова врезался внутрь с силой, от которой Ацуму швыряло вперёд по кровати, а простыни собирались складками под его пальцами. И блять, Ацуму увидел звёзды. Член Сакусы был крупным, он идеально растягивал его изнутри, заполняя настолько глубоко, что Ацуму готов был поклясться, будто чувствует эти толчки прямо в груди. Каждый резкий выпад становился сильнее, быстрее. Бёдра Сакусы подавались вперёд с тем нетерпением, которого он обычно никогда не выказывал. А звуки… Сакуса стонал. Это не были те тихие, едва заметные выдохи, которые обычно срывались с его губ. И не приглушённые вздохи, уткнувшись в подушку или зарывшись в шею Ацуму. Нет, самые настоящие, рваные стоны, хриплые от частого дыхания, вперемешку с ругательствами, которые он бормотал прямо в плечо Ацуму. — Блять… как узко, — задыхаясь, выдавливал Сакуса, резко вбивая бёдра. — Боже, блять, ты такой… Ацуму едва не всхлипывал. Это было так охеренно, что граничило с пыткой. Его член бесполезно пульсировал, упираясь в простыни; из него текла смазка, размазываясь липким пятном по матрасу при каждом толчке Сакусы. Язык болтался сам по себе, без его разрешения. — Блять, Оми, блять, так хорошо, блять, блять, блять. — Он прикусил простыню, скуля. — Я сейчас разрыдаюсь нахер, так охеренно, твою мать… И тут Сакуса немного изменил угол и попал точно в ту самую точку. Всё тело Ацуму прошила судорога. Перед глазами всё побелело. И он кончил. Без всякого предупреждения. Настоящий, выворачивающий наизнанку оргазм, прошивший всё тело крупной дрожью; Ацуму сильно кончил прямо на простыни под собой, содрогаясь всем существом и судорожно, ломано хватая ртом воздух в подушку. Сакуса тихо, ошеломлённо выругался. Он замер на долю секунды, разглядывая этот хаос внизу, а затем издал короткий, хриплый смешок, прозвучавший почти издевательски. — Не особо надолго тебя хватило, да? — пробормотал он. Ацуму попытался послать его нахер, попытался выдать что-то остроумное, но из его груди вырвался лишь жалобный скулёж, когда Сакуса вбился в него ещё сильнее — теперь уже догоняя собственный оргазм жестокими, изнуряющими толчками. Ацуму задыхался, его пальцы судорожно скребли простыни. Всё его тело ощущалось разбитым, растянутым, влажным и дёргалось от дикой сверхчувствительности; каждый хлёсткий выпад бёдер Сакусы заставлял его беспомощно стонать. Ритм Сакусы сбился — раз, другой. А затем он вошёл максимально глубоко, снова процедил сквозь зубы ругательство и кончил в презерватив с протяжным, ломаным стоном. Какое-то время они так и оставались лежать. Оба тяжело дышащие. Липкие. Потные. Хватка Сакусы на затылке Ацуму ослабла, его пальцы медленно и лениво скользнули вниз по изгибу позвоночника. Поцелуи, которые последовали за этим, были почти… нежными. Мягкие прикосновения губ Сакусы к его шее, к ложбинке между лопатками, к чувствительной коже чуть выше поясницы. Ацуму пробрала дрожь — эти ласки казались слишком мягкими после того, как грубо его только что трахали. Почти трепетными. И почти опасными, если начать размышлять об этом слишком долго. Затем Сакуса сдвинулся, всё ещё прижимаясь грудью к спине Ацуму, его губы замерли у самого уха блондина. Голос прозвучал низко: — Ну и как оно? Ацуму тяжело сглотнул. Один раз кивнул в матрас. — Круто, — пробормотал он. — Реально круто. Сакуса хмыкнул, и этот звук низким эхом отозвался в его горле. Секунду спустя Ацуму фыркнул в простыни, всё ещё не до конца восстановив дыхание, и добавил:  — Но ощущалось по-гейски максимально, конечно. Сакуса хмыкнул: — Ты и есть гей, придурок. Ацуму дёрнулся было всем телом, собираясь бурно протестовать, но Сакуса вместо этого навис над ним, полностью перекрывая обзор. А затем мягко, неожиданно — перехватил Ацуму за подбородок, проведя подушечкой большого пальца по его нижней губе. Медленно. Осторожно. Почти ласково. Ацуму замер. Его рот невольно приоткрылся. На мгновение их взгляды скрестились через плечо Ацуму. Затем Сакуса слегка отстранился. Приподнялся, позволяя окутавшему их жару немного остыть, и задвигался, собираясь выйти. Он только начал медленно и аккуратно отстраняться, как рука Ацуму резко метнулась назад и поймала его за запястье. — А мы можем… — голос Ацуму на секунду дрогнул. — Можем ещё раз? Сакуса приоткрыл рот — скорее всего, чтобы сказать «нет» или выдать очередную свою привычную отмазку. Но Ацуму оказался быстрее. Отрезал все возражения ещё до того, как они успели прозвучать. — Нет, — буркнул он, — завтра у нас нет никакого грёбаного офп, твой кузен ещё не приехал в город, и сейчас вообще-то даже не так блять поздно, так что избавь меня от этого, Оми. Сакуса смотрел на него сверху вниз, замерев. Молча. Затем, неохотно, он шумно выдохнул сквозь нос. — Ладно. Ацуму самодовольно ухмыльнулся в простыни и сразу же прогнул спину, словно приглашая продолжить. — Новый презерватив, — пробормотал Сакуса, стягивая использованный, завязывая его узлом и отправляя в прикроватное ведро. Ацуму так и остался лежать: грудь прижата к матрасу, зад приподнят, бёдра бесстыдно разведены. Развернувшись обратно и накатывая новый презерватив, Сакуса склонил голову набок. — Перевернись. Ацуму моргнул: — Чего? — На спину. Ацуму вспыхнул. Заерзал: — Мне так нравится. Сакуса приподнял бровь: — Почему? Ацуму пожал плечами — слишком быстро, слишком обороняясь: — Просто нравится и всё. Сакуса наклонил голову — медленно и намеренно: — Ты не хочешь на меня смотреть, так ведь? А затем добавил: — Не хочешь признавать тот факт, что тебя трахает парень? Ацуму фыркнул, его щёки порозовели: — Ты такой, блять, драматичный, — буркнул он, утыкаясь лицом в матрас. — Так просто удобнее. — Да неужели? — отозвался Сакуса сухим как песок голосом. — Звучит как отмазка труса. Ацуму проворчал что-то себе под нос — что-то среднее между «пошёл нахуй» и «заткнись». Но прежде чем он успел снова устроиться поудобнее, сильные ладони Сакусы намертво обхватили его бёдра и перевернули. Ацуму вскрикнул, приземляясь плашмя на спину с по-прежнему разведёнными ногами, и уставился на Сакусу округлившимися от неожиданности глазами. — Хватит строить из себя идиота, — пробормотал Сакуса, устраиваясь между его бёдер. Ацуму открыл было рот, чтобы поспорить. Но тут Сакуса толкнулся внутрь — медленно и глубоко, и все слова тут же превратились в прерывистые вздохи. — Блять, — прошипел Ацуму; его голова откинулась на подушки, а глаза зажмурились. Сакуса заполнил его настолько идеально, что это даже немного граничило с болью, а от натяжения всё тело загудело. Сакуса не стал сразу двигаться. Он просто наклонился ниже, полностью перекрывая Ацуму пространство; одна его рука упёрлась в матрас у головы блондина, а вторая сжалась на бедре, впиваясь пальцами так крепко, что наверняка останутся синяки. — Хватит строить из себя самоуверенного, отрицающего очевидное мудака, — произнес Сакуса. И затем начал вколачиваться в него — так, словно хотел что-то доказать. Но Ацуму, упрямый кретин, даже в таком положении не мог закрыть свой рот. — Мне всё равно… нравятся девушки, — выдавил он сквозь зубы между толчками, вонзая ногти в руки Сакусы. Сакуса хмыкнул — резко, хрипло — и с силой подался бёдрами вперёд, выбивая из горла Ацуму приглушённый вскрик. — Да? — негромко спросил Сакуса, его голос стал ниже. — И когда ты в последний раз вообще смотрел на девушку? Лицо Ацуму залило густой краской, горячей до самых кончиков ушей. Он резко отвернул голову в сторону, сжав челюсть. — Отвали, — буркнул он. Сакуса перехватил его по-другому: подцепил Ацуму под коленями и грубым толчком буквально сложил его пополам. Ацуму пискнул; его колени оказались прижаты практически к самой груди, бёдра распахнулись максимально широко и беззащитно, а сам он был полностью придавлен весом Сакусы. — Б-Блять, Оми… Сакуса и не думал останавливаться. Он лишь стал толкаться сильнее, быстрее; яйца шлепали о зад Ацуму, а по спине катился пот. — Всё ещё натурал, значит? — пробормотал Сакуса, заходя так глубоко, что голос Ацуму сорвался на высокий, задыхающийся скулёж. — Всё ещё любишь девушек, даже когда раздвигаешь ноги для моего члена? — Затк… заткнись… — выдохнул Ацуму; лицо горело, голова моталась по матрасу. — Скажи мне ещё раз, что ты натурал, — прошептал Сакуса. — Ну же. Давай. Рот Ацуму открылся. Закрылся. Снова открылся. Но всё, что из него вырвалось, — это отчаянный, сдавленный всхлип, когда член Сакусы жёстко и в яблочко попал точно в ту самуюточку внутри него. — Ты даже на них больше не смотришь, потому что слишком занят… блять… — вырвалось у Сакусы, его голос теперь тоже дал трещину, а бёдра бешено вколачивались вперёд. — Слишком занят тем, что пялишься на меня. Ещё один толчок — такой, от которого у Ацуму поджались пальцы на ногах, а руки беспомощно заскребли по предплечьям Сакусы. — Ты, блять, вымаливаешь моё внимание. Ацуму слабо помотал головой: — Да я бы мог… — он судорожно глотнул воздуха, голос ломался, — …я бы мог хоть сейчас пойти и трахнуть девушку, если бы захотел. Сакуса издал короткий, лишённый всякого умиления смешок: — Да неужели? Ты про тот последний раз, когда пытался? Когда у тебя даже не встал? Лицо Ацуму стало пунцовым: — И-иди нахер, — выплюнул он, уходя в глухую защиту. — Маленький натурал больше даже кончить от киски не может. — Звучишь… ах, сука… завистливо, — прорычал Ацуму, пытаясь злобно смотреть на него снизу вверх, пока по его вискам катился пот. — Жаба душит, что ты не единственный, кого я мог бы трахать, если б захотел? — Да ты даже сам себе подрочить не можешь, чтобы обо мне не думать. От этих слов Ацуму аж подавился собственным стоном. Сакуса лишь ухмыльнулся, наклоняясь ниже и тяжело дыша прямо Ацуму в губы. И это стало точкой невозврата. Между ними что-то окончательно лопнуло. Ацуму рванулся вверх, грубо обхватил лицо Сакусы руками и вжался в его губы, силой проталкивая язык между чужих зубов. Это был поцелуй на разрыв — сплошные зубы, слюна и искусанные губы, словно они пытались сожрать друг друга заживо. Сакуса отвечал так же грубо, низко рыча где-то в груди; одна его рука вцепилась в потные волосы Ацуму, вторая до синяков сжимала бедро, с каждым яростным выпадом насаживая его на свой член до упора. Ацуму на долю секунды разорвал поцелуй, задыхаясь: — Блять, Оми, я сейчас… — Знаю, — прорычал Сакуса прямо ему в губы. Они кончили одновременно. Ацуму — первым: его член задергался, покрывая живот белыми полосами между ними, а рот приоткрылся в беззвучном, измученном стоне. Сакусу едва хватило ещё на один толчок, прежде чем он глухо застонал, глубоко вжимаясь бёдрами и изливаясь в презерватив с резким, рваным выдохом в шею Ацуму. Их тела так и остались сцеплены вместе — дрожащие, покрытые потом, жадно хватающие ртом воздух. Они задевали друг друга губами, дыша в полные лёгкие одним кислородом на двоих, пока сердца бешено и неритмично колотились о рёбра. Ацуму ошеломлённо захлопал глазами, глядя на Сакусу снизу вверх; его губы были искусаны, а кожа так и полыхала румянцем. — Всё равно натурал, — прохрипел он, слабый до невозможности. Сакуса издал короткий, измученный смешок. Он запечатлел смазанный, кусачий поцелуй на челюсти Ацуму, после чего буркнул: — Продолжай утешать себя этой мыслью. Зачем он ощутимо прикусил его за ухо, заставив Ацуму пискнуть и вяло, чисто для проформы, толкнуть его в плечо. Какое-то время они просто лежали. Воздух в комнате был густым и влажным от пота и затихающей, тянущей истомы после переизбытка ощущений. Сакуса навалился на Ацуму всем своим весом — тяжёлый, его член всё ещё оставался глубоко внутри блондина, а дыхание медленно и прерывисто оседало в изгибе чужой шеи. Ацуму слегка пошевелился. Не для того, чтобы сбросить его, а просто чтобы его пальцы нашли влажные кудряшки на затылке Сакусы. Он рассеянно, медленно и лениво перебирал их, наматывая пряди на костяшки, а затем отпуская. Было тихо. В горле Ацуму застрял судорожный вздох. А затем, едва слышно, почти шёпотом… — Ты когда-нибудь, ну… спал с кем-то ещё? Сакуса выдохнул ему в плечо — так, словно этот вопрос не застал его врасплох, но всё же заставил задуматься. Он ответил не сразу. А потом пробормотал прямо в кожу: — Не в последнее время. Ацуму кивнул. Слабо, почти незаметно — как будто он всё понял, пусть и понятия не имел, что делать с этой информацией. На секунду они снова замолчали. А затем- — Я гей, Мия. Если это то, что ты на самом деле пытаешься спросить. Ацуму ничего не сказал. Не стал спорить, переводить тему или отшучиваться. Просто один раз кивнул, всё так же осторожно потягивая Сакусу за кудри и поглаживая пальцами его кожу головы. — Ладно, — прошептал он. Сакуса полежал так ещё мгновение, прежде чем наконец приподняться. От этого движения оба поморщились — сверхчувствительность вспыхнула между ними белым пожаром, и Ацуму резко втянул воздух сквозь зубы, когда Сакуса осторожно отстранился. Впрочем, Сакуса не ушёл далеко. Он так и остался сидеть над ним на коленях, пот капал по его раскрасневшейся груди; презерватив скользнул в руку, и Сакуса лениво швырнул его в сторону ведра. А затем Сакуса снова наклонился. Он стал оставлять медленные поцелуи приоткрытым ртом на прессе Ацуму, на его рёбрах, по центру груди. — Вообще-то, быть би — это тоже вариант, — тихо сказал Сакуса между поцелуями. Без покровительственного тона. Просто как факт. Ацуму издал короткий, тихий смешок. — Я знаю. Сакуса поцеловал его в грудину — медленно и размеренно. — Просто… — выговорил Ацуму охрипшим голосом, — это как-то слишком, блять, давит, когда пытаешься вот так загнать себя в какие-то рамки. Сакуса не ответил. Просто продолжал целовать солоноватую от пота кожу прямо над сердцем Ацуму — терпеливо, ровно. В конце концов Сакуса снова выпрямился на коленях; его бёдра напряглись, а поза выглядела непринуждённой — так умел держаться только он один после того, как только что оттрахал своего сокомандника. Ацуму сел — медленно, слегка кривясь, так как его бёдра всё ещё подрагивали после того, как его сложили пополам. Он не думая протянул руки, обхватывая Сакусу за талию и утыкаясь лицом ему в живот. Мышцы Сакусы дрогнули под этим прикосновением, упругие и горячие, но он не отстранился. Ладони Ацуму медленно скользнули выше; шершавая кожа оглаживала рельефные мышцы на спине Сакусы, проходя по изгибам позвоночника, краям рёбер и острым углам лопаток. Просто чувствуя его. А затем, едва превышая шёпот… — Просто… дай мне немного времени, ладно? — Он тяжело сглотнул. — Будь со мной помягче. Рука Сакусы поднялась и медленно зарылась в растрёпанные волосы на затылке Ацуму. А затем он просто один раз кивнул.  — Ладно… хорошо. И Ацуму шумно выдохнул. *** Это начало выносить ему мозг. Куда сильнее, чем он думал. Потому что какого, блять, хрена он вообще творил? Он мутил с парнем. И ладно бы просто с каким-то парнем — со своим, сука, сокомандником. И это не было похоже на какую-то разовую пьяную ошибку, которую можно похоронить в памяти и больше никогда об этом не вспоминать. Это уже превратилось в систему. В привычку. В то, что между ними происходило. В то, что ему нравилось. Нравилось слишком сильно. И кем он, блять, после этого был? Потому что ну да, конечно, когда в «Онигири Мия» заходила симпатичная девчонка, пока он там ошивался, — его взгляд задерживался на ней. Может, чуть дольше положенного на её груди; может, ловил себя на мысли, каково было бы поцеловать её губы, как зазвучал бы её смех, если бы он начал флиртовать. Или когда он на автомате листал инстаграм после долгого дня, и в рекомендациях всплывали блогерши в бикини… ну да, член у него подёргивался. Старые привычки. Инстинкты. И да, он всё ещё мог поболтать по телефону с Суной, угарая над какой-нибудь девчонкой, которую они оба считали горячей на вечеринке два года назад. Всё ещё мог играть мышцами и громче всех рассуждать про грудь, обтягивающие платья и длинные ноги. Вот только ничего из этого не заставляло его чувствовать себя так, как рядом с Сакусой. Ничего из этого не щемило в груди так, как в те моменты, когда Сакуса лежал рядом после секса — потный, раскрасневшийся, огрызающийся на дурацкие комплименты Ацуму своим бесстрастным ртом, но всё равно позволяющий себя целовать. Ничто не пьянило Ацуму так, как Сакуса. Пьянило от того, как Сакуса хвалил его в постели. Грязные, издевательские слова, прошептанные в самое ухо. «Хороший мальчик», — промурлыкал как-то Сакуса, проезжаясь ногтями вниз по позвоночнику Ацуму в ту самую секунду, когда тот кончал. И даже на площадке… Боже. Это было ещё хуже. Теперь каждый раз, когда Сакуса цедил короткое «хорошая передача» во время тренировки или матча, это ощущалось как-то иначе. Как нечто такое, от чего у Ацуму всё тело загоралось, покрываясь румянцем от шеи до кончиков пальцев. Словно Сакуса говорил уже далеко не о волейболе. Но всё же… Ацуму ведь не гей, верно? Ему просто нравится трахаться с парнем. Он ведь по-прежнему может оценить классную задницу, хорошую грудь или милую улыбку у девчонки, если увидит её. Верно ведь? И ни разу не помогало то, что Сакуса всё ещё держал эту грёбаную стену. Да, он позволял Ацуму трахать себя до беспамятства время от времени. Да, позволял Ацуму целовать себя, кусать, зажимать, пока его голос не срывался прямо в рот блондину. Но за пределами постели? Сакуса держался на расстоянии. Держал всё под контролем. В рамках. Безопасно для себя. Он не был ласковым. Ну, не особо. Он не звал Ацуму на свидания. Не говорил, что тот ему нравится. Иногда, конечно, он целовал грудь Ацуму чуть медленнее после секса. Иногда запускал пальцы в его волосы, пока они переводили дух. Иногда его руки задерживались на теле дольше, чем нужно, когда они помогали друг другу вытереться. Но это никогда ничего не значило. По крайней мере, Ацуму не мог этого понять. Не настолько, чтобы быть уверенным. Они просто спали вместе? Были друзьями, которые изредка трахались, будто в этом нет ничего такого? Хотел ли Сакуса вообще чего-то большего? Думал ли он об этом? Думал ли он об Ацуму так, как Ацуму начинал думать о нём — по ночам, на площадке, между партиями, проходя мимо него в раздевалке или тренажёрке? Ацуму не знал. И не знал, как спросить. Поэтому он отшучивался. Флиртовал с девушкой-фотографом на съёмках для бренда, улыбался во весь рот, подмигивал слишком уж очевидно и смеялся, когда она краснела.  Поддразнивал репортёров во время интервью, выдавая всё ту же заезженную фразу о том, что «его идеальная женщина» должна быть «милой, терпеливой и готовой мириться с его заскоками». Болтал с командой в раздевалке о девчонках, с которыми они не прочь бы засосаться. А в это время Сакуса не выходил у него из головы. Он сидел где-то глубоко под кожей — как чёртов синяк, на который ты не можешь перестать нажимать. *** Как-то поздно вечером Ацуму наконец решился завести об этом разговор со своим братом. Он не планировал. Честно. Просто позвал Осаму в гости поесть. Остатки еды, потеющие от конденсата банки пива на журнальном столике, беззвучно крутящиеся на фоне спортивные повторы. Но где-то между второй банкой пива и тем, как Осаму на автомате начал складывать их тарелки в раковину, это просто… вылетело само собой. — Меня в последнее время как-то дико штормит, — пробормотал Ацуму, сползая по дивану. Осаму зыркнул на него через плечо, терпеливо, пока включал кран и принимался споласкивать тарелки. — Да хрен знает, — продолжил Ацуму, хмурясь в пустоту. — Голова вообще кругом идёт. Не могу перестать крутить в мыслях всякую хрень. Осаму тихонько хмыкнул под нос, оттирая сковороду: — Какую хрень? Ацуму беспокойно пожал плечами: — Да… всё подряд. Девушки. Парни. Что это вообще, блять, значит. Значит ли хоть что-то. Значит ли это, что я- Он осёкся. Осаму не стал давить. Просто стряхнул воду с рук и стал ждать. В конце концов Ацуму раздражённо выдохнул, запуская пятерню в волосы: — Типа… я всё ещё иногда смотрю на девчонок, понимаешь? Всё ещё считаю их горячими. Но в то же время… — его рот болезненно искривился. — Я тут трахаюсь с парнем. И это ощущается… круто. Прям очень круто. Осаму лишь спокойно кивнул. — И я постоянно думаю, — голос Ацуму стал тише, — значит ли это, что я больше не натурал? Я что, би? Или я… блять — да хрен меня знает. Осаму развернулся обратно, ополоснул последнюю тарелку, аккуратно поставил её на сушилку и вытер руки полотенцем. Затем подошёл к холодильнику, достал банку пива и бросил её Ацуму — тот поймал на автомате. — Ты слишком много думаешь, — просто сказал Осаму. Ацуму насупился. Осаму со щелчком и шипением открыл свою банку и опёрся спиной о кухонную столешницу. Сделал глоток, шумно выдыхая — словно ждал этой первой затяжки пивом весь день. — Послушай, — произнёс он. — Тебе не обязательно вешать на себя какой-то ярлык только потому, что тебя от этого изнутри корёжит. Ацуму нахмурился, ковыряя край пивной этикетки со сгорбленными плечами. — Серьёзно, — продолжил Осаму. — Нравятся девушки? Круто. Нравятся парни? Тоже круто. Тебе настолько нравится один конкретный парень, что у тебя мозги через уши вытекают? Да ради бога, — он пожал плечами. — Ты вообще никому в этой грёбаной лиге не обязан объяснять, кого ты пускаешь к себе в постель. Ацуму поднял взгляд. Осаму продолжил: — Ты обязан выдать им хорошую передачу. Обязан выдать чёткую подачу. Всё, — он поднял два пальца. — Никаких пресс-релизов. Никаких презентаций в паверпоинте про твою ориентацию. Кому не насрать, нравятся тебе сиськи, члены, и то и другое или вообще ничего? Ацуму фыркнул. Но это был уже более мягкий звук — словно он пытался не дать этим словам зайти слишком глубоко. Но они всё равно зашли. — И ещё — заявляю это со всей ответственностью — ты стопудово не единственный парень в лиге, который целуется с парнями. Ацуму удивлённо моргнул: — Чего, погоди? — Что слышал. Я могу тебе прямо сейчас навскидку назвать парочку, у которых конспирация на уровне кирпича, влетевшего в окно. Ацуму фыркнул: — Называй. Осаму просто отпил пива и приподнял бровь: — Хорошая попытка. — Ну давай, хотя бы одного. — Не-а, давай сам думай. Попробуй догадаться на досуге. Ацуму покачал головой, но теперь он уже улыбался. По крайней мере, немного. Узел, завязавшийся в желудке, слегка ослаб. Осаму понаблюдал за ним секунду, а затем добавил — на этот раз более серьёзно: — Тебе не нужно судорожно пытаться во всём разобраться прямо сейчас. И уж точно ты не должен делать это ради кого-то другого. Ацуму медленно кивнул. Тишина между ними затянулась — спокойная и больше ни разу не неловкая. Ацуму откинул голову на спинку дивана и пробормотал, едва слышно, почти шёпотом: — …Он никогда не остаётся. Осаму слегка приподнял бровь: — Кто? Сакуса? Ацуму пожал плечами — оборонительно, слегка ощетинившись: — Ну да. Осаму ждал. — Он меня трахает, — ровным голосом произнёс Ацуму. — А потом уходит. Ни разу не остался на ночь. Никаких разговоров об этом. Вообще ничего. Пауза. — В смысле, не то чтобы я на что-то рассчитывал… да бля — он раздражённо взмахнул рукой. — Просто это иногда, блять, так выносит мозг. — Он тебе нравится, — буднично констатировал Осаму. Ацуму тут же насупился: — Ничего подобного. Осаму неопределённо хмыкнул, неторопливо отпивая из банки: — Ну да, конечно. — Да не нравится! — заупрямился Ацуму, слишком быстро и чересчур громко. — Он просто… хорош в постели, понимаешь? И, может, иногда это… ну, приятно. Или вроде того. Но это не значит, что… Он резко захлопнул рот. Осаму приподнял бровь, но ловить брата на слове не стал. В этом и не было нужды. Он просто вернулся к вытиранию посуды, и кухню снова заполнил негромкий стук керамики. Ацуму уставился в потолок; сердце колотилось куда громче, чем ему хотелось бы признавать. Спустя долгую паузу он рывком поднялся с места, бормоча себе под нос: — Да похер. Мне всё равно плевать. Осаму даже не взглянул на него, продолжая вытирать сковороду. Лишь тихо, почти весело хмыкнул. Словно знал лучше. Потому что он и вправду знал лучше. Ацуму было не плевать. Слишком не плевать. *** Ацуму околачивался в «Онигири Мия» уже большую часть дня. Не то чтобы Осаму был против. Ему нравилась компания, пусть даже эта компания была шумной и временами бесполезной. Да и, если честно, когда профессиональный атлет зависает у стойки закатав рукава худи и походя очаровывает клиентов — бизнесу это точно не вредит. Несколько старшеклассниц захихикали, прикрывая рты ладошками, когда Ацуму протянул им сдачу. Человек в костюме узнал его на середине заказа онигири с тунцом и майонезом и попросил автограф на обороте чека. Ацуму никому не отказывал. Размашисто ставил подпись, как на автомате, подмигивал, шутил и улыбался во все тридцать два зуба. Если Осаму просил его подмести — он подметал. Если велел пополнить холодильник с баночным чаем — делал и это; ворчал, конечно, для приличия, но всё равно делал. Всё равно заняться было особо нечем. Тренировка прошла рано утром. Они с Бокуто успели отпахать дополнительный час в тренажёрке, а встречу по спонсорскому контракту перенесли. А Сакуса… ну, Сакуса так и не ответил на его сообщения. Написал только, что пиар-команда займет весь его день. Похер. Ацуму это вообще не парило. Он вёл себя нормально. Абсолютно нормально. Он как раз тащил онигири с подноса, остывающего за кассой, когда над дверью звякнул колокольчик. Осаму вскинул голову, и его глаза тут же посветлели: — Кита-сан. Ацуму развернулся. Точно, их бывший капитан. Рабочие ботинки начисто вытерты о коврик, холщовая сумка-тоут на одном плече, одет просто — в бледную льняную рубашку с подвёрнутыми рукавами.  Расслабленный. Подтянутый. Спокойный, как и всегда. И это в его-то выходной — наверняка приехал в город чисто ради того, чтобы завезти партию риса и проведать Осаму. — Добрый день, — негромко произнёс Кита своим тёплым, будто согретым солнцем голосом. — Надеюсь, я вовремя. — Ты всегда вовремя, — отозвался Осаму, уже выходя из-за стойки, чтобы встретить его. Он наполовину обнял Киту, а затем быстро поклонился — буднично, но с уважением. — Не ждал тебя так рано. — Освободился пораньше, — Кита аккуратно пристроил сумку на ближайший стул. — Решил заскочить лично. Ацуму выпрямился чуть ровнее — чисто на инстинктах. Пульс подскочил, а к шее прилил приятный жар. — Привет, Кита-сан, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно. Кита улыбнулся ему — той самой мягкой улыбкой, от которой сразу казалось, будто ты всё в этой жизни делаешь правильно уже просто потому, что существуешь. — Рад тебя видеть, Ацуму. А затем — совершенно обыденно, будто в этом не было ничего такого — Кита полез в сумку и достал маленький крафтовый пакет. — Привёз это для тебя, — сказал он, протягивая пакет блондину. — Подумал, что ты можешь быть здесь. Ацуму моргнул, быстро перехватил пакет и заглянул внутрь. Маринованные сливы. — Блять, то есть… спасибо большое, Кита-сан, — выпалил он, и на середине фразы его голос предательски дрогнул. Он поспешно прочистил горло. Уши просто пылали. Господи, ему что, четырнадцать? Кита лишь одарил его своим фирменным спокойным, проницательным взглядом: — Не за что. Тебе они всегда нравились. Осаму тем временем принялся собирать обычный заказ Киты. Сам же Кита лениво опёрся о стойку и спросил Ацуму про его сезон. И спросил не так, как это обычно делают чужие люди — чисто ради вежливости или чтобы дать повод похвастаться. Нет, Киту искренне интересовала команда. Тренировки. То, как сам Ацуму себя чувствовал. И Ацуму буквально расцвёл. Заторил вовсю. Начал активно жестикулировать. Стал взахлёб трещать про безумный финт Бокуто, про нереальную скорость Хинаты и про то, каково это — пасовать Сакусе. Он говорил о том, как сильно вырос. О том, что иногда на площадке до сих пор слышит у себя в голове голоса Киты и Арана. А Кита слушал. Смотрел прямо в глаза, кивал в нужных местах и ни разу не выказал ни капли скуки или невнимания. Рядом с ним Ацуму чувствовал, что его не «слишком много». Что он сам по себе — нормальный. Ацуму даже не заметил, что за последние двадцать минут ни разу не проверил телефон. И ни разу не вспомнил о том, что Сакуса так ему и не ответил. Потому что Кита был здесь. Разговаривал с ним. Слушал его. Когда заказ Киты был готов, Осаму упаковал его и с улыбкой протянул пакет. Кита снова вежливо поклонился, пообещал скоро вернуться и вышел на улицу со всем тем же спокойным, невозмутимым изяществом, что и всегда. Колокольчик над дверью звякнул, отсекая уличный шум. Ацуму опустился обратно на стул у стойки так, словно из него разом выпустили весь воздух. Осаму одной рукой протирал рабочую зону и тихонько посмеивался: — Ты хоть понимаешь, что выглядел так, будто сейчас кончишь в штаны, стоило ему только войти? Ацуму резко вскинул голову: — Какого хуя?!  Осаму даже глаз не поднял: — Да я просто констатирую. Реально как влюблённая школьница. — Ничего я не влюблённая. — Ага, конеш, — хмыкнул Осаму. Ацуму застонал и плашмя растянулся по стойке: — Не будь мерзким. — Да это не я тут растекаюсь лужицей из-за того, что парень принёс ему сливы. — Это мои любимые! Он привёз их, потому что помнил… — Ты всегда как-то странно смотрел на Киту. — Ничего подобного! — Да ладно? Тогда объясни эту энергетику чувака со стояком, которая от тебя так и прёт каждый раз, когда он тебя о чём-то спрашивает. — Клянусь богом, Саму- — Он стопудово был твоим тайным гей-пробуждением. Прежде чем Ацуму успел выдать хоть какой-то ответный залп, Осаму ушёл в подсобку со стопкой подносов — пластиковая дверь-шторка качнулась и закрылась за ним. Ацуму сполз на стуле ещё ниже, крутя в руках пакет со сливами и бормоча под нос: — Чёртов говнюк. Но позже той же ночью, лёжа в постели и закинув руку на глаза, он никак не мог выбросить это из головы. Этот покой в голосе Киты. Тихую значимость его внимания. То, как Кита смотрел на него — словно ни одно его слово не казалось раздражающим.  Словно его самого не было «слишком много».  И ну да. Да, ладно, окей. Возможно, Осаму в чём-то был прав. Возможно, Ацуму действительно все школьные годы притворялся перед самим собой, будто то странное, трепетное чувство, которое он испытывал каждый раз, когда Кита делал ему замечание, было всего лишь «уважением», а не чем-то посерьёзнее. Похер. Сейчас это всё равно не имело значения. И всё же… Его большой палец на долгую секунду завис над экраном, прежде чем он наконец тапнул по контакту Киты. Не в общем чате. Он не собирался подставляться под стёб Суны и Арана, если те увидят, что он ведёт себя как-то странно. Просто в личку. Кое-что обычное.  Будничное. Он набрал: [Ацуму] еще раз спасибо за сливы, кита-сан. прямо день мне сделали. Он уставился на экран. Подумал было удалить. Снова почувствовал себя чёртовым подростком, который сомневается над каждым словом в паршивой эсэмэске с благодарностью. Кита, скорее всего, уже спал. Этот человек подрывался в какую-то нереальную рань, чтобы проверять оросительные системы, считать рассаду или чем там ещё занимаются фермеры. И всё же он нажал «отправить». Затем швырнул телефон экраном вниз на кровать и плашмя рухнул на подушки. Но минуту спустя. Бзз. Ацуму чуть не растянул себе что-то, пока вылавливал трубку. [Кита] Не за что. Всегда рад тебя видеть. Ацуму почувствовал, как к лицу прилил жар. Он тупо смотрел на сообщение. Тихо выругался сквозь зубы. Прижал тыльную сторону ладони ко лбу, словно это могло хоть как-то охладить внезапную волну тепла. Что за херня? Он теперь что, краснеет каждый раз, когда парень уделяет ему внимание? Глупость какая. Кита просто оставался Китой. И всё же, прежде чем успел себя остановить, Ацуму настрочил ответ: [Aцуму] а когда ты в следующий раз будешь в городе? Он пожалел об этом в ту же секунду.  Прозвучало так, будто он напрашивается. Ответ Киты пришёл через несколько минут: [Кита] Боюсь, теперь только через несколько недель. Но если ты свободен, то всегда можешь приехать в деревню. У меня есть свободная гостевая комната, так что заезжай в любое время, как захочешь. У Ацуму внутри всё перевернулось. Он сидел, положив телефон на колени, и медленно, беспокойно выводил большим пальцем круги по задней панели чехла. Он понятия не имел, какого хрена творит.  Он даже не знал, гей ли Кита вообще. Да и не то чтобы Кита нравился ему в этом смысле. Ну, не совсем. Просто… рядом с ним становилось тепло. Словно ему снова было шестнадцать, он выкладывался на тренировках на полную и косился на скамейку запасных чисто ради того, чтобы проверить, заметил ли Кита. Это было похоже на что-то старое, надёжное и безопасное. В конце концов он ответил: [Ацуму]: да, было бы круто на самом деле. спасибо, кита-сан. Никаких смайликов. Только это. Безопасно. Буднично. Но всё равно, когда сообщение ушло, а экран погас, дурацкая слабая улыбка сама собой дернулась в уголке его рта. Он посидел так ещё минуту, а затем открыл ветку сообщений с Сакусой. Последний ответ был получен ещё днём. Сухой. Из одного слова. Короткий. [Оми] ладно. И всё. Он вздохнул. Громко. Раздражённо. Потому что, блять, контраст был просто колоссальный. Он снова заблокировал телефон, с тихим выдохом перевернулся на бок и засунул руку под подушку, собираясь наконец провалиться в сон… Как вдруг экран вспыхнул снова. [Оми] Ты спишь? Взгляд Ацуму тут же метнулся к тумбочке. Он приоткрыл выдвижной ящик. Осталось три презерватива. И наполовину полная бутылка лубриканта. Он секунду попялился в недра ящика. Затем потянулся за телефоном и набрал: [Ацуму] неа. можешь приходить, если хочешь. Ацуму с силой потёр лицо обеими ладонями и медленно выдохнул. Он попытался собраться с мыслями или запихать их куда-нибудь, где потише, но они окончательно разлетелись, стоило ему подняться с постели. Похер. Всё нормально. Ему нравился Сакуса. Наверное, слишком сильно нравился. Даже при том, что тот был сухарём. И бесил. И вёл себя как неблагодарная скотина. Так что это… что бы это ни было между ними… на пока сойдёт. Он поплёлся по коридору — босиком, чувствуя, что ему как-то слишком жарко, — и повернул замок на входной двери. А затем сел обратно на диван и замер в тишине, выжидая. Ждать, пока Сакуса явится и окончательно пустит под откос всю его ночь — таким способом, от которого ему почему-то становилось и лучше. И хуже. Одновременно.