denial is a river in egypt, atsumu [ Ты просто отрицаешь очевидное, Ацуму]

После пары лишних партий в карты — и пары лишних банок пива — Хината отключился первым. Он уже вовсю похрапывал, когда Бокуто вытащил один из запасных футонов Ацуму и бросил его на пол в гостиной. Они засиделись подольше — только он и Бокуто, — болтая о всякой ерунде: о старшей школе, о своих первых турнирах, о старых матчах, которые они должны были выиграть, и о тех, за которые до сих пор обидно. В конце концов Бокуто поднялся со кряхтением. — Пойду совершу набег на твой холодильник. — Угощайся, — отозвался Ацуму. Бокуто ушёл, шурша чем-то на кухне так, будто жил здесь. Ацуму остался полулежать, откинувшись на диванные подушки, задрав голову и глядя на потолочный вентилятор, который лениво крутился над головой. Это было глупо. Но, может, дело было в пиве, или в одиночестве, или просто в том, что рядом с Бокуто всё всегда казалось проще, чем на самом деле. Так или иначе, прежде чем успел себя остановить, Ацуму выпалил: — Слушай, а тебе когда-нибудь... типа... нравились парни? На мгновение повисла тишина, а затем из кухни снова высунулся Бокуто с бананом в руке. — Ага, — небрежно бросил Бокуто. — Мне куча парней нравилась. Он начал перечислять, загибая пальцы. — Ты, Хината, Куроо, Цукки… — Стой, стой, стой! — заикаясь, перебил Ацуму, резко выпрямляясь. — Я не в этом смысле. Бокуто захлопал глазами, пережёвывая банан. — А в каком тогда? Ацуму заерзал. Потёр сзади шею. Затем, отчаянно нуждаясь в том, чтобы хоть куда-то деть руки, он тоже поднялся с дивана и поплёлся на кухню — притворяясь, будто копается в холодильнике, лишь бы скрыть, как сильно он сгорает со стыда. — Ну, типа... — приглушённо донеслось из-за дверцы, — знаешь. Хотелось... встречаться с ними. Повисла короткая пауза. А затем: — О! Как с Акааши! Ацуму так сильно приложился головой о полку холодильника, что чуть не перевернул банку с маринованными огурцами. — Бля-я-я... — простонал он, потирая затылок. Бокуто лишь рассмеялся, облокотившись на кухонную тумбу и никуда не торопясь доедая свой банан. Ацуму выглянул на него из-за дверцы холодильника. — Ты ответил на это... как-то слишком легко. Бокуто пожал плечами, снимая кожуру с хвостика банана: — Потому что Акааши — это тот самый человек, к кому я такое чувствовал. Они с секунду смотрели друг на друга. У Ацуму голова пошла кругом. — Ты... но ты же... — запнулся он. — Ты же говорил про девчонок. Про сиськи. Про задницы. Про всё это дерьмо… — Ну да. Разве не все парни об этом говорят? Ацуму открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Бокуто оттолкнулся от тумбы и выбросил банановую кожуру в мусорное ведро. — Это же не значит, что женщины мне больше не нравятся. Но Акааши — это... Акааши. Это другое. Ацуму так и остался стоять с приоткрытым ртом, глядя на Бокуто так, словно тот говорил на языке, который Ацуму едва понимал. — И вообще, — добавил Бокуто совершенно обыденным тоном, — это не значит, что я должен выбирать какую-то одну сторону. Мне нравится тот, кто мне нравится. Ацуму тяжело сглотнул, на секунду прижавшись лбом к прохладной дверце холодильника. Боже, у Бокуто это получалось слишком хорошо. Слишком непринуждённо.  Слишком... без капли страданий по этому поводу. В конце концов Ацуму неловко почесал затылок. — То есть, типа... вы с Акааши... ну? — он осёкся, сделав неопределенный жест рукой. Бокуто пожал плечами. — Ну да, ага! — И с каких пор? — Да... всегда, вообще-то. То сходились, то расходились. Просто это как бы само собой разумелось. Всегда так было. Ацуму вытаращил глаза. — И ты ни разу об этом не обмолвился? Бокуто снова пожал плечами. — Ты никогда не спрашивал. Бокуто устроился на втором футоне, поправляя подушку под головой. — Акааши для меня в первую очередь лучший друг. Всегда им был. Кричу я об этом на каждом углу или нет... он-то знает. — А твоя семья? — спросил Ацуму минуту спустя. — Они знают? Бокуто кивнул: — Ага. Но это не то, о чём я обязан трубить на весь мир, если мне этого не хочется.  Ацуму уставился на него. Затем, прежде чем он успел сказать что-то ещё, Бокуто зевнул, потянувшись так, что пальцы ног вытянулись в струнку, а в спине что-то хрустнуло. И после этого, как ни в чём не бывало, выдал: — А чего ты вообще спрашиваешь? У тебя самого появился парень, который тебе нравится? Ацуму чуть не подавился собственным языком. — Нет, — выпалил он слишком быстро. — Нет-нет. Просто... любопытно стало. Бокуто одарил его долгим, внимательным взглядом, который ясно говорил, что он ни капли не поверил. Но давить не стал. Вместо этого он просто усмехнулся, плюхнулся обратно на футон и лениво закинул руку на глаза. — Спокойной ночи, Цум-Цум. Спасибо, что пустил перекантоваться. Ацуму пробормотал в ответ: — Ага. Спокойной. Затем он поплёлся в свою спальню.  Скинул спортивки, натянул чистые боксеры и рухнул лицом в матрас. Он просто лежал, уставившись в потолок, а слова Бокуто прокручивались в голове снова, снова и снова. Вся эта ситуация... выбивала его из колеи. Потому что Бокуто кучу раз шутил про девчонок. И до сих пор шутит. Но, если Ацуму как следует задумывался, с тех пор как Бокуто пришёл в MSBY, он ни разу ни с кем не встречался. Не приводил девушек. Не хвастался свиданиями. Вообще ничего такого не упоминал. Только Акааши. Всегда, всегда Акааши. Акааши то, Акааши сё. Мы с Акааши ели там. Мы с Акааши делали это вместе. И внезапно Ацуму почувствовал себя тупицей. Таким тупым, что захотелось самому себе врезать. В конце концов, со вздохом, Ацуму перевернулся и взял с прикроватной тумбочки телефон. Первым делом он открыл страницу Акааши. Стал листать. Ну да — фоток с Бокуто там хватало.  Полно. Вот они стоят рядом в каком-то спортзале, вот общее фото с Куроо и остальными из старшей школы, вот случайный живой кадр, где Бокуто закинул руку Акааши на плечи так, словно это самая естественная вещь в мире. Но... ничего откровенного. Ничего, что кричало бы о чём-то большем, чем просто дружба. Лишь тихие моменты, спрятанные где-то между строк. У Ацуму слегка защемило в груди. Он вышел со страницы. Затем он принялся за сталкинг других профилей — Хинаты, Кагеямы, Хошиуми — наполовину бездумно, наполовину в отчаянии, будто надеялся найти какую-то секретную инструкцию между постами о победах в матчах и дурацкими видео с тренировок. В итоге он оказался на профиле Ушиджимы. На эту страницу он залип дольше, чем собирался. Потому что — ну да — именно про этого парня Сакуса признался (пусть и с крайней неохотой), что тот стал его «гей-пробуждением». И как выглядела страница Ушиджимы? Волейбол. Волейбол. Ещё больше волейбола. Изредка — фото из какой-нибудь шоколадной лавки в Париже, обычно с отметкой рыжего парня, которого Ацуму смутно помнил по старшей школе — Тендо или как-то так. Всегда лаконичные подписи. Всегда всё просто. Никаких селфи с парнями в постели.  Никаких пьяных улыбок щека к щеке.  Никаких радужных флагов. Никаких знаков. Никаких ярлыков. Никаких намеков. Ацуму тяжело выдохнул через нос и уронил телефон себе на грудь. Что, блять, он вообще пытался найти? Какое-то одобрение? Какое-то доказательство? Какую-то неоновую вывеску, кричащую: «Всё нормально. Смотри. Другие тоже так делают»? Он сам не знал. Знало только сердце, которое слегка поднывало в груди. Спустя минуту он снова разблокировал телефон. Большой палец завис над экраном. Он открыл переписку с Сакусой. С момента их ссоры — по-прежнему ничего. Маленькая плашка «Прочитано» просто мозолила глаза. Будто издевалась. Ацуму уставился на неё. Набрал текст. Удалил. Набрал что-то другое. Тоже удалил. В горле встал ком. Пальцы казались слишком тяжёлыми. Он мог бы написать первым. Мог бы. Мог бы просто ещё раз извиниться. Мог бы просто сказать, что скучает по нему. Мог бы просто- Нет. Он швырнул телефон на кровать — сильнее, чем собирался — и закрыл лицо обеими руками. Вместо этого... он открыл новый чат. С Китой. В груди сжалось ещё сильнее, на этот раз от подступающего чувства вины, но он заставил пальцы двигаться. [Ацуму] Прости, что поздно. Планирую взять перерыв на пару дней, съездить к маме. Хотел узнать, будешь ли ты у себя. С удовольствием заглянул бы в гости, если ты свободен. Он поглядел на сообщение ещё секунду. И нажал «Отправить», пока не струсил. Кита не ответит до самого утра. Ацуму это знал. Знал, что тот, как заправский жаворонок, наверняка уже давно уютно спал в своей постели. Ацуму позволил телефону выскользнуть из пальцев на матрас. Затем перевернулся на бок и долго-долго смотрел на пустую стену. А в конце концов — просто потому, что больше ничего не оставалось, — закрыл глаза и заставил себя уснуть. *** Поездка на поезде из Осаки была недолгой. Большую часть пути Ацуму просидел, прижавшись лбом к окну и низко натянув капюшон. В ушах были наушники; он лениво наблюдал, как городские пейзажи расплываются, сменяясь полями и островками старых домов с крышами, припорошенными ранней весенней пыльцой. Дом выглядел точно так же. Тихий.  Настолько неизменный, что у Ацуму в груди впервые за последние несколько месяцев что-то наконец отпустило. У дверей матери он появился в спортивках, с небрежно собранной сумкой через плечо и ещё влажными волосами после быстрого утреннего душа, который он принял сразу, как ушли Хината и Бокуто. Она открыла дверь ещё до того, как он успел постучать. Вытирая руки о передник, мама улыбнулась так широко, что всё её лицо так и просияло. — Сыночек мой, — расплылась она в улыбке. Ацуму мягко буркнул: «Ма, ну ладно тебе», но всё равно позволил ей притянуть себя для объятий. Он сбросил обувь. Задержался у небольшого алтаря в прихожей — того самого, что был посвящен их бабушке, — и почтительно склонил голову. Когда он выпрямился, то застал маму на кухне: она возилась с только что заваренным чайником. Ацуму подошёл, поцеловал её в щеку и тихонько выдохнул. В доме пахло всё так же. Немного цитрусами, немного жареным рисом и немного травами, которые она выращивала на подоконнике. Уютно. Он помог ей по хозяйству — ничего особенного. Достал коробку с верхней полки в кладовой. Починил расшатавшуюся петлю на сетчатой двери, которую сам же и сломал, когда ему было двенадцать. Переставил тяжелый горшок с цветком — мама божилась, что собиралась сделать это сама, но только расплылась в улыбке, когда он её опередил. Но в основном он просто бездельничал. Растянувшись на старом диване, дремал под тяжестью лоскутного одеяла, которое хранило запах родного дома. Позволял себе то засыпать, то просыпаться под тихое бормотание телевизора и щебет птиц за окном. Так спокойно он не чувствовал себя уже несколько недель. А может, и месяцев. Позже, за чаем, мама спросила про волейбол — как дела у команды, как продвигаются дела с новой атакой Хинаты. Он рассказал ей про тренировки. Про вечный шум от Бокуто. О том, что, да, они с Сакусой по-прежнему сыграны как никто другой, даже если- Он не стал заканчивать мысль. Она слушала всё это, кивая с гордой улыбкой. Точно так же, как кивала, когда его взяли в стартовый состав Инаризаки.  Точно так же, как когда он подписал контракт с MSBY. Поговорили и об Осаму. Ну да, ресторан отнимал у него кучу времени, но он обещал скоро приехать её навестить. Ацуму пожаловался, что Осаму иногда заставляет его платить за еду, и поклялся, что это чистый грабёж. Всё было легко. По-домашнему. А потом — потому что она была матерью, и у неё в крови было свойство совать нос куда надо и не надо — она чуть наклонила голову и спросила: — Ну а как твоя личная жизнь? Ацуму тут же застонал, уныло сползая по стулу вниз. — Ма, ну хорош. — А что такого? — отозвалась она с напускным простодушием в голосе. — Я твоя мать! Это моя работа — спрашивать. Думаешь, я тебя растила только ради того, чтобы ты помер в одиночестве? Он покачал головой, тихо и беспомощно рассмеявшись прямо в свой чай. — Тут в городе есть пара хороших девочек. Очень милые. Из приличных семей. И симпатичные к тому же. Хочешь, я вас познакомлю? Он буркнул себе под нос что-то неопределённое. — Разборчивый ты больно, — произнесла она, цыкнув языком. — Всегда таким был. Тебе нужна хорошая девочка. Такая, которая поддержит тебя и на площадке, и в жизни. Кто-то, кто не станет терпеть твои дурацкие привычки, но всё равно будет за тебя болеть.   Он натянуто улыбнулся. Кивнул, будто соглашаясь. Однако внутри — внутри у него всё болезненно скрутило. — Вообще-то, — выпалил он прежде, чем успел себя остановить, — можно мне... рассказать тебе кое-что? Её улыбка тут же смягчилась. — Конечно можно, сынок. Кухня на секунду показалась слишком маленькой. Часы затикали слишком громко. Воздух стал тяжёлым и странным, словно готов был раздавить его, сделай он слишком глубокий вдох. Ацуму пристально смотрел на неё. На усталые морщинки в уголках её глаз, прорезавшиеся за годы поздних ночей и ранних подъёмов. На чистую, неподдельную любовь на её лице — настолько неизменную, что смотреть на неё было почти больно. Ему хотелось рассказать ей. Рассказать, что, возможно, в конечном итоге он вообще не свяжет свою жизнь с девушкой. Что, возможно, человек, о котором он постоянно думает — это вовсе не какое-то нежное создание в красивом платье, а доигровщик из его команды. Тот самый, которого она вечно называла мрачным и нелюдимым, когда мельком видела их матчи по телевизору.  Что, возможно, его будущим станет не венчание в церкви с хорошей воспитанной девочкой, а сумбурные утра, командные разъезды, споры из-за тренировок и ужины с кем-то, кто знает, что значит проиграть сет на последней секунде. Может, он свяжет жизнь не с девушкой, которая болеет за него с трибун, а с парнем, который играет с ним плечом к плечу. Может, у него уже есть чувства к этому парню — дурацкие и горячие, от которых он снова чувствует себя беспомощным семнадцатилетним пацаном. Слова комом встали в горле. Он подумал о том, чтобы произнести их — и разрушить ту хрупкую маленькую мечту, которую она лелеяла в сердце. Вдребезги разбить образ, который она, должно быть, себе нарисовала: как он женится на одной из тех милых местных девчонок. И он не смог. Не прямо сейчас. Поэтому он сглотнул всё это обратно. — Да ничего особенного, Ма, — сказал он, выдавливая слова так, словно это давалось ему без труда. — Просто... соскучился по тебе, вот и всё. Она подошла к нему через кухню и взъерошила его волосы — совсем как тогда, когда ему было десять. — Драматург несчастный, — поддразнила она, посмеиваясь. — Вечно ведёшь себя так, будто тебя не было лет двадцать. Он пригнул голову, позволяя ей суетиться вокруг него и подливать чай, хотя он ещё и первую чашку не допил. Ацуму сполз ещё ниже по стулу, грея ладони о керамику. Затем он полурассеянно огляделся по сторонам — и тут их заметил. На краю кухонной тумбы стояла стеклянная ваза. Полная ярких, свежих цветов. Простые. Аккуратные. Радостные желто-белые бутоны, названий которых он не знал, но выглядели они свежо и эстетично, примостившись прямо рядом с кипой писем. Он кивнул в их сторону подбородком: — Это кто принёс? Мама даже не подняла глаз, насыпая порошок матча в новый заварник. — Шинсуке-кун. Ацуму моргнул. — Кита? Она угукнула. — Ага. Старается заносить, когда время выдаётся. Ацуму против воли слегка улыбнулся. А затем фыркнул себе под нос, качая головой. Ну конечно, это же Кита. Ацуму прокашлялся. — А, я... думал проведать его завтра. Наведаться ненадолго. Ну, просто так. — Это хорошо, сынок. Шинсуке-кун — славный мальчик. Хорошо, когда рядом есть такие люди. — Мама одобрительно кивнула. Ацуму кивнул в ответ. Сделал вид, будто это пустяк. Будто то, что она произнесла это вслух, не имело для него особого значения. Немного погодя Ацуму наконец поднялся и поплёлся вверх по узкой лестнице. Всё тот же старый скрип на третьей ступеньке. Всё та же щербина на перилах, о которую Осаму когда-то расшиб лоб, когда они дрались за право первыми пройти в ванную. Их спальня осталась точно такой же. На стенах всё ещё висели приколотые старые волейбольные плакаты. Старый, выцветший на солнце школьный вымпел уныло свисал над дверцей шкафа. Под окном стоял их прежний письменный стол — пыльный и заваленный всяким хламом. Ацуму с тяжёлым, усталым вздохом опустился на нижнюю полку двухъярусной кровати. Помещаться на ней теперь было тесновато. Но он никогда не возражал и никогда не жаловался маме. Потому что здесь было уютно. И когда он смотрел на перекладины верхней полки, ему порой казалось, что Осаму тоже спит там, наверху. Он провёл ладонью по лицу, тихо и глухо простонав в ладони. Может, поездка к Ките поможет хоть немного прочистить мозги. Может, удастся разобраться, что за херня, в конце концов, творится у него в груди. *** Дорога до дома Киты оказалась длиннее, чем Ацуму помнил. Городские улочки сменились открытыми зелеными просторами и узкими двухполосными дорогами. С каждой милей воздух становился всё чище и тише. К тому моменту, как он свернул на знакомую гравийную подъездную дорожку, уже вовсю пахло землей, водой и рисом. Дом Киты стоял на самом краю фермы.  Скромный, чистый. Светлая, простая постройка выглядела так, будто её только что подмели; вдоль веранды тянулся рядок горшечных растений — всё аккуратно, как и всегда, к чему бы ни прикасался Кита. Ацуму на секунду задержался в машине. На пассажирском сиденье лежала коробка с выпечкой — ассорти, на котором настояла мама. «Не являйся с пустыми руками, дурачок», — сказала она, съездив ему кухонным полотенцем по затылку. Ступеньки веранды скрипнули под его весом. Он несколько секунд тупо гипнотизировал дверь, чувствуя, как в животе дурацки покалывает от нервов, но в конце концов собрался, сжал кулак и постучал. Прошло немного времени, и дверь распахнулась. На пороге стоял Кита в льняной рубашке и отглаженных удобных брюках — по-домашнему, но всё равно опрятно. Его черно-серебряные волосы были слегка растрепаны на макушке, словно он отдыхал до прихода Ацуму. — Ацуму, — мягко улыбнулся он, отступая назад, чтобы впустить гостя. — Заходи. В доме пахло чистотой. Свежим деревом и зелёным чаем. Ацуму сбросил обувь у порога, прошёл за Китой на кухню и опустил пакет со сладостями на тумбу. — Принёс тебе кое-что, — пробормотал он, почесывая затылок. Кита заглянул внутрь пакета и едва заметно улыбнулся. — От мамы? — Ага. — Передай ей спасибо. Кита без лишней суеты поставил чайник на плиту. Достал две чашки. Через несколько минут чай был налит, небольшая тарелка со сладостями накрыта, и они перебрались на веранду, устроившись в низких деревянных креслах, обращённых к широким, бескрайним полям. Было тихо. Той самой тишиной, которая пробирает до самых костей, если ей позволить. Сначала они говорили ни о чём. О погоде. О том, что вороны в этом сезоне стали наглеть и воровать рис с краев поля. А потом Ацуму начал тараторить. Как делал всегда. О волейболе. О новой комбинации, над которой они работали с Хинатой. О том, что Бокуто помешался на плиометрических тренировках. О том, что Мейан в последнее время драл им задницы за нестабильную подачу. Кита слушал. Терпеливо. Вдумчиво.  Позволяя Ацуму ходить кругами в своих мыслях, позволяя ему выплеснуть всё напряжение, что скопилось в голове. В какой-то момент Ацуму спохватился. — Ой, блять, прости, — сказал он, слегка рассмеявшись и потерев шею. — Я тут один треплюсь. Кита покачал головой. — Приятно слышать, что у тебя всё хорошо. Ацуму чуть пригнул голову, улыбаясь. Кита отхлебнул чай, глядя на поля. — Здесь жизнь идёт хорошо. Тихо. Но мне нравится. Ацуму кивнул. Он вспомнил похороны.  То, как Кита держал спину прямо, даже когда его тело содрогалось от горя. — Ты сам-то как? Ну... с тех пор, как... сам знаешь.  — Нормально, — просто ответил Кита. — Я скучаю по ней. Но она всё ещё со мной. Ацуму замялся. А затем — наполовину в шутку, наполовину серьёзно — спросил: — А ты сам-то когда себе девушку найдёшь, а? Кита чуть повернул голову, едва заметно улыбнувшись. — Когда придёт время. Любовь сама находит тебя, а не наоборот. — Ну да, что ж, надеюсь, тебя она найдёт побыстрее, чем меня. — Пробормотал Ацуму. Кита просто посмотрел на него.  Терпеливо. Ожидая. Ацуму заёрзал на стуле, постукивая большим пальцем по чашке. Молчание слишком затянулось. Казалось, оно вот-вот что-то разрушит, если он не заполнит его хоть чем-то. И он заполнил. Выпалил, быстро и неуклюже: — Не знаю я ничего насчёт свиданий. Я запутался. Кита слегка нахмурился. — В чём запутался? Лицо Ацуму так и обдало жаром. Он опустил взгляд на чай у себя на коленях, уши так и полыхали. Он снова заёрзал, не находя себе места. Открыл рот. Закрыл. А, блять, ладно. — Может, мне нравятся парни. Где-то вдалеке стрекотали цикады. Далеко-далеко один раз гавкнула собака. Кита спокойно допил свой чай. Поставил чашку на перила веранды. И произнёс совершенно ровным тоном: — Тебе нужно встречаться с тем, кто делает тебя счастливым. Ацуму моргнул. Уставился на него. Кита чуть наклонил голову, словно ждал, пока до Ацуму дойдёт смысл сказанного. Ацуму резко прокашлялся. — Ну да, — выдавил он, и его голос самую малость сорвался. — Да, наверное. Прошла короткая пауза. Затем Кита спросил: — Ты не можешь принять это в себе? Ацуму открыл рот, чтобы сказать «нет». Снова закрыл. Подумал об этом. А затем кивнул. — Я не знаю, как себя называть, — тихо произнёс он. — И... я не хочу никого разочаровывать. Маму. Команду. Тренера. Фанатов. Кого бы то ни было. — Он тяжело выдохнул: — Я просто хочу играть в волейбол и не... париться так сильно. Кита откинулся на спинку кресла, разглядывая его. — Ты не обязан втискивать себя в чужие рамки, Ацуму, — сказал он. — И ты не должен никому никаких ярлыков, если сам того не хочешь. Кита выдержал паузу, позволяя словам улечься. — Но, — добавил он твёрдо, — ты должен быть честным перед самим собой. Ацуму с силой потёр лицо ладонями, чувствуя, как ему горячо и как сильно он сейчас открылся. Кита протянул руку и сжал его плечо — крепко, заземляя. — Подыши немного, — негромко сказал он. Ацуму кивнул. Втянул в себя воздух, словно это причиняло боль. Остаток дня они провели так, будто ничего и не было сказано. Не потому, что это было неважно, а просто потому, что так уж Кита был устроен — мягкий, надёжный, он дарил это пространство для передышки как подарок, а не замалчивал всё в наказание. Ацуму помогал готовить обед, в основном только путаясь под ногами, пока Кита не вручил ему нож и не велел резать огурцы. Он срезал кожуру слишком тонко, нарезал дольки неровно и ворчал всё это время, пока Кита стоял рядом, с привычной лёгкостью молча формируя рисовые шарики. Они пообедали на веранде, как и до этого, но теперь воздух казался легче. Никакого давления, никакой нужды что-то объяснять или расписывать в деталях.  Только пар, поднимающийся над пиалами, и тихий гул загородной жизни. После этого Ацуму вымыл посуду — даже не дожидаясь, пока Кита попросит. Он засучил рукава и неуклюже отмывал те несколько тарелок, не умолкая ни на минуту. Кита стоял чуть в сторонке, вытирая каждую тарелку, которую Ацуму передавал ему в руки. Время от времени он что-то напевал под нос или кивал, но ни разу его не перебил. В конце концов Кита покосился на него. — Могу я задать тебе один нескромный вопрос? Ацуму моргнул, чувствуя, как лицо тут же обдало жаром. — …Ну давай. Голос Киты звучал мягко: — Кто этот парень? Ацуму заикнулся. — Да нет-…нет никакого парня. Кита не шелохнулся, просто смотрел на него. Ожидая. Ацуму кашлянул и отвернулся, махнув рукой. — Да всё не так. Просто... любопытно стало. Знаешь. Так, мысли вслух. Кита не стал настаивать. Просто довытирал последнюю миску, аккуратно поставил её на сушилку и сложил полотенце. Ацуму снова прочистил горло, уже тише. — А тебе самому… когда-нибудь нравились парни? Кита замер, обдумывая вопрос. А затем покачал головой. — Не могу сказать, что у меня был такой опыт.  Лицо Ацуму тут же снова вспыхнуло, он потер затылок. — Ну да, точно- прости. Это было... глупо. Не стоило мне... Кита подошёл ближе и мягко положил ладонь ему на поясницу. — Расслабься. Всё тело Ацуму словно обожгло. Он не раздумывая отступил назад, увеличивая расстояние между ними. А затем, с выдохом, который будто надломил что-то внутри, пробормотал: — Это Сакуса. Кита один раз моргнул. Затем кивнул. Ацуму рассмеялся — сухо, немного горько. — Этот мудак сводит меня с ума. Он такой... сложный. — У него тяжёлый характер, — согласился Кита. — Тяжелее некуда, — пробурчал Ацуму, уже скрестив руки на груди. — Может, он тоже запутался. Ацуму замер. Кита продолжил: — Ты говоришь, что запутался. Что не понимаешь, к какому берегу прибиться. Может, он тоже не понимает. Или, может, ему не так легко с самим собой, как тебе кажется. Ацуму запустил пятерню в волосы. — Господи, да не делай ты из него святого. — Но его голос самую малость сорвался. Повисла пауза. Затем, тише, Ацуму произнёс: — Спасибо, что поговорил со мной. Кита снова едва заметно кивнул. — В любое время. Ацуму замялся, а затем тихо попросил: — Слушай, а можно... ты никому не расскажешь? — Само собой. Они смотрели друг на друга на секунду дольше положенного; в воздухе повисло что-то весомое, полное понимания. Затем Ацуму засуетился и направился к прихожей, потянувшись за обувью. Кита молча шёл рядом, провожая его до двери. Пальцы Ацуму путались в шнурках, и когда он поднял глаза — всего на мгновение, — то поймал себя на том, что откровенно залип. Кита выглядел... хорошо. Спокойный, уверенный — такой же, как и всегда. Но что-то изменилось. Он стал шире в плечах, чем Ацуму помнил: раздался от долгих дней в поле, от таскания мешков с рисом и работы на земле собственными руками. Льняная рубашка мягко облегала плечи, рукава были закатаны до предплечий, а на носу проступила россыпь солнечных веснушек. И Ацуму — тупица этакий — подался вперёд. Это вышло нечаянно. В голове даже мысли такой не было. Чистый инстинкт. Просто... притяжение. Он даже сам не понял, что делает, — настолько засмотрелся на то, как хорошо выглядит Кита, что качнулся вперёд, а дыхание перехватило где-то между рёбрами и горлом. Кита его и остановил. Он мягко, до невозможности мягко отстранился — ровно настолько, чтобы обозначить дистанцию, — и приподнял руку между ними. Не отталкивая, а предупреждая.  Его голос прозвучал тихо и спокойно: — Ацуму. Ацуму моргнул — словно очнулся от наваждения, — и к лицу с такой силой прилила кровь, что у него аж голова пошла кругом. — Бля... блять, прости... — запнулся он, отшатываясь так резко, что едва не споткнулся о собственную обувь, и судорожно схватился руками за стену, чтобы удержать равновесие. Сказать, что он готов был сквозь землю провалиться от стыда — ничего не сказать. Но Кита лишь улыбнулся. Терпеливо. Он протянул руку, легонько перехватил Ацуму за запястье и другой рукой заботливо провёл по его растрёпанным волосам, без лишних слов поправляя несколько прядей. — Любому мужчине или женщине повезёт быть с тобой, — просто сказал Кита. Так, будто это была самая очевидная вещь на свете. У Ацуму туго сжалось в груди. Он опустил голову и отвесил низкий поклон — неловкий, деревянный. — Спасибо, — пробормотал он охрипшим голосом. — За... ну, за всё. Кита опустил руку. — Не за что. Ацуму неловко переступил с ноги на ногу, собираясь уже развернуться и уйти, когда негромкий, задумчивый голос Киты снова его остановил. — И ещё, Ацуму... Ацуму замер, наполовину развернувшись к выходу. — Попробуй поговорить с ним. Ацуму моргнул. — С кем? Улыбка Киты стала чуть глубже, в уголках губ промелькнула едва заметная весёлая усмешка. — Сам знаешь с кем. Ацуму тяжело сглотнул. А затем кивнул. — Доберись до дома без происшествий, — напутствовал Кита лёгким тоном. Ацуму снова чересчур поспешно кивнул, пробормотал под нос очередное «спасибо» и практически вылетел за дверь — в спешке чуть не сосчитав ступеньки веранды, лишь бы поскорее сбежать от собственного позора. Его сердце не переставало бешено колотиться, пока он не прошёл добрую половину пути до машины. «Попробуй поговорить с ним». А ведь, может, это был и не самый худший совет. *** Остаток мини-отпуска Ацуму провёл, не отходя от дома. Помогал маме разбирать старый сарай на заднем дворе. Смотрел с ней на диване старые дорамы и оказался втянут в развешивание новых штор. Это было здорово. И просто. Но когда он вернулся в Осаку, тренировки начались так, словно ничего и не менялось. Вот только... всё изменилось. Сакуса был там. Но какой-то другой. Сам не свой. Не то чтобы он обычно отличался разговорчивостью — вовсе нет, — но сейчас всё было хуже. Он выглядел более зажатым. Ответы стали ещё более отрывистыми, а взгляд — пустым. Почти всю тренировку Сакуса не поднимал глаз.  Брался за дополнительные подходы, даже когда Мейан велел им вкатываться в неделю полегче. И уходил сразу после заминки, едва выдавливая из себя дежурное «пока». В голове у Ацуму то и дело всплывал голос Киты: «Попробуй поговорить с ним». Но он не мог. Особенно когда по Сакусе было чётко видно, что общаться он ни с кем не настроен. После этого дни полетели сплошной смазанной полосой. Матчи. Плотный график. Короткие моменты, когда было бы так легко что-то сказать — но Ацуму молчал. Однако, вопреки этой нездоровой энергетике, исходившей от Сакусы как статическое электричество, играл этот придурок просто безумно. Ацуму не мог оторвать от него глаз — от того, насколько резкой была его работа ног, какими чистыми выходили блоки и какими яростными казались удары. В том, как двигался Сакуса, было что-то почти свирепое, словно он всю ту херню, что давила на него всю неделю, выплёскивал прямиком в паркет площадки. И Ацуму подстраивался. Соответствовал. Пасовал под это. Мяч за мячом он с ювелирной точностью вкладывал в рабочую зону Сакусы.  Быстро и низко, когда Сакуса взмывал с задней линии. Идеальной дугой у сетки, когда Сакуса требовал этого одним лишь резким блеском в глазах — тем самым молчаливым приказом, который не нуждался в словах. Они сыгрывались без единого звука — на уровне мышечной памяти. На уровне инстинктов. И вот — третий сет, равный счёт в матче — Сакуса ставит настолько чистый блок, что эхо разносится по всему залу.  Вколачивает мяч прямо под ноги нападающим соперника. Игрок по ту сторону сетки — высокий, остроскулый доигровщик в форме «Зеленых Ракет» — выпрямился, размял гудящие ладони и уставился на Сакусу сквозь ячейки. А затем сквозь зубы процедил: — Жаль, что весь этот талант тратится на педика. Это было сказано быстро. Настолько тихо, что большинство бы и не услышало. Но Ацуму услышал. И в ту же секунду, как эти слова сорвались с чужих губ, у Ацуму внутри что-то окончательно лопнуло. — Ты, блять, чё сейчас вякнул?! — рявкнул он, нажимая грудью на сетку. Судейский свисток взвился мгновенно — резко и оглушительно. Но Ацуму уже готов был поднырнуть под сетку и вписать этому уроду кулаком в челюсть.  Но тут- Ладонь Сакусы легла ему на затылок. Крепко. Не больно, не грубо. Но заземляюще. Обжигающе горячо на коже. — Успокойся, — прорычал Сакуса ему прямо в ухо. Ацуму замер. Не потому, что сам этого хотел. И не потому, что злость утихла. Просто голос Сакусы — прямо здесь, у самой ушной раковины — был, сука, до хрена непоколебимым. Таким знакомым.  Словно что-то весомое и незыблемое, что намертво пригвоздило его к земле. Поэтому вместо удара он лишь резко, тяжело выдохнул. Плечи оставались каменными, а глаза всё ещё горели яростью. — Оставь, — пробормотал Сакуса. — Но- — Оставь. Это. В покое. Судья свистнул снова. Сбоку со скамейки что-то прикрикнул тренер. Ацуму в этот момент хотелось к чертям разнести всю эту площадку вместе с сеткой.  Он сдержался. Они перешли на следующую расстановку. На следующем пасе у Ацуму слегка дрожали руки. Но он всё равно выдал Сакусе идеальную передачу. И Сакуса вколотил мяч по линии с такой силой, что на той стороне площадки даже среагировать не успели. Ацуму ухмыльнулся. Послематчевая пресс-конференция прошла в привычной суматохе из яркого света софитов и слишком большого количества микрофонов. Ацуму стоял рядом с Сакусой на фоне спонсорского баннера; влажная джерси неприятно липла к спине. Сакуса выглядел как всегда собранным — стоическое, нечитаемое выражение лица, руки заведены за спину. Они только что закончили отвечать на очередной вопрос о тактике блокирования, когда журналистка подалась вперёд, слегка наклоняя свой микрофон. — Сакуса-сан, — начала она, — если позволите... в третьем сете на площадке, похоже, возникло какое-то недопонимание. Что там было сказано? Повисла пауза. Ацуму переступил с ноги на ногу — одна стопа чуть съехала назад, на щеке заходил желвак. Он почувствовал, как внутри снова закипает это знакомое ощущение — злость и раздражение. Но Сакуса, стоявший рядом с ним абсолютно невозмутимо, лишь безразлично моргнул. — Обычные поддёвки, — ровным, плоским голосом ответил он. — Это часть игры. Журналистка вскинула бровь, явно ему не поверив. И, конечно же, поскольку Ацуму Мия никогда вовремя не затыкался, он придвинулся ближе к микрофону: — Ну да, просто некоторые слишком уж расслабляются и начинают нести херню, когда проигрывают. Наверное, это тоже часть игры, а? Сакуса даже не повернулся в его сторону. Он просто протянул руку — даже не глядя — и снова железной хваткой вцепился Ацуму в затылок. Ощутимо сжал. Достаточно сильно, чтобы Ацуму подобрался и выпрямился. Молчаливый приказ. «Хватит нарываться». Ацуму выдохнул через нос, его губы дёрнулись. Извиняться он не стал, но больше не проронил ни слова. Просто сменил позу и уставился прямо перед собой с таким видом, будто только что не дал всему пресс-центру понять, что в этой истории далеко не всё так просто. Журналистка моргнула, а затем перевела взгляд на свой планшет. — Что ж. Хорошо. Двигаемся дальше — поздравляем с победой. Сакуса-сан, ваша игра на блоке сегодня была превосходной. Было ли что-то конкретное, на чём вы фокусировались перед этим матчем? Сакуса медленно выдохнул. — Просто старался играть чисто, — сказал он. — И контролировать их доигровщика. Мы всю неделю готовились. Вопросы продолжились. Но Ацуму всё ещё чувствовал фантомное тепло от ладони Сакусы на своём затылке — кожа буквально горела. Это ощущение никуда не делось и долгое время после того, как пресс-конференция подошла к концу. *** На следующую неделю они уехали на очередной выездной матч, и всё это время противный комок в животе Ацуму становился только тяжелее. А когда они добрались до отеля... — Номер 415 — Мия и Сакуса. Ацуму открыл было рот, чтобы возразить — нельзя ли ему заселиться, например, к Бокуто или Хинате? — но Сакуса уже забирал ключ-карту и шёл к лифту, а его спортивная сумка сердито моталась из стороны в сторону. Ацуму вздохнул и поплёлся следом. В кои-то веки он держал язык за зубами. По номеру они передвигались в натянутом, глухом молчании. Без слов разделили кровати. По очереди сходили в душ. Сжевали протеиновые батончики, которые прихватили с собой в сумках. Кондиционер тихонько гудел, сглаживая самые неловкие моменты этого затишья. В конце концов оба забрались в свои постели, повернувшись друг к другу спинами; единственным источником света в комнате оставалось свечение их телефонов. Ацуму какое-то время вслепую листал ленту. Пробежался глазами по статистике команды соперников.  Подумал о завтрашних расстановках.  Постарался не думать о том, насколько тяжёлой казалась вся эта атмосфера. «И чего он до сих пор такой злой? Из-за нашей ссоры? Из-за того, что я не написал первым? Из-за того, что я так ничего и не сказал? Или из-за слов того придурка на матче?» Он поворотился на один бок. На другой. Поправил подушки. Снова заёрзал. Натянул одеяло повыше. Потом сбросил.  Потом опять натянул. Снова перевернулся. Наконец, тяжело и раздражённо выдохнув, Сакуса сел в постели и запустил подушкой через всю комнату — угодив Ацуму прямо по спине. — Лежи смирно, — огрызнулся Сакуса. — Ты меня с ума сводишь. Ацуму резко развернулся и запустил подушку обратно с той же силой. — Может, я бы и лежал, если бы эта блятская кровать не была такой убогой! Хватит строить из себя принцессу! Они сверлили друг друга взглядами через всю комнату в полумраке. А затем — потому что Ацуму просто не умел молчать — он рявкнул: — У тебя-то вообще какие проблемы, а? Ты всю неделю ходишь ещё более хмурый, чем обычно. Я не собираюсь нянчиться с твоими психами завтра, и если ты продолжишь в том же духе, я тебе ни одного мяча не пасану! Сакуса насмешливо фыркнул, резко и зло. — Очень зрело, Мия. Угрожать  собственному нападающему прямо перед матчем. Ацуму окончательно сел, простыня съехала ему на пояс. — Господи Иисусе, Оми, да скажи ты уже наконец, какая муха тебя укусила! Дыхание Сакусы было тяжёлым.  Прерывистым. Ацуму готов был поклясться — поклясться, — что заметил, как у того дёрнулся кадык, будто он сдерживал... слёзы? Но прежде чем Ацуму успел сообразить, что сказать, Сакуса подорвался с кровати, шагнул к мини-холодильнику и резко выдернул оттуда бутылку воды. — Мой отпуск был дерьмом, — отрезал Сакуса, с такой силой крутанув крышку, что пластик жалобно хрустнул. — Плечо уже разнылось. Всё, блять, болит. Ацуму уставился на него. — Почему дерьмом? Я думал, твои предки хотели тебя увидеть. — Хотели, — горько бросил Сакуса, всё ещё стоя к нему спиной. Ацуму сидел на постели как громом поражённый. Сакуса продолжил: — Всё время только и делали, что пытались свести меня с дочкой каких-то друзей семьи. Симпатичная девочка. Милая. Идеально подходит для красивой картинки. — Он жадно припал к бутылке. — Отец сказал мне взрослеть, блять, наконец. Заявил, что это просто блажь. Что мне нужно завязывать с этим дерьмом, пока я сам не разрушил свою карьеру. Слова упали в пространство комнаты подобно разорвавшейся бомбе. Сакуса сухо хмыкнул, будто во всём этом было хоть что-то смешное. Затем он швырнул пустую бутылку в мусорное ведро и рухнул обратно на кровать — уставившись невидящим взглядом в стену, скрестив руки на груди, с абсолютно пустым лицом. — Ну вот, — пробормотал он. — Доволен теперь? Я это сказал. Родители — вот что меня гложет. То, что я гей — вот что меня гложет. Ацуму тяжело сглотнул. Он колебался лишь секунду, прежде чем выбраться из своей постели. Тихо пересёк комнату. И осторожно присел рядом с Сакусой на самый край его матраса. Он заговорил тихо, хрипло, вкладывая в слова всю свою искренность. — Мне жаль, что они заставляют тебя это чувствовать. Сакуса не пошевелился. Ацуму выдохнул; его пальцы впились в ткань одеяла между ними. — И... прости меня за то, что я наговорил перед отпуском. Я не хотел... не хотел бросаться этим в тебя. Снова никакого ответа. Поэтому Ацуму, переведя дух, продолжил. — Мне тоже страшно, — признался он, и его голос самую малость сорвался. — Ну типа... да, Осаму меня поддерживает. Друзьям вроде как пофиг. Мама, может, тоже поймёт. Он тяжело и устало перевёл дыхание. — Но это всё равно стрёмно. Вроде и не должно иметь значения, а имеет. Я ведь... я ведь всегда мечтал только о волейболе. О том, чтобы пробиться. Об Олимпиаде, понимаешь? Быть лучшим. В этом всегда был весь я. Это всё, чего я когда-либо хотел. Он замолчал. С силой сглотнул вставший в горле ком. — А теперь всё так запуталось... из-за моих чувств. И я ненавижу, когда мои чувства встают у меня на пути. Сакуса слегка шевельнулся — почти незаметно, — но Ацуму почувствовал это. Почувствовал, как воздух в номере стал ещё более спёртым, тяжёлым. Он помедлил. А затем медленно, аккуратно забрался на кровать позади Сакусы. Матрас прогнулся под его весом, простыни между ними негромко зашуршали. Он обнял Сакусу за талию — тепло, крепко, заземляя — и притянул его к себе спиной, пока позвоночник Сакусы не упёрся ему в грудь, пока они не соединились вместе, словно были созданы для этого. Сакуса поначалу напрягся — всего на секунду. Ровно настолько, чтобы Ацуму ощутил сопротивление в его плечах. Но Ацуму не отпустил. Он мягко уткнулся лицом в изгиб шеи Сакусы, дыша размеренно и медленно, позволяя своему носу коснуться нежной кожи у края его челюсти. Его голос снова зазвучал тихо, но это были самые настоящие слова: — Знаю, из-за этого я кажусь говнюком, — пробормотал он. — Парюсь из-за репутации. Из-за того, что скажут люди. Но... речь ведь больше не только о волейболе. Речь обо мне. О том, чего от меня ждут. Каким меня хотят видеть. Кем меня уже считают. И я ненавижу, что это имеет значение. Ведь не должно же, правда? Мне должно быть просто... без разницы, кто мне нравится. Но всё это будто... будто намертво завязано на том, кем мне вообще позволено быть. Сакуса ничего не ответил. Просто лежал неподвижно — его дыхание выровнялось, а тело в руках Ацуму оставалось горячим и напряжённым. И голос Ацуму стал ещё мягче. — Но ты мне нравишься, Оми. Ещё одна пауза. — У меня к тебе есть чувства. И всё. Карта была раскрыта. Поначалу Сакуса даже не шелохнулся. А затем — он развернулся. Быстро. Порывисто. Его ладони взлетели к лицу Ацуму, обхватив его щёки; взгляд раз, другой метнулся по лицу Ацуму, и в следующую секунду он его поцеловал. Суматошно. Глубоко. Отчаянно. Словно он сдерживал этот порыв целую вечность.  Ацуму ответил на поцелуй с той же силой, его тело мгновенно расслабилось под весом Сакусы, а руки скользнули вниз, обнимая Сакусу за бедро и притягивая ближе к себе. Сакуса легко подчинился движению, перемахнул через него и сел сверху, прижимаясь грудью к груди.  Между ними мгновенно вспыхнул невыносимый жар, и они ощутили близость друг друга всем телом, несмотря на тонкую ткань футболок и согретые сном домашние штаны. Их губы двигались голодно, покрасневшие и влажные, а поцелуи становились всё более неистовыми, глубокими. Настолько сумбурными, что, когда Сакуса на секунду отстранился, лишь чтобы поудобнее наклонить голову и впиться в его губы ещё глубже, Ацуму почувствовал потянувшуюся между ними ниточку слюны. — Бля-я... — прерывисто пробормотал Ацуму в промежутке между вдохами, а его ладони скользнули под подол футболки Сакусы, жадно ловя жар его голого тела. — Ты меня доканаешь. Сакуса ничего не ответил — просто снова подался вперёд, одарив его ещё одним поцелуем, затем следующим, теперь чуть мягче, но всё так же требовательно, с той же щемящей тоской. А потом он это почувствовал. Едва-едва.  Влагу у уголка глаза Сакусы, когда целовал его в щеку. И когда он отстранился — совсем немного, чисто чтобы заглянуть в лицо, — то всё увидел. Ресницы Сакусы были мокрыми. Лицо раскраснелось. Губы приоткрылись, будто он изо всех сил пытался сдержать эмоции, но поблёскивающие дорожки слёз выдавали его с головой.  — Эй, — ласково позвал Ацуму, понизив голос до шепота. — Ну ты чего, эй... Сакуса попытался отвернуться, но Ацуму протянул руку и мягко запустил пальцы в его кудри, слегка потянув назад, чтобы видеть его лицо. — Иди сюда, — прошептал он, а затем принялся осушать эти слёзы поцелуями — медленно и бережно, одну за другой. — Приятно видеть, что у тебя, оказывается, тоже есть чувства, — добавил он, мягко поддразнивая, чтобы хоть немного разрядить обстановку. Сакуса тихонько фыркнул. Не то чтобы рассмеялся. Скорее просто выдохнул. Но всё равно позволил Ацуму слизывать соль со своей кожи. И тогда — тихо, в перерывах между поцелуями, которые становились всё более ленивыми и нежными, — Сакуса выдохнул: — Мне... тоже жаль. Ацуму лишь промычал что-то в ответ, касаясь губами челюсти Сакусы. Его руки снова пустились блуждать — одна скользнула ещё выше под футболку Сакусы, другая опустилась ниже, и кончики пальцев занырнули под самый край его спортивных штанов. В углу гудел кондиционер. Воздух между ними казался густым и вязким. — Я скучал по тебе, — сказал Ацуму, запечатлев поцелуй на челюсти Сакусы. Сакуса издал звук — что-то среднее между выдохом и стоном — и уронил голову Ацуму на плечо. Ацуму лишь усмехнулся; его ладони опускались всё ниже, пальцы медленно и горячо оглаживали кожу под подолом футболки Сакусы. Большой палец обвёл острый изгиб его тазобедренной кости, касаясь нежной кожи прямо над резинкой штанов. Сакуса резко, рвано вздохнул. Его пальцы впились в подушку Ацуму. А затем… Отельная кровать скрипнула. Ацуму придвинулся ещё ближе, его голос звучал тихо и хрипло у самого уха Сакусы: — Хочу показать тебе, как сильно я скучал. Кровать скрипнула снова — на этот раз громче.