denial is a river in egypt, atsumu [ Ты просто отрицаешь очевидное, Ацуму]

Все начиналось невинно. Сообщение здесь. Ответ там. Ацуму всегда был самым шумным в общих чатах — спамил мемами, ныл из-за весов в качалке, скидывал размытые видосы с Бокуто, творящим какую-то дичь в раздевалке. Но это… это было другое. Личное. Только он и Кита. И никакого флирта. Кита был не из таких.  Его сообщения всегда оставались четкими, продуманными, немного суховатыми — так, что Ацуму каждый раз глупо лыбился в экран. Ничего романтичного. Ничего грузящего. Просто… приятно. Кита спрашивал про матчи. Про восстановление. Про то, как держится плечо Бокуто. Иногда присылал фотки с фермы. Какое-нибудь утреннее небо, настолько бескрайнее, что у Ацуму щемило в груди. И Ацуму отвечал. Задавал тупые вопросы, просто чтобы поддержать разговор. Разглагольствовал об отработках элементов, о новом рекорде Хинаты в прыжках или о том, как Сакуса взбесился из-за смазанного паса. Это было глупо. Это было безобидно. И все же ему это нравилось. Нравилось внимание. Даже при том, что Ацуму понятия не имел, западал ли Кита вообще на парней. Скорее всего, нет. Но даже если и да, он вряд ли бы выбрал кого-то вроде Ацуму. Не то чтобы Ацуму вообще хотел, чтобы Кита на него западал. Это было бы странно. Это было бы неправильно. Да и какая разница. Ацуму все равно было хорошо.  Сакуса заметил. Не сразу. Но он обратил внимание на то, как Ацуму растекался в своем шкафчике после тренировки — вытянув одну руку, с полотенцем низко на бедрах, уткнувшись в телефон со сосредоточенной, легкой хмуростью.  Это не было похоже на то привычное хаотичное клацанье по экрану, когда Ацуму спорил с Бокуто в группе. И не походило на его обычные тупые селфи с высунутым языком и факом в камеру. Нет. Тут было по-другому. Сакуса отвернулся. Потом снова посмотрел. Еще он заметил это в командном автобусе. Ацуму горбился над телефоном, наклонив экран к самому бедру, и тихонько посмеивался себе под нос. Сакуса сидел прямо рядом с ним. Так близко, что их колени соприкасались на каждой кочке. Достаточно близко, чтобы сказать что-то, да что угодно. Мог бы ткнуть его в бок, спросить про матч или отпустить язвительный комментарий о… о чем угодно. О чем угодно, лишь бы перетянуть внимание на себя. Вместо этого Сакуса напоминал себе, что это не его дело. Они не были парой. Они вообще никогда не обсуждали, что между ними происходит. Он не ревновал. Просто… было любопытно. Точно не ревновал. Ацуму ничего не замечал. Ни того, как взгляд Сакусы косился на его телефон при каждом вибросигнале. Ни того, как у того едва заметно сжималась челюсть, когда Ацуму слишком долго улыбался экрану. Главным образом потому, что сам Ацуму был слишком занят тем, что пытался… возможно, даже чересчур усердно… все еще любить девушек. Он вовсю флиртовал с новой стажеркой из пиар-отдела, улыбаясь слишком уж широко, когда та просила его попозировать, и выдавая ровно столько голливудского обаяния, чтобы она начинала заикаться, сверяя превью на своем планшете. Он удерживал зрительный контакт с журналисткой, бравшей у него интервью после матча — долгий, тягучий взгляд глаза в глаза — чисто ради того, чтобы увидеть, как ее лицо заливается румянцем за блокнотом. Да и в «Онигири Мия», когда он по привычке там бездельничал, он определенно слишком долго пялился на заходивших студенток. Короткие юбки, громкий смех, пока они ждали свои заказы. Его взгляд опускался на автомате, очерчивая изгибы, которые он вроде как должен был ценить по достоинству, каталогизируя обтягивающие джинсы и покачивающиеся конские хвосты. Потому что да, пусть даже он и переписывался с Китой. Искал внимания от кого-то настолько взрослого, уравновешенного, настолько, блять, доброго, что у Ацуму ломило внутри в таких местах, о существовании которых он раньше и не подозревал. Пусть даже он трахался с Сакусой при каждой удобной возможности… Он все еще пытался любить девушек. Все еще пытался убедить самого себя, что может. Что должен. Что всё это — просто фаза. Временный сбой. Какая-то дурацкая, озабоченная глава в его жизни, которую он сможет со спокойной совестью закрыть, когда всё закончится. Вот только сколько бы симпатичных девчонок ни смеялось над его шутками, сколько бы милых взглядов или трепетных ресниц он ни собирал — толку не было никакого. Ничего из этого не задерживалось у него в мозгу дольше, чем требовалось времени на один короткий моргающий взвод. Уж точно не тогда, когда бёдра Сакусы напрягались под тяжестью тяжёлых приседов, а компрессионные шорты обтягивали их так плотно, что Ацуму приходилось резко отворачивать голову и делать вид, будто он проверяет время на часах.  Не тогда, когда Сакуса на автомате хватал пальцами подол своей тренировочной джерси во время перерывов на воду, задирая её ровно настолько, чтобы промелькнула глубокая, рельефная линия Аполлонова пояса.  Не тогда, когда Сакуса стягивал с себя форму в раздевалке и его тело блестело от пота, а боксеры сидели слишком уж идеально, обрисовывая весьма внушительный объём спереди, даже когда он не был возбуждён. Это было смехотворно. И даже унизительно. То, как Ацуму раз за разом притягивало обратно, словно он сидел на какой-то невидимой грёбаной привязи. Это начинало медленно его сжирать. Потому что ну да, он спал с Сакусой. Но что он вообще о нём знал? Если не считать очевидного. Что Сакуса целовался так, словно пытался забрать весь воздух из лёгких Ацуму. Что он звучал непозволительно красиво, когда был уже на грани, а его голос ломался прямо у Ацуму над ухом.  Что он складывал свои футболки в невероятно ровные, идеальные квадраты и всегда заново перешнуровывал кроссовки, даже если они не расшнуровывались. Что он никогда не оставался на ночь. Никогда не задерживался достаточно долго, чтобы просто поговорить. Никогда не оставался на то время, за которое Ацуму мог бы узнать о нём хоть что-то настоящее. И от этого в голове Ацуму воцарялся полный хаос. Он чувствовал себя идиотом.  Потому что даже когда Ацуму заставлял какую-нибудь девушку покраснеть за стойкой, даже когда он провожал взглядом аппетитную задницу на улице, даже когда он пытался напомнить себе, что вот это — нормально, вот это — легко… все его мысли всё равно возвращались к Сакусе. *** Ацуму не хотел этого говорить. Как и большинство вещей, слетавших с его языка, эта реплика родилась без всякого разогрева. Никаких предисловий. Просто он — потный, с ватными конечностями, лежащий поверх собственных простыней, наполовину возбуждённый и всё ещё восстанавливающий дыхание — наблюдал за тем, как Сакуса обтирается влажным полотенцем, принесённым из ванной. Мысль всплыла на поверхность, и прежде чем он успел себя затормозить: — Хей. Сакуса не поднял головы. — М? — А кто был твоим гей-пробуждением? Тишина. Затем рука Сакусы замерла. Он медленно перевёл на блондина тяжёлый, сухой взгляд. — Я не гей, — выдал он с каменным лицом. — Так что у меня его не было. Ацуму закатил глаза с такой силой, что в висках запульсировало. — Да пошёл ты. Сакуса приподнял бровь. — Что? Ты ведь всегда так говоришь, разве нет? — Господи, какой же ты нудный, — буркнул Ацуму, подтягивая подушку под голову. — Вечно ты ни о чём разговаривать не хочешь. — Я разговариваю. — Хрен там плавал. Сакуса моргнул. Затем отвернулся, выискивая в куче шмоток на полу своё худи. — Я не стану на это отвечать. — Это ещё почему? — Потому что это тупой вопрос. — Ничего не тупой! Сакуса шумно выдохнул, а затем процедил сквозь зубы: — Кое-кто, с кем мы учились в старшей школе. Ацуму аж подбросило. — Кто?! — Нет.  — Ну давай! Сакуса сцапал футболку и проигнорировал выпад. Ацуму сел ровнее, его глаза азартно блеснули. — Я сейчас угадаю. — Не надо. — Это был Иваизуми? — Нет. — Ойкава? — Исключено. — Куроо?  Сакуса скривился. — Нет. — Осаму? Сакуса одарил его абсолютно ровным взглядом. — Он твой брат. — Это не ответ «нет». — Это ответ «очевидно нет». Ацуму хрипло расхохотался. — Ладно, ладно… погоди, а Даичи? — Нет. — Он сейчас играет в лиге? Сакуса промолчал. Что само по себе было более чем ответом. — Это был Боккун? У Сакусы дёрнулся глаз: — Я похож на человека, которому хочется, чтобы его вечно сбивали с ног на полуслове? — Шоё? — Боже, нет. — Я его знаю? — Да. — Сунарин? — Нет. Мы можем прекратить эту дебильную игру? — Ушиджима? Тишина в комнате стала осязаемой. Сакуса не ответил. Но его уши — самые кончики — мгновенно залило очень специфическим, густым румянцем. Ацуму подорвался так резко, что простыня соскользнула с его коленей: — ДА ЛАДНО, БЛЯТЬ! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Сакуса развернулся спиной с максимально нейтральным выражением лица, натягивая худи с каким-то чересчур яростным усердием. — Вакатоши?! — взвыл Ацуму, катаясь по кровати от смеха так, что едва мог дышать. — Ну, походу, у вас реально дохрена общего. Оба двух слов связать не можете, эмоциональный запор на двоих! — У тебя вкус ещё хуже, — буркнул Сакуса. — У меня отличный вкус, — победоносно парировал Ацуму, так и лучась самодовольством. — Очевидно же. Я ведь позволяю тебе забираться на меня, разве нет? — Из жалости, не иначе. — Козёл. Сакуса закатил глаза и тут же перевёл стрелки, возвращая ему вопрос: — А у тебя-то кто был, в таком случае? Ацуму моргнул. И в мгновение ока ухмылка сошла с его лица. Мозг сработал моментально. Он сразу же выдал Киту. Ну разумеется. В памяти всплыла безупречно отглаженная форма и это его тихое, уверенное спокойствие. То, как Кита всегда помнил про дни рождения каждого в команде.  То, как он наблюдал за тем, как Ацуму до изнеможения пашет на дополнительных тренировках, и никогда не орал — просто смеривал его своим проницательным, ровным взглядом и говорил: «Ещё раз». То, как сильно Ацуму хотелось быть хорошим, когда Кита смотрел на него. Да. Это определённо был Кита. Но сейчас? Признать такое вслух казалось глупостью. Странным. Слишком уязвимым шагом, который совершенно не вязался с той ленивой, посткоитальной дымкой, что всё ещё висела в комнате. Кита был… собранным. Спокойным. Опрятным и методичным. Он был воплощением всего того, чем сам Ацуму не являлся. Поэтому Ацуму просто пожал плечами.  Посмотрел Сакусе прямо в глаза и соврал. — Наверное, ты, — выдал он с ухмылкой, которая так и не дошла до глаз. — Очевидно же. Сакуса замер. Просто уставился на него. Никакой ответной ухмылки. Никаких колкостей. Он просто… смотрел. Затем Сакуса один раз кивнул с абсолютно нечитаемым выражением лица. — Ну конечно. И отвернулся. Ацуму наблюдал за тем, как тот натягивает штаны; заметил, как на челюсти Сакусы ходили жевалки — словно он о чём-то напряжённо думал, что-то сдерживал внутри себя. Атмосфера в комнате на секунду стала ощутимо тяжелее. Ацуму снова откинулся на постель, проводя ладонью по лицу. Ему было жарко. Он был растерян. И чувствовал себя немного идиотом. И что хуже всего — его всё ещё штормило. И дело было не в сексе. А в повисшей следом тишине. Потому что, несмотря на весь свой стёб, Ацуму ведь не соврал в главном. Да, не в части про гей-пробуждение.  Хотя именно Сакуса был виновен в том, что ориентация Ацуму превратилась во что-то сложное и лишающее сна, но во всём остальном… В этом желании. В этой близости. В том факте, что прямо сейчас, когда всё его тело ломило, а грудь всё ещё слегка вздымалась, он просто хотел, чтобы Сакуса остался. Но Сакуса начал собирать вещи. Одевался. Как и всегда. А Ацуму просто наблюдал за ним с зажатостью в груди, всё ещё делая вид, будто его это ни капли не задевает. — Хей, — выпалил он прежде, чем Сакуса успел до конца натянуть худи через голову. — А какая у тебя любимая еда? Сакуса замер на полдвижении. Зыркнул на него, прищурив глаза. — …Ты почему сегодня такой фонтан вопросов? Ацуму пожал плечами, его взгляд метнулся к потолку, а затем обратно: — Да хрен знает. Просто поймал себя на мысли, что я… мало что о тебе знаю на самом деле. Ну, типа вообще. Он почесал затылок, внезапно засмущавшись. — Ну в смысле. Мы сокомандники. Мы трахаемся. Но типа… а кроме этого что? Сакуса медленно, размеренно вздохнул. А затем пробормотал: — Маринованные сливы. Ацуму аж подскочил. — Погоди… серьёзно? Сакуса приподнял бровь, явно не ожидая такой бурной реакции. — У меня есть, — быстро добавил Ацуму, уже нащупывая ногами боксеры в ногах кровати.  Сакуса со странным, притихшим выражением лица наблюдал за тем, как Ацуму шлёпает босиком вон из комнаты, а резинка боксеров сидит низко на его бёдрах. Он пошёл за ним на кухню и застал блондина копающимся в холодильнике, после чего тот протянул ему контейнер — заполненный наполовину. — Кита-сан подогнал, — бросил он будничным тоном, даже не заметив, как глаза Сакусы едва заметно сузились при упоминании этого имени. — Пару недель назад. Сакуса секунду гипнотизировал контейнер взглядом. Затем достал одну сливу. — Спасибо. Они стояли на кухне, молча занимаясь едой. В комнате было тихо, но не неловко. Просто… тихо. Спустя какое-то время Сакуса выдохнул и скосил на него взгляд. — А твоя какая? Ацуму моргнул, проглатывая кусочек сливы. — Любимая еда? Сакуса кивнул. Ацуму ухмыльнулся. — Тунец. Сакуса снова кивнул. — Ожидаемо. — Слышь, это ещё какого хрена значит? — Ничего, — с каменным лицом ответил Сакуса. — Просто… ты громкий. Как рыбный рынок. Ацуму фыркнул. — Ну ты и зараза. Сакуса преспокойно откусил ещё кусочек, ни капли не задетый его возмущением. Прошла короткая пауза. — А цвет любимый какой? — спросил Ацуму, и его голос прозвучал уже немного мягче. Сакуса ответил не сразу, а затем обронил: — Тёмно-зелёный. Ацуму слегка улыбнулся. Сакуса приподнял бровь. — Твой? — Жёлтый, — сказал Ацуму. Сакуса доел последний кусочек в неторопливом молчании; его пальцы оставались чистыми, а губы сжались в ровную линию — словно он удерживал внутри себя какие-то слова. Затем, не говоря ни слова, он выпрямился. Поднял свою спортивную сумку, которая с самого начала вечера так и валялась у двери. Ацуму наблюдал за ним молча, но по тому, как поникли его плечи, всё было понятно и без слов. Внутри него словно что-то сдулось. Сакуса прошёл мимо него, но у самого выхода притормозил. И, протянув руку, бесцеремонно схватил Ацуму за лицо, сдавливая его щёки так, что губы блондина вытянулись трубочкой, как у рыбы. — Блять… ненавижу, когда ты так делаешь, — проворчал Ацуму сквозь зажатые щёки; его голос прозвучал глухо и возмущённо. Сакуса ничего не ответил. Просто смотрел на него долгую секунду. А затем наклонился и поцеловал. Медленно. Мягко. Слишком бережно для того, с какой силой его пальцы до этого впивались Ацуму в челюсть. Ацуму не двигался. Сперва даже не отвечал на поцелуй. Но затем, медленно, всё же поддался навстречу. Его губы приоткрылись ровно настолько, насколько нужно. Подбородок чуть приподнялся. Глаза закрылись на какую-то лишнюю долю секунды. Но к тому моменту, как он их открыл, Сакуса уже отстранялся. Уже снова перехватывал ремень сумки. Уже направлялся к выходу. Ацуму так и остался стоять на кухне. Дверь открылась. А затем захлопнулась. Ацуму вздохнул, проводя ладонью по лицу; на языке всё ещё оставался смешанный вкус маринованных слив и Сакусы. Он постоял так, глядя на закрытую дверь со сдавливающим чувством в горле, а затем поплёлся обратно в спальню. *** Вибросигнал телефона Ацуму был едва различим за влажным, шлёпающим звуком сталкивающихся тел. Но Сакуса его услышал. Точнее, почувствовал — слабая вибрация слегка растрясла прикроватную тумбочку.   Ему следовало проигнорировать это. Следовало сосредоточиться на медленных, вжимающих толчках своих бёдер, опускающихся на член Ацуму. На том, как Ацуму задыхался под ним, как его потные ладони скользили вверх и вниз по спине Сакусы, слегка царапая её ногтями, перед тем как опуститься и сжать его ягодицы — сжать так сильно, что аж жгло, достаточно крепко, чтобы оставить синяки, которые Сакуса обнаружит лишь через несколько дней. Но Сакуса всё же повернул голову. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы засечь вспыхнувший экран. Кита-сан: Новое сообщение. Следом по верхней строчке дисплея скользнуло ещё одно уведомление — какой-то яркий, пижонский логотип приложения для знакомств, которого он даже не знал. У Сакусы перевернулось всё в желудке. Не думая, он грубо перехватил лицо Ацуму пальцами, до боли стискивая ему челюсть, и впился в его губы жёстким поцелуем. Сплошное переплетение языков, слюна и стук зубов. Ацуму застонал — громко и отчаянно, его бёдра беспомощно дёрнулись вверх. Он даже не заметил этой внезапной агрессии Сакусы. Не почувствовал исходящего от него дикого напряжения.  Просто продолжал жадно и путано отвечать на поцелуй, дыша прямо в рот Сакусе, ловя каждое движение. Сакуса отстранился ровно настолько, чтобы злобно зыркнуть на него сверху вниз, прежде чем с силой вбиться обратно. Ацуму подавился криком, его руки взметнулись вверх, чтобы мёртвой хваткой вцепиться в талию Сакусы; ногти оставили на его коже багровые полумесяцы. Их грудные клетки плотно прижимались друг к другу, пот делал кожу скользкой, они двигались в один такт… а телефон Ацуму на тумбочке всё продолжал мигать — вне зоны досягаемости рук, но прямо перед глазами. И Сакуса снова скосил взгляд. Сообщение от Киты всё ещё висело там. Бывший одноклассник. Давний друг. Человек, которого Ацуму уважал. Которым восхищался. Сакуса знал Киту. Не то чтобы близко, но достаточно. Достаточно, чтобы понимать: Кита — надёжный. Спокойный. Как раз такой типаж, который, по мнению Ацуму, ему, наверное, и был нужен. И эти другие уведомления. Ещё приложения для знакомств. Словно удар под дых. Горло Сакусы обожгло. Его бёдра заработали резче, втрахивая Ацуму в матрас, сминая под собой так неистово, что кровать скрипела и стонала при каждом движении. Ацуму снова вскрикнул, его лицо густо покраснело; ладони скользнули вверх по бокам Сакусы, цепляясь за рёбра в попытке притянуть его ещё ближе. Он покрывал поцелуями шею Сакусы, ласкал губами линию челюсти, прикусывал чувствительную кожу под ухом. И беспорядочно бормотал что-то между вздохами.  Смазано выговаривал какую-то чушь: — Оми, блять, как же хорошо… ты такой классный… так хорошо, пожалуйста-… Сакуса дёрнулся; предэякулят непроизвольно мазнул по прессу Ацуму, пока сам Киёми тяжело дышал прямо в раковину его уха. Но его глаза то и дело возвращались к этому телефону. К этому грёбаному экрану. А Ацуму — идиот — в этот момент думал лишь о том, каким красивым Сакуса выглядит в таком состоянии.  О том, как он видит, как напрягаются бёдра Сакусы при каждом толчке, как ходят мышцы на его плечах, как по его груди и рукам рассыпаны мелкие тёмные родинки, похожие на созвездия. И Сакуса — тоже идиот — вбивался ещё яростнее, глубже, впечатывая его в матрас так, словно надеялся этим стереть этот чёртов телефон. Стереть каждого грёбаного человека, которого Ацуму всё ещё продолжал искать, несмотря на то, что Сакуса был прямо здесь. — Блять, Оми, — задыхаясь, выдавил Ацуму, и его голос сорвался. — Блять, блять, я сейчас- Сакуса выдал ещё несколько резких, хлёстких толчков бёдрами, выбивая из Ацуму рваный, отчаянный всхлип. И тогда Ацуму кончил. Всё его тело содрогнулось, заходясь в судорогах под Сакусой; член подёргивался, выстреливая липким теплом в рваных, беспомощных толчках. Даже через презерватив Сакуса чувствовал это — тепло и то, как же много его было.  Его всегда это удивляло, каждый раз, когда они трахались: Как сильно Ацуму кончал. Словно он не мог с собой совладать. Словно всё это всегда предназначалось только Сакусе и никому другому. Сакуса наблюдал за тем, как лицо Ацуму заливает мягкий румянец, как приоткрыты его губы, а глаза подёрнулись хмельной, расфокусированной пеленой, пока он проживал оргазм. Красивый, — подумал Сакуса,  наполовину с горечью, наполовину от собственного бессилия. Сам он едва продержался после этого секунду. Особенно когда Ацуму посреди своего оргазма подался бёдрами вверх, выгибаясь навстречу, пытаясь поймать больше трения — пытаясь задеть ту самую точку глубоко внутри Сакусы, от которой у того темнело в глазах. Сакуса сделал последнее мощное движение, поймал эту волну и кончил — тяжело, до боли. Его бёдра задрожали, мышцы на секунду свело спазмом, прежде чем он наконец рухнул вперёд, упираясь в кровать одной подкашивающейся рукой и утыкаясь лбом в плечо Ацуму. Руки Ацуму тут же обвили его — чисто на инстинктах. Словно он даже не до конца понял, что только что произошло.  Словно не осознавал, что всё это время закипало у Сакусы под кожей. Какую-то минуту оба молчали. Только тяжело, хрипло дышали в густом, влажном воздухе спальни Ацуму. Запах пота и секса тяжёлым шлейфом осел на простынях и на их телах. В конце концов Сакуса зашевелился. Он аккуратно соскользнул с Ацуму; оба тихонько, сквозь зубы зашипели от внезапной потери тепла и этой осязаемой связи. Сакусу слегка повело в сторону, он опёрся рукой о стену, чтобы удержать равновесие, и побрёл в ванную за влажным полотенцем. Их дурацкий маленький ритуал.  Прибраться. Обтереться. Притвориться, что всё это ровным счётом ничего не значило. Когда он вернулся, Ацуму всё ещё лежал распластавшись — кожа раскрасневшаяся, член лениво лежал на бедре, а из припухших губ то и дело вырывались тихие, рваные выдохи. Сакуса проигнорировал то, как у него самого болезненно сжался желудок. Он двигался бесшумно: сначала вытерся сам, а затем, не говоря ни слова, опустился коленями на кровать. Ацуму наблюдал за ним, и его дыхание будто застряло где-то в горле. Сакуса уверенными движениями стянул с него презерватив и точным броском отправил его в мусорку. А затем — так мягко, что это вообще не вязалось со всем тем безумием, что они только что устроили, — принялся вытирать Ацуму.  Бережные, неторопливые мазки влажной тканью по животу, бёдрам, внутренней стороне ног. Какая-то извращённая форма заботы после секса, о которой они никогда не договаривались, но в которую каким-то образом скатывались абсолютно каждый раз. Ацуму облизал губы; его веки отяжелели, а грудь всё ещё слегка вздымалась, пока он неотрывно смотрел на брюнета снизу вверх. Это было просто несправедливо — то, каким, блять, аккуратным Сакуса умел быть. Каким, сука, нежным. И было чертовски несправедливо то, насколько сильно Ацуму хотелось, чтобы он остался. В комнате стояла слишком густая тишина. — Хей… — Ацуму сглотнул, и его голос немного сорвался. — Не хочешь остаться на ночь? Сакуса замер на середине движения.  Пару секунд он тупо гипнотизировал взглядом полотенце, а затем поднял голову и посмотрел на Ацуму. Его глаза едва заметно сузились: — Зачем? Ацуму пожал плечами, лениво проведя ладонью по собственному животу: — Да просто. Просто бесит немного, что ты вечно свинчиваешь сразу после. Сакуса сперва ничего не ответил. Резкими, дёргаными движениями швырнул использованное полотенце в корзину для белья.  Его рот превратился в жёсткую тонкую линию. Наконец, после долгой, натянутой паузы он буркнул: — Я лучше сплю на своём месте. Ацуму фыркнул, приподнимаясь на локтях: — Господи, ну ты и старик. Сакуса закатил глаза, резко натягивая боксеры и демонстративно игнорируя то, как Ацуму продолжает его раздевать взглядом. — Не, ну серьёзно, — продолжил Ацуму; его тон балансировал где-то между поддразниванием и неприкрытой обидой. — Мы ж не обязаны вечно тусить у меня. Могли бы как-нибудь к тебе поехать. На этих словах Сакуса застыл, прямо когда натягивал худи. Его шея мгновенно пошла пятнами. Пальцы слегка запутались в плотной ткани. — Нет, — отрезал он. Резко. Слишком уж резко. Ацуму моргнул. А затем издал издевательский смешок, хотя в его голосе проскользнули задетые нотки: — О, то есть приходить ко мне и заграбастывать моё пространство — это тебе норм, а мне твоё заграбастать нельзя? Сакуса шумно выдохнул. Будто попытался протолкнуть воздух сквозь слой густой патоки. — Я не это имел в виду. — А что ты тогда имел в виду? — огрызнулся Ацуму, и в его словах начал закипать гнев. — Потому что звучит это так, будто трахать меня тебе вообще в кайф, но упаси боже, если я узнаю, какого, блять, цвета у тебя шторы. На челюсти Сакусы заходили желваки. В конце концов он процедил сквозь зубы: — Это было бы слишком. — Слишком? — эхом повторил Ацуму, и его голос аж зазвенел от искреннего неверия. — Да, — буркнул Сакуса. — Слишком лично. Эти слова прилетели и ударили куда больнее, чем должны были. Ацуму уставился на него; внутри грудной клетки что-то туго скрутилось перед тем, как он рявкнул: — Ну да. Слишком лично. Не дай бог нам вести себя как нормальные люди, а не просто как пара грёбаных кусков мяса. Сакуса сжал зубы ещё сильнее. Всё летело к чертям. Ситуация стремительно закручивалась в глухое пике. — И вообще, с чего ты взял, что я должен остаться? Зачем тебе так надо, чтобы я обнимал тебя во сне, если ты, очевидно, занят переписками с другими людьми? Ацуму так и застыл. Его рот открылся, но тут же захлопнулся обратно. Сакуса на него не смотрел — он запихивал вещи в спортивную сумку с какой-то яростной, совершенно избыточной силой. Спустя секунду до Ацуму наконец дошло. Губы блондина медленно расплылись в самодовольной, ехидной ухмылке. — О-о-о-о, — протянул он напевным, ядовитым голосом — с той самой ленивой, сучьей интонацией, которая, как он отлично знал, всегда доводила Сакусу до ручки. — Так ты приревновал. — Ничего я не приревновал, — мгновенно, из глухой обороны выплюнул Сакуса. — Ты шарился в моём телефоне. — Нигде я не шарился, — огрызнулся Сакуса. — Он лежал прямо там. И мигал, как грёбаная новогодняя ёлка. — Боже, ну ты и ребенок, — пробормотал Ацуму, свешивая ноги с кровати. — Устроишь мне тут истерику просто из-за того, что я общаюсь с другими людьми? Сакуса резко развернулся, и в его глазах вспыхнуло неподдельное, острое раздражение: — Ты сам говорил, что тебе нужно время. Что тебе нужна снисходительность. Что ты ещё не определился, кто ты вообще такой. Так что уж извини меня, блять, за то, что я предположил, будто ты не выстраиваешь параллельно очередь из следующих партнёров на перепихон. Ацуму передёрнуло, его рот болезненно искривился: — Я до сих пор во всём этом разбираюсь, козёл ты эдакий! — огрызнулся он. — Я просил тебя, сука, проявить ко мне хоть немного понимания, а не проецировать на меня свой идеальный маленький гейский ярлык! Сакуса застыл. Слова повисли в воздухе свистящим свинцовым грузом. И Ацуму понял, что перегнул палку, ещё до того, как лицо Сакусы окончательно превратилось в непроницаемую, глухую маску. — Ты прав, — ровным, безжизненным голосом произнёс Сакуса. — Я перестану проецировать. Он одним резким движением затянул шнурок на сумке и с силой закинул её на плечо. — Найди себе другой манекен для секса, на котором будешь ставить свои эксперименты, — процедил он, обуваясь. — Вокруг полно парней, которым это будет интересно. Может, поищешь таких же запутавшихся идиотов. Которые окажутся для тебя «не слишком геями». Дверь распахнулась от резкого рывка. И когда она с грохотом захлопнулась, Сакуса даже не подумал её придержать. Не стал смягчать удар, несмотря на то, что время близилось к полуночи, и этот грохот, скорее всего, разнёсся по всему жилому комплексу. Ацуму так и остался сидеть на кровати — абсолютно голый. Всё ещё не до конца веря в случившееся, он тупо моргал — словно если моргнуть посильнее, можно будет отмотать последние две минуты назад и поймать эти слова губами прежде, чем они располосуют их обоих в кровь. Он уронил голову в ладони с тяжёлым, глухим стоном. Твою ж мать. *** Победа была уверенной. Три сета подряд. Чистая игра. Пара блоков, которыми Ацуму искренне гордился, и финальная партия, после которой руки горели, икры сводило, а мокрая футболка намертво липла к спине. Адреналин всё ещё слабо вибрировал в груди, когда он убегал с площадки — давая пятюню Бокуто, хлопая Хинату по заднице и перехватывая полотенце у кого-то из персонала по пути в подтрибунку. Сердце колотилось о рёбра, как бешеный барабан. Но едва закончились официальные послематчевые формальности, пришло время для общения с фанатами. Часть работы, часть шоу. Ацуму был не против. Он умел это делать. Знал, как правильно нацепить улыбку, подписать волейбольный мяч или приобнять кого-то за плечо для совместного кадра. Он умел надевать на себя обаяние, как куртку. И носить его до тех пор, пока оно не начинало казаться второй кожей. Снаружи, в огороженной фан-зоне, уже яблоку негде было упасть. В основном болельщики, по большей части девчонки, и пара-тройка совсем мелких ребятишек, устроившихся на плечах у родителей и размахивающих бумажными веерами, где имя Ацуму было выведено блестящей хираганой. Он начал с самых маленьких — всегда предпочитал сначала уделить время им, будущему волейбола. Присаживался на корточки для фото, ерошил им волосы и притворно отлетал назад, когда какой-нибудь жутко стеснительный шестилетний шкет пищал: «Вперёд, Шакалы!», а потом испуганно прятался за мамину юбку. Он расписывался на плакатах. Накинул полотенце на плечи какому-то пацану, словно медаль. Делал снимок за снимком, выкидывая пальцами знак «мир» и наклоняя голову пониже, чтобы невысокие фанаты помещались в кадр. А потом настала очередь девчонок. Не той безумной, визжащей толпы — хотя Ацуму и таких повидал на своём веку немало, — а скоординированных маленьких стаек. Блеск на губах переливается, курточки укороченные, у кого-то юбки с гольфами выше колена, а к сумочкам приколоты значки с символикой команды. Они хихикали. Шептались. Одна набралась смелости, шагнула вперёд и попросила сфотографироваться. Потом вторая. Потом третья. Он улыбался напропалую. Обнимал за плечи, вежливо благодарил, слегка поддразнивал. Сказал одной, что у неё потрясающий вкус, раз её любимчик — именно он. Подмигнул другой, которая спросила, всегда ли он такой душка. Он как раз дописывал автограф на сине-белом волейбольном мяче, и серебряный маркер плавно скользил по кожаным панелям, когда стоявшая слева девушка, слегка развернув телефон для трансляции в соцсети, кокетливо и шутливо спросила: — Мия-сан, а какие девушки в вашем вкусе? Классический, лёгкий вопрос. Подача, которую проще некуда отбить. Ацуму едва заметно ухмыльнулся, увлечённый изгибом маркера в руке, и ляпнул не думая, даже не особо вслушиваясь в собственные слова: — Да хрен знает, — рассмеялся он, аккуратно подбрасывая мяч обратно девушке. — Наверное, симпатичные девчонки, которые умеют посмеяться и смогут за мной поспеть. Девчонки дружно запищали, а Ацуму двинулся дальше. Продолжал расписываться. Продолжал улыбаться. Сделал ещё десяток фоток перед тем, как его наконец увели обратно за двери комплекса. И только поздней ночью — после дороги назад, после того как спортивные сумки были брошены у порога, а пар от душа окончательно сошёл с кожи, — он это увидел. Всё началось с одного сообщения в директе. Потом прилетело ещё три. Потом десять. А следом Бокуто скинул ему ссылку с припиской капсом: «НУ ТЫ И СЕРДЦЕЕД».  Он кликнул по ссылке. И вот оно. Ацуму Мия: «Я не могу представить себя рядом с кем-то, кроме симпатичной девчонки, которая умеет посмеяться и сможет за мной поспеть». Его лицо было везде. Скрины с матча. Фотка, где он смеётся с полотенцем на шее. Рекламный снимок с прошлогодней кампании Nike — без футболки, с рельефным прессом и фирменным самоуверенным выражением лица. Очередной заголовок: «Самый завидный холостяк волейбола растопил сердца фанаток признанием об идеальной девушке» И ещё один: «Милый, спортивный и свободный — Ацуму Мия раскрыл свой идеальный типаж (сорян, девчонки, которые не умеют бегать быстро!)» В отметках творился сущий ад. Фанатки ретвитили ролик с кучей сердечек и откровенно пускали слюни.  Несколько аккаунтов k-pop идолов подхватили тему и наклепали фан-видео под музыку. Короче, поднялся именно тот тип шумихи, от которого его пиар-менеджер, скорее всего, сейчас прыгал до потолка. Ацуму уставился в экран. Перечитал один раз. Потом второй. А затем перевернул телефон дисплеем вниз и швырнул на кухонный стол. Ведь это именно тот ответ, которого от него ждали, верно? Тот, который звучит правильно. Который легко продать. Безопасный. Из-за которого никто не поднимет скандал. Ответ, который позволит ему улыбнуться, пойти дальше и ни о чём особо не задумываться. Почему они не могли спросить про матч? Про его пасы Хинате? Про то, как «Шакалы» разнесли соперника во втором сете за счёт идеальной сыгранности? Какого, блять, хрена всё всегда должно сводиться к девчонкам? Он откинул голову на спинку стула. Он-то думал, что это безобидная херня — просто тупая фразочка, брошенная на автопилоте. Сакуса наткнулся на это позже — когда открыл Твиттер и увидел лицо Ацуму сразу в трёх актуальных трендах. Когда кликнул на видео и услышал, как эти слова — «не могу представить себя рядом с кем-то, кроме симпатичной девчонки» — слетают с губ Ацуму. И было плевать, что ответ был брошен походя. Плевать, что это была шутка. Плевать, что Сакусе следовало бы включить мозги и понять контекст. Потому что это всё равно было, блять, больно. Он смотрел на экран ещё очень долго после того, как видео закончилось.  Достаточно долго, чтобы увидеть, как взрываются ветки комментариев. То, как фанаты исходили визгом в репликах о том, какой Ацуму идеальный. Какой потрясающий. И какой, очевидно, гетеросексуальный. Это не должно было иметь значения. Но всё равно жгло. Жгло, потому что они только что пережили ту ссору — уродливую и так и не разрешённую. Ацуму, обвиняющий Сакусу в том, что тот проецирует на него свои ярлыки. Что торопит его. Ацуму, умоляющий Сакусу остаться на ночь, и Сакуса, запаниковавший, как грёбаный трус. И они до сих пор об этом не поговорили.  Просто делали вид, что всё нормально, ради блага команды. И что самое паршивое? На площадке они играли идеально. Даже лучше, чем идеально. Было до безумия странно, насколько слаженно они по-прежнему сыгрывались. Идеальные пасы. Идеальные скидки. Идеальное чтение чужого тела с полувзгляда, будто между ними вообще ничего не произошло. Но за пределами площадки? Сакуса чувствовал себя полным идиотом. Потому что вот он, Ацуму — улыбается, позирует с девчонками, рассуждает о том, какая девушка ему нужна. И это после недель, проведённых в постели с Сакусой. Он ведь знал, на что шёл. Знал, что он просто эксперимент. Знал, что всё это должно быть без обязательств. Но от этого было не менее хреново. А что в это время чувствовал Ацуму? Ацуму чувствовал себя отвергнутым. Отвергнутым тем самым человеком, о котором он думал, листая ленту телефона в темноте. Тем, с кем ему хотелось ловить одну волну не только на площадке. Но и в жизни. Тем, кому хотелось написать, когда случалось что-то хорошее. Тем, кого хотелось держать рядом — пусть даже сам Ацуму был слишком труслив, чтобы признать это вслух. Но стоило им сойти с паркета, как между ними разверзался огромный, непреодолимый кратер. *** В конференц-зале пахло кофе и новой кожей. Ацуму сполз в кресле ещё ниже, закатав рукава худи до предплечий и упершись пятками кроссовок в ножки стола. Он торчал здесь уже почти два часа. Они обсуждали логистику, календарь пиар-кампаний, всякую хренотень вроде «соответствия ценностям бренда» и «вовлечённости аудитории». — Кстати, — подала голос его пиар-менеджер, постукивая стилусом по краю планшета. — Тот твой комментарий про «симпатичную девчонку, которая умеет посмеяться»? Просто золотая жила. Ацуму непонимающе моргнул. Она ухмыльнулась. — Продажи джерси с твоим номером подскочили где-то на пятнадцать процентов после того ролика. Походу, толпа девчонок ломанулась скупать мерч, пока тебя окончательно не прибрали к рукам. Она преподнесла это как шутку. Легко. С поддразниванием. Ацуму лишь выдавил из себя подобие смешка, откинув голову на спинку кресла и уставившись в потолок — словно надеялся, что сможет просто взять и испариться из этого разговора. Пауза затянулась. Он молчал слишком долго. Улыбка пиарщицы слегка угасла. Она пару раз крутанула стилус в пальцах. Затем уже мягче спросила: — Ты как вообще? Нормально? Ацуму пожал плечами. Слегка завозился в кресле. — Да мне просто… как-то похер на все эти темы с отношениями, понимаешь? Он сам немного удивился тому, что озвучил это вслух. Но это было правдой. Ему было абсолютно насрать на имидж, на чужие фантазии, на ту версию него, которую лепили на плакаты, крутили в ТикТоках и продвигали в трендах. Его волновала игра. Волновало то, как стать лучше. То, чтобы в один прекрасный день примерить ту самую красно-белую форму — уже по-настоящему. С надписью «Япония» на груди, Олимпиада, пьедестал, вот это всё. И всё. Это было единственным, что имело, блять, значение. Пиар-менеджер понимающе кивнула. Не стала давить. — Я знаю. И сказала это не ради вежливости, не чтобы отмахнуться. Было видно, что она действительно так считает. Тишина продержалась ещё секунду. А затем Ацуму выпалил — почти не соображая, что делает. — А это… сильно бы мне поднасрало? Если бы у меня появились отношения или типа того. Пиарщица наклонила голову набок. — Смотря какие, — честно ответила она. Ацуму сглотнул. Опустил взгляд на рукава худи, ковыряя торчащую нитку. Она продолжила ровным, уверенным голосом: — Если ты найдёшь себе какую-нибудь безбашенную международную модель, которая обожает скандалы, тусовки на яхтах и шантаж — тогда, наверное, да. Могут начаться проблемы. Она слабо улыбнулась. — Но если это будет кто-то нормальный? Кто-то, кто не станет хайпиться на тебе в сети? Всё будет путём. Большинство людей уважают личную жизнь спортсменов. Особенно когда те побеждают. Ацуму кивнул. Выдавил из себя ещё один короткий смешок. Потому что она не озвучивала то, о чём ему на самом деле хотелось спросить. А если это парень? Что, если скандал разразится не из-за того, какая «она», а из-за того, что никакой «её» там нет и в помине? Но Ацуму промолчал. Слова просто… застряли. Спутались в тугой комок где-то между рёбрами, горлом и сердцем. Так что он не стал ничего говорить. Подписал последние контракты. Кивнул там, где требовалось. Улыбнулся, когда пиар-команда заявила, что он «просто в ударе». Но всё это время — вплоть до последних минут встречи, пока ехал вниз в лифте, пока шёл по паркингу — он думал о Сакусе. О том, что тот так ничего и не написал. И не проронил ни слова за пределами площадки. Конечно, на людях они вели себя как ни в чём не бывало. Тренировались чётко. Отрабатывали элементы чётко. Ездили на выезды чётко. Сидели рядом в аэропорту — каждый в своих наушниках, лишь изредка и абсолютно случайно соприкасаясь ногами. Но где-то глубоко внутри всё шло прахом. Ацуму это ненавидел. Ненавидел то, что каждый раз, когда он открывал их диалог, последним сообщением по-прежнему висело его собственное.  Какая-то тупая картинка, отправленная неделю назад. Прочитано и оставлено без ответа. Ненавидел то, как Сакуса во время таймаутов всё так же протягивал ему бутылки с водой, но принципиально не смотрел при этом в глаза. Ненавидел, что именно он должен был гонять всё это в голове, хотеть всё исправить, хотеть… хоть чего-то. Почему Сакуса не мог хоть раз сказать что-то первым? Он же у нас тут ходячий эмоциональный запор, в конце концов. (При этом Ацуму даже не утруждал себя мыслью о том, что сам он, возможно, ничем не лучше.) К тому моменту, как Ацуму в тот вечер добрался до дома, у него было дикое искушение просто запустить телефоном в стену через всю комнату. Вместо этого он плашмя рухнул на кровать и тупо уставился в потолок — до тех пор, пока глаза не зажгло от напряжения. И ну да. Все его мысли были только о Сакусе. *** Всё началось с Бокуто. Потому что, блять, ну конечно же с него. В одну минуту они заканчивали лёгкую разминку после медосмотра, а в следующую Бокуто уже практически висел на плече Ацуму, умоляя его — громко и отчаянно. — Ну погнали, Цуму! Погнали в «Онигири Мия»! Я жрать хочу — умираю! Ацуму потёр полотенцем заднюю часть шеи, одарив Бокуто скептическим взглядом. — Ты ж только что поел. — То была не настоящая еда! Хинату рядом с ними аж подбрасывало на носках, он активно закивал. — Да ладно тебе, Цуму-сан. Твой брат всегда подгоняет нам побольше добавки, когда ты с нами! — Я не голоден, — буркнул Сакуса, уже забирая в сторону раздевалки. Бокуто даже ухом не повёл. Просто протянул руку, загрёб за плечо Сакусу мощным захватом и силой приволок обратно к компании, словно тот вообще ничего не весил. Взгляд Сакусы в этот момент мог бы плавить бетон. Бокуто либо не заметил, либо ему было откровенно насрать. Ацуму секунду колебался. Подумывал слиться, придумать какую-нибудь отмазку, сказать, что у него куча дел. Но тут Хината уставился на него своими огромными, полными надежды глазами, а Бокуто сжал плечо так крепко, что стало почти больно, и Ацуму побеждённо вздохнул. — Ладно. Победный вопль, который издал Бокуто, эхом раскатился по всему коридору. Сакуса прошипел сквозь зубы что-то крайне злобное, но всё равно поплёлся следом. Всю дорогу до заведения сердце Ацуму колотилось — быстро и по-идиотски. Они без проблем нашли свободный столик и втиснулись туда, даже не глядя на меню. Осаму тут же засёк их из-за стойки и демонстративно закатил глаза. Ему даже не нужно было спрашивать, что они будут. Он просто махнул на них рукой и с мученическим вздохом скрылся на кухне. Ацуму с Бокуто устроились на одной стороне диванчика, Хината с Сакусой — на другой. Получилось так, что Ацуму и Сакуса сидели прямо друг напротив друга, и их колени под столом то и дело сталкивались. Это было не нарочно. Но каждый раз, когда голень Ацуму задевала ногу Сакусы, тот вздрагивал, словно его шибало током — резко, натянуто, и начинал сверлить ламинированное меню таким взглядом, будто оно нанесло ему личное оскорбление. Ацуму со своей стороны лишь бормотал сквозь зубы дежурное «извини» и отодвигался на сантиметр в сторону. А через пару минут, сам того не замечая, придвигался обратно. Напряжение между ними искрило на низких частотах. Тихое, тяжёлое, с острыми краями. Ни один из них не задерживал взгляд на другом слишком долго. Ни один не решался поднять тему. Официант без лишних слов принёс четыре порции мисо-супа. Сакуса обхватил пиалу ладонями и затих, предоставив Бокуто и Хинате тащить на себе весь разговор — те вовсю обсуждали новую технику прыжка, какой-то дебильный тренд из ТикТока, на котором повернулся Бокуто, и видос, который Хината хотел записать чуть позже. Ацуму наблюдал за ними, изредка посмеиваясь, но в основном молчал. И то и дело бросал взгляды на противоположную сторону стола. Когда Осаму наконец притащил их заказ, он не стал терять времени даром: — Ну и как оно? — буднично, слишком уж буднично протянул он. — Каково это — быть главным маленьким сердцеедом японского волейбола? Ацуму замер с занесённой палочкой: — Отвали. Хината и Бокуто тут же просияли, как новогодние ёлки. — О-о-о-о, да-а-а! — заголосил Хината, хохоча и хлопая ладонью по столу. — Я видел это! Это вообще все видели! — «Симпатичная девчонка, которая сможет за мной поспеть» — ну ты и неженка еще та! — добавил Бокуто, практически завывая от восторга. — Да никакой я не… — начал было Ацуму, густо краснея. Осаму наклонился ближе, его ухмылка стала ещё более ехидной: — Что дальше, Цуму? Начнёшь автографы на лифчиках после матчей оставлять? Ацуму застонал, натягивая капюшон худи по самые уши, словно это могло защитить его от позора: — Да заткнётесь вы все нахер или нет? — Да ладно тебе, — прошамкал Бокуто с набитым ртом. — Это же мило было! — Я сейчас умру, — пробормотал Ацуму, драматично сползая под стол. — Королева драмы, — привычно отбил Осаму. Ацуму пихнул локтем сидящего рядом Бокуто: — Двигай задницу. Мне отлить надо. Осаму расхохотался, пока Ацуму выкарабкивался из кабинки и направлялся в сторону туалетов, на ходу показывая средний палец через плечо. Стоило Ацуму скрыться из виду, как Хината перегнулся через стол и заговорщически прошептал: — Ладно, но если серьёзно… когда он вообще в последний раз с девушкой хотя бы разговаривал? Бокуто тут же покатился со смеху, хлопая ладонью по столешнице: — Во-во! Я его вообще ни с кем не видел уже несколько месяцев! — Да он полный ноль, — без обиняков выдал Осаму. — Пиарщики, конечно, молодцы, слепили из него мистера Соблазнителя, но вне камер? Этот придурок не смог бы склеить девушку, даже если бы от этого зависела его жизнь. — Серьёзно?! — ахнул Бокуто. — Большинство его «свиданий», о которых вы могли слышать? Это либо я ему устраивал, либо мелкая матушка. А все его интрижки? Сунарин буквально впихивал в него девчонок, когда они ходили куда-нибудь выпить, — подытожил Осаму. — А я думал, он встречался с той темноволосой? — вспомнил Хината. — Это быстро заглохло, — буднично бросил Осаму, закидывая тряпку на плечо. — Она быстро просекла, что без волейбольной площадки под ногами он абсолютно бесполезен. Сакуса сидел тихо, фиксируя каждое слово. Спустя минуту он подал голос — ровно, будто его это не особо и задевало: — То есть у него никогда ни с кем не было ничего серьёзного? Осаму покосился на него и пожал плечами: — Не-а. Во всяком случае, я такого не помню. — А девушки? — спросил Сакуса так же непринуждённо, искусно вплетая вопрос в общий смех. — Ему хоть кто-то из них… вообще нравился? — Ну, нравились, наверное, на какое-то время. Но не настолько, чтобы удерживать их рядом, — ответил Осаму. Бокуто фыркнул: — М-да, Цуму-Цуму реально в этом плох! Сакуса едва заметно постучал большим пальцем по краю своего стакана с водой. Почти бесшумно. И именно в этот момент он поймал это — мимолётный сдвиг.  Едва заметное движение на лице Осаму: желваки на челюсти слегка дёрнулся, а возле глаза пробежала тень. Едва различимо, но очень чётко, если знать, куда смотреть. Включение защитного режима. Осаму улыбался — легко, расслабленно, будто всё было в полном порядке. Но когда он заговорил, в его голосе прорезались совсем другие нотки: — А тебе-то что за интерес, Сакуса? Хината и Бокуто ничего не заметили. Они были слишком увлечены попытками разгадать, как именно Ацуму удалось надурить весь мир и заставить всех поверить в его пикаперские способности. Но Сакуса — Сакуса всё понял. Он едва заметно выпрямился в своём углу. Пожал плечами — спокойно, контролируя каждое движение. На языке уже крутилась готовая ложь: — Просто любопытно, — обронил он. Осаму неопределённо хмыкнул, явно не купившись на этот ответ. Спустя секунду вернулся Ацуму и на ходу отвесил Осаму лёгкий подзатыльник, забираясь обратно в кабинку: — Иди уже работай, старик, — проворчал он, усаживаясь на место. Осаму фыркнул: — Заказ за счёт  заведения, мистер Сердцеед. Ацуму показал ему фак, но уже улыбался, легко включаясь в разговор с Бокуто и Хинатой, будто ничего и не произошло.  Будто он не чувствовал, как на нём виснет тяжёлый, пристальный взгляд Сакусы. Не замечал, как Сакуса отводил глаза в сторону каждый раз, когда Ацуму слишком резко вскидывал голову, чтобы посмотреть на него в ответ. А может, всё он замечал. Просто понятия не имел, что с этим делать. *** Прогулка до дома Ацуму заняла совсем немного времени. Они шли свободной группой: Бокуто и Хината скакали впереди, споря о том, у кого лучше рефлексы, а Сакуса и Ацуму тащились позади. Не то чтобы совсем плечом к плечу, но достаточно близко, чтобы улавливать шарканье кроссовок друг друга по тротуару. Ночь была прохладной. Свежей. Горизонт Осаки мягко подмигивал огнями высоток на фоне тёмного неба. И — редкая удача — завтра никакого матча. Никаких тренировок. Никакой прессы. Целых три дня выходных. Настоящая роскошь. В основном об этом все и трепались. Хината накидывал планы насчёт поездки в Токио, Бокуто громко предлагал пойти куда-нибудь в ночной поход с палатками, хотя никто его особо всерьёз не воспринимал. Ацуму засунул руки глубоко в карманы худи, слушая их краем уха. Наполовину здесь, наполовину где-то далеко. А потом… Он набрался смелости. Смелости, пожалуй, излишней, учитывая то, как зажато Сакуса прятал руки в куртке, ссутулив плечи так, словно мечтал оказаться где угодно, только не рядом с Ацуму. И всё же он спросил: — Ты чем на выходных займёшься? Сакуса даже головы в его сторону не повернул. Продолжал идти, уставившись строго перед собой. — Родители хотят, чтобы я приехал, — сухо бросил он. Ацуму кивнул. Прикусил изнутри щеку. После этого повисла такая долгая тишина, что Ацуму почувствовал себя полным идиотом. Пришлось заполнять пустоту. — А я, походу, к маме заскочу, — сказал он, потирая затылок. Сакуса в ответ лишь едва заметно качнул головой. Один короткий кивок. Мол, принял к сведению. Разговор снова заглох. Над головами глухо гудели уличные фонари. Порыв ветра пронёс какой-то клочок бумаги по дороге прямо перед ними. Наконец, у следующего пешеходного перехода Сакуса переступил с ноги на ногу. Он вытащил одну руку из кармана ровно настолько, чтобы скованным жестом указать на автобусную остановку впереди. — Я устал, — негромко произнёс он. — Поеду домой. Бокуто тут же крутанулся на пятках, едва не растянувшись на бордюре: — Ну неееет! Мы же собирались в карты перекинуться! — Ага! — подхватил Хината. — У нас же с утра нет тренировки! Сакуса упрямо качнул головой. Отрезал: — В другой раз. — Вежливая ложь, которую все со сокомандниками считали мгновенно.  Он лениво приподнял руку в полуприветствии, уже разворачиваясь к подъехавшему автобусу. Ацуму не двинулся с места. Просто смотрел Сакусе в спину, пока тот поднимался на подножку. Двери за ним с шипением захлопнулись. Ацуму медленно выдохнул. Вжал руки ещё глубже в карманы. Ну разумеется, тот не хотел с ними тусоваться. С чего бы ему хотеть? Тяжёлая ладонь Бокуто опустилась на плечо Ацуму, едва не заставив его споткнуться. — Погнали! — проорал Бокуто, увлекая его за собой. — Пиво и карты у тебя, забыл, что ли?! Ацуму выдавил вялый смешок. Позволил им перетащить себя через дорогу и повести дальше, к его дому. Вот только мыслями он так и остался стоять там, на автобусной остановке.