denial is a river in egypt, atsumu [ Ты просто отрицаешь очевидное, Ацуму]

Первое, что осознал Сакуса, был резкий, раздражающий треск будильников на обоих телефонах — перебивающие друг друга, несовпадающие мелодии, гремящие на всю темную комнату отеля. Второе, что он осознал, — он, блять, не мог пошевелиться. Ацуму буквально обвил его со всех сторон, как прилипчивый, задерживающий тепло идиот. Одна рука крепко обхватывала его талию, другая была засунута под подушку, на которой лежала голова Сакусы. Лицо Ацуму уткнулось в плечо и ключицу Сакусы, горячее дыхание размеренно овевало кожу, и, несмотря на кондиционер, работающий на полную мощность у окна, кожа Сакусы липла — потная, влажная — к упругой груди Ацуму. Сакуса тихонько застонал сквозь зубы и высунул руку из-под одеяла, чтобы на ощупь найти их телефоны. Он выключил оба — слишком уставший, чтобы разбираться, где чей, — и заспанно зажмурился от тусклого света, просачивающегося сквозь щель в шторах. Глаза закрывались. Тело ломило. Тяжесть Ацуму, навалившегося на него… это было чересчур. Но это не было неприятно. Вообще-то, это было даже как-то- Сакуса поморщился от направления собственных мыслей и начал медленно высвобождаться, пытаясь вытащить руку из хватки Ацуму так, чтобы не разбудить его. Ацуму тихо промычал, его дыхание замерло у затылка Сакусы, но он не шевельнулся, если не считать того, что его руки неосознанно сжались чуть крепче. Сакуса закатил глаза и осторожно снял руку Ацуму со своей талии, что-то бормоча под нос. В то же мгновение, как тяжесть исчезла, Ацуму перевернулся на спину, раскинув руки по кровати, с волосами, торчащими во все стороны. Сакуса сел — медленно — и потянулся одной рукой вверх, а затем замер. В плече расплылась тупая боль. С правой стороны. Не острая, не колющая. Просто… зажатость. Это беспокоило его всю неделю — небольшие, раздражающие вспышки боли то тут, то там, — но он продолжал отмахиваться. Просто разнылось. Наверное. Он надавил несколькими пальцами на мышцу, рассеянно потер ее, а затем встал, тихо выдохнув через нос. Душ помог. Горячая вода, чтобы расслабить затекшие мышцы и смыть пот и липкость. Когда он вернулся в комнату с полотенцем на бедрах, Ацуму все еще спал без задних ног — теперь уже раскинувшись «звездочкой» поверх простыней, слегка приоткрыв рот и свесив одну ногу с края кровати. Сакуса понаблюдал за ним какое-то время. Утренний свет падал на кожу Ацуму так, что тот выглядел несправедливо умиротворенным. Его крашеные золотистые волосы превратились в беспорядок, торчащий неровными клочьями; его ресницы — темные и длинные — покоились на верхней части щек; во сне его лицо расслабилось, потеряв всю свою былую резкость. Мягкий. Вот подходящее слово. В такие моменты он выглядел мягким. Расслабленным так, как Сакуса видел его крайне редко. Ни громкого смеха, ни дерзкой ухмылки, ни колких ответов или преувеличенных жестов. Только тепло. Только кожа, дыхание и мышцы, растянувшиеся на гостиничном матрасе, словно у него не было ни единой заботы в мире. И Сакуса не понимал, как он мог не замечать этого раньше. Или, может быть, замечал. Может, он просто не позволял себе смотреть. Он выдохнул через нос, а затем отвернулся, чтобы одеться. Он переоделся в тренировочную форму, приоткрыл окно на крошечную щелку, чтобы дать комнате подышать, — как раз в тот момент, когда Ацуму позади него начал шевелиться. «Мммф», — раздался первый звук. Сонное поскуливание. Затем, хриплым ото сна голосом: — Бля. Который час? — Время поднимать свою задницу. Ацуму перевернулся на другой бок. — Ощущение, будто меня, блять, грузовик переехал. Сакуса лишь что-то напевно угукнул под нос и занялся своими носками, пока Ацуму тащился через свои утренние ритуалы — чистил зубы одной рукой, другой листая ленту в телефоне, и натянул футболку задом наперед с первой попытки, осознав это только тогда, когда Сакуса одарил его пустым взглядом. Было тихо. Но не неловко. Та особенная тишина, которая устанавливается между людьми, знающими друг друга достаточно долго, чтобы функционировать в молчании без какого-либо чувства напряжения. Это было странно… приятно. К тому времени, как они вошли в лифт, оба одетые в тренировочную форму «MSBY», Сакуса взглянул на цифровые часы над головой.  6:38 утра. Еще достаточно рано, чтобы дышать полной грудью. Но по мере того, как лифт спускался и в поле зрения появлялись огни вестибюля, эта тихая близость исчезла, словно поднявшийся занавес. Режим «товарищи по команде». Они вышли вместе — но не слишком близко друг к другу. Сакуса инстинктивно отошел к концу группы. Ничего необычного. За исключением того, что, вообще-то, это было не так. Завтрак представлял собой тот же шведский стол, который отель предлагал всегда: яйца, рис, мисо-суп, фрукты.  Сакуса устроился на дальнем конце стола рядом с одним из более молодых доигровщиков второго состава. Ацуму со своей привычной ленивой развязностью опустился на свободное место рядом с Хинатой, потянувшись к ближайшему кофейнику. На первый взгляд ничто не казалось странным. Хината быстро улыбнулся ему, кивнув в знак приветствия. Все это не было настолько странным, чтобы кто-то озвучил подозрения вслух. Никто за этим столом ничего не заметил.  Но Ацуму знал Хинату. Он знал, что голос Хинаты обычно имел тот самый естественный подъем — яркий и звонкий, особенно в день матча. Он понимал разницу между настоящим смехом Хинаты и тем, более блеклым, который тот выдавил сейчас, когда Ацуму сморозил какую-то глупость про Бокуто. Знал, что если бы Хината действительно был в порядке, он бы уже пихал его локтем в ответ, нес чушь и заводил всех на предстоящий день, как они всегда делали перед игрой. И в гостевой раздевалке — стерильной, состоящей сплошь из плитки, металлических скамеек и гулкого эха — Ацуму, наконец, поймал этот момент. Хината наблюдал за ними. Не прямо. Не задерживая взгляд. Но Ацуму уловил это движение глаз, когда Сакуса прошел мимо. Быстрый взгляд, когда сам Ацуму наклонился, чтобы достать тейп из сумки. Словно он анализировал. Оценивал. У Ацуму пересохло в горле. Он заставил себя выполнять привычный комплекс растяжки в спортзале — вынужденная нормальность. Размял шею, покрутил корпусом, стараясь не обращать внимания на то, как жгучий взгляд Хинаты буквально впивался ему под кожу. — Что-то тебя напугало, солнышко? — наконец спросил он. Хината тихо хмыкнул, опустив глаза. — Нет. Просто устал, наверное. Но его тон был странным. Не то чтобы нервным. Просто каким-то не таким. Ацуму слегка прищурился. Все еще улыбаясь, все еще ведя себя непринужденно, но продолжая наблюдать. Они перешли к растяжке, как обычно, по очереди помогая друг другу. Сначала задняя поверхность бедра, затем квадрицепсы. Когда подошла очередь Хинаты надавить на ногу Ацуму, он едва приложил усилие. — Шоё, хорош. Я ж не хрустальный. — Точно, прости. Затем они поменялись. Ацуму давил на ногу Хинаты, пока не услышал тихий стон. Где-то на середине следующего упражнения он это заметил. Этот взгляд. Тот самый странный взгляд, который Хината бросил на него ранее — только в этот раз он на мгновение метнулся через весь зал. К Сакусе. И обратно. У Ацуму все перевернулось внутри. Он продолжал растяжку, но его голос теперь стал тише: — Ты собираешься рассказать мне, в чем дело, или я должен сам угадывать? Хината заерзал. — Ни в чем. — Да неужели? — Ацуму приподнял бровь. — То есть ты просто продолжишь пялиться на меня так, будто я пнул твоего щенка? Хината поморщился, затем почесал затылок. — Слушай... я не собирался ничего говорить перед игрой, потому что, ну знаешь, не хотел забивать тебе голову. Или типа делать ситуацию неловкой. Но. Гм… Ацуму замер. Его руки остановились на ноге Хинаты. Хината откашлялся. — Я, эм… прошлей ночью… я просто, ну… Тишина. — Я слышал тебя и Сакусу. Ацуму моргнул. Его сердце глухо стукнуло один раз, тяжело. Хината заговорил быстрее, тараторя: — Я не хотел ничего подслушивать! Я был в наушниках, клянусь, но потом они разрядились, и… слушай, я собирался просто перевернуться на другой бок и сделать вид, что ничего не слышал, но- — Господи Иисусе, — прошептал Ацуму.  Его лицо стремительно залила краска. От шеи до ушей, все горело огнем. — …Но потом это стало как бы… гм. Громко. И я просто, ну знаешь. Решил, что лучше промолчать и не мешать вам жить своей жизнью. Я ни в коем случае не осуждаю, просто подумал, что тебе, наверное, стоит знать. В смысле, Бокуто вообще не проснулся и ничего об этом не говорил. Так что, я правда думаю, что это слышал только я. Ацуму сидел как вкопанный. Его руки безвольно лежали на голени Хинаты, рот был полуоткрыт, словно он хотел что-то сказать, но слова не шли. Хината продолжал говорить — просто потому, что Ацуму молчал, а он ненавидел эту тишину. — И я никому не скажу, если ты из-за этого переживаешь. Правда, честное слово, ни единой душе. Ацуму выдохнул — шумно, неровно.  Затем — тихо, почти так, словно не был уверен, послушается ли его голос, — произнес: — Шоё… ладно… все… все нормально. Прости. Хината тут же захлопнул рот. Ацуму выдохнул. — Просто… пожалуйста, ничего не говори, ладно? Хината кивнул. — Да. Само собой. Они смотрели друг на друга на секунду дольше, чем следовало. Затем Ацуму сглотнул и пробормотал: — Прости, чувак. Хината фыркнул, и напряжение немного спало. — Все нормально, я просто как-нибудь отыграюсь на тебе, когда ты будешь пытаться уснуть, а мы окажемся за соседней стеной. Ацуму застонал и повалился обратно на мат, закинув руку на лицо. — Убейте меня. Хината похлопал его по лодыжке. — Жить будешь. Но, блять — сердце Ацуму все еще колотилось. Громко. Навязчиво. И теперь появился один человек, который обо всем знал. Всего один. Но тем не менее. Одного было вполне достаточно. *** Они победили. Матч прошел как по маслу: четкие подачи, плотная расстановка, слаженные переходы. Все были максимально сосредоточены. Ацуму не позволял себе лишних мыслей — ни о том, как Хината продолжал избегать долгого зрительного контакта, ни о том, как его собственный мозг коротило каждый раз, когда он вспоминал, что именно слышал Хината, и уж точно не о том, как Сакуса продолжал разминать плечо между розыгрышами.  Мелкие движения. Едва заметные. Но Ацуму видел. То, как Сакуса разминал пальцы, словно пытался вытряхнуть что-то из сустава. Один раз он поймал его за этим занятием прямо посреди тайм-аута: выражение лица Сакусы, как всегда, ничего не выражало — но челюсть была слегка сжата. Ацуму сделал себе мысленную пометку спросить об этом. Позже. Сейчас было не время. Не в промежутках между сменой джерси, послематчевыми рукопожатиями и прессой, ждущей у выхода из туннеля. Ацуму нацепил свою лучшую улыбку для пиара и взял интервью на себя — сыпал привычными фирменными фразочками, перекидывался шутками с Бокуто и хвалил старания команды соперников. Вскоре после этого они сели в командный автобус. Прохладный ночной воздух приятно холодил влажную после душа кожу, а на парковке все еще разносился грохот загружаемой экипировки и выкрики персонала. Сакуса поднялся первым. Он замахнулся, чтобы закинуть спортивную сумку на верхнюю полку, и замер — буквально на мгновение. Его рука так и осталась поднятой на полпути, едва уловимая пауза, недостаточно драматичная, чтобы привлечь внимание, но Ацуму заметил. Заметил, как Сакуса зажмурился на полсекунды. Словно от боли. Затем он закончил движение, с глухим стуком опустил сумку и скользнул на сиденье у окна ближе к хвосту автобуса. Инунаки уже занял место рядом с Хинатой, так что сиденье рядом с Сакусой оставалось свободным. Ацуму помедлил — всего секунду, — прежде чем сесть рядом с ним. Автобус выехал со стоянки, шины зашуршали по мокрому асфальту, а огни города за окном слились в сплошное движение. Сакуса был в наушниках. Глаза закрыты. Голова слегка наклонена к стеклу. Ацуму не мог понять, действительно ли он спит. Сам он уставился в потолок, тоже вставив наушники, но музыка не играла. В его голове и так было слишком шумно. В автобусе горел тусклый свет, было тихо, если не считать голоса Бокуто в нескольких рядах впереди и редкого шуршания поправляемых курток. Он думал о Хинате, о том, что тот теперь знает. О том, что он начнет искать скрытый смысл в каждом их взаимодействии. В каждом взгляде. В каждом выборе места. В каждой чертовой растяжке на площадке. Но Хината поклялся. Он сказал, что никому не расскажет. И Ацуму… он верил ему. Правда верил. И все же- Его взгляд опустился. Рука Сакусы лежала на бедре ладонью вверх. Расслабленная. Неподвижная. Желание нахлынуло на него внезапно. Нежное. Глупое. Настойчивое. Он протянул руку — нерешительно — и коснулся своими пальцами пальцев Сакусы. Сакуса перехватил его движение мгновенно. Он едва приоткрыл глаза. Ровно настолько, чтобы увидеть его. Затем его взгляд переменился — стал сухим и невозмутимым. Ацуму посмотрел на него в ответ.  Молчаливо выражая: «Блин, ладно тебе, расслабься». Сакуса фыркнул. Затем, не говоря ни слова, переплел их пальцы и снова закрыл глаза. Ацуму на секунду замер. В груди все сжалось. Уши обожгло жаром. Сакуса держал его за руку. Не просто позволял это делать. А делал сам. Ацуму слегка поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее. Его большой палец один раз мягко провел по костяшке Сакусы. И всю оставшуюся дорогу он просто смотрел в потолок автобуса, пока сердце глупо колотилось где-то в самом горле. По крайней мере, они сидели в самом конце. Подальше от всех остальных. Там, где вдали от чужих глаз все было в полном порядке. *** Хината сдержал слово и помалкивал. Он вовсю шутил, действовал Мейану на нервы в раздевалке и буквально фонтанировал своей обычной энергией, которую с радостью подпитывал Бокуто.  На первый взгляд ничего не изменилось. До такой степени, что какое-то время Ацуму почти убеждал себя: возможно, Хината действительно обо всем забыл. Проспался, списал все на дурной сон или на то, что отельная вентиляция издавала звуки, которые просто были похожи на-… Но затем Ацуму снова ловил его взгляд. Каждый раз, когда они с Сакусой садились рядом или когда стояли близко друг к другу, Хината косился на них. Его глаза проносились по Сакусе. Затем по Ацуму. Затем снова обратно. Всего лишь мимолетная вспышка внимания, настолько тонкая, что никто другой и не подумал бы дважды. И по коже Ацуму пробегал мороз от этого напоминания. Нет. Хината не забыл. Он просто не поднимал эту тему. Ацуму не был уверен, делало ли это ситуацию лучше или хуже. Потому что теперь это просто существовало. Висело между ними невысказанным грузом. Это странное новое знание, которым владел только Хината и о существовании которого Сакуса даже не подозревал. И от этого Ацуму становился… дерганым. Не то чтобы в панике. Не совсем. Но на душе было неспокойно, и это чувство он никак не мог стряхнуть. Потому что если Хината знал — человек, который к ним хорошо относился, который был классным, понимающим и, пожалуй, наименее осуждающим из всех, кого Ацуму когда-либо встречал, — то что произойдет, если узнает кто-то другой?  Кто-то не такой классный? Кто-то, кто не станет молчать? Он доверял Хинате, конечно. Но он также знал Хинату. Знал, что тот, скорее всего, сгорал от желания поговорить об этом. Позадавать вопросы. Убедиться, что у них все в порядке. Даже если он и не собирался лезть не в свое дело. А Хината бывал чертовски любопытным, когда хотел. Поэтому Ацуму все время ждал момента, когда тот проговорится. Когда какое-нибудь замечание проскользнет в разговоре. Какая-нибудь подколка о том, кто у них сверху. Какой-нибудь взгляд, который поймает Сакуса, и тогда всему конец. Конец еще до того, как Ацуму вообще поймет, что, черт возьми, между ними происходит. Потому что он до сих пор не знал. Не совсем. Да, они помирились. Вроде как. Они больше не ругались. Не было никаких злобных взглядов на площадке или ледяного игнорирования на собраниях.  И, конечно, Сакуса снова приходил к нему. Снова спал в его постели. Но они ни о чем из этого не разговаривали. Они не вешали никаких ярлыков. И Ацуму не знал, как начать этот разговор. Особенно после того, что он услышал о родителях Сакусы. Подобные вещи не исчезают просто так. Даже после того, как ты съезжаешь из дома, подписываешь контракт с профессиональной командой и твое лицо появляется на билбордах. Это въедается. Глубоко. И, возможно, Кита был прав. Возможно, Сакусе было не так комфортно со всем этим, как он показывал. Даже если он выглядел спокойным. Даже если он трахался так, будто ему нечего скрывать.  Даже если он никогда не отстранялся от прикосновений Ацуму наедине — возможно, все это было лишь оболочкой. Потому что то, как он закрывался каждый раз, когда Ацуму пытался завести речь о чем-то более глубоком, казалось немного слишком… контролируемым. Да и сам Ацуму был ничуть не лучше. Он и сам не знал, кем себя называть. Не знал, хочет ли он уже каких-то ярлыков. Готов ли он произнести вслух то, от чего все это станет казаться еще более реальным. Ему нравились девушки. Всегда нравились. Но Сакуса не был девушкой. И Ацуму очень, очень сильно его любил. Ему нравилось, как Сакуса начинал огрызаться, когда Ацуму жевал жвачку во время разбора видеозаписей.  Нравилось, как его руки всегда инстинктивно дергались, чтобы что-то исправить: помятые простыни, перекошенные шнурки, непослушную прядь волос за ухом Ацуму. Нравилось, как он присылал фотографии со своих прогулок или одиночных пробежек — без контекста, просто смазанный кадр и редкий комментарий: «Сегодня солнце взошло раньше» Ему нравилось быть рядом с ним. Не только когда они трахались. Не только когда они подкалывали друг друга во время тренировок. А просто… существовать. И в последнее время именно этим они в основном и занимались. Они больше не бросались друг на друга в ту же секунду, как Сакуса переступал порог. Большую часть вечеров они даже не целовались до поздней ночи. А иногда и вовсе обходились без этого. Сакуса бросал сумку у двери и садился за кухонную стойку, лениво ковыряясь в еде на вынос. Они разговаривали.  Смотрели записи матчей. Листали ленты в телефонах бок о бок, соприкасаясь локтями. Иногда они оказывались в постели.  Иногда нет. Иногда Сакуса подталкивал Ацуму в одиннадцать вечера, спрашивая: «Готов к тренировке?», и они направлялись в зал.  Они отрабатывали пасы до тех пор, пока не становились слишком потными, чтобы нормально удерживать мяч.  Соревновались в подачах. Играли в глупые игры вдвоем, пока один из них не падал без сил, тяжело дыша. Это было тихо. Просто. И в каком-то смысле пугающе. Потому что чем дольше это продолжалось, тем отчетливее Ацуму понимал, что не может вечно ходить вокруг да около. Вокруг них двоих. Но слова застревали в горле. Комком. Тяжелым грузом. И он никак не мог их из себя выдавить. Один раз он попытался. Сразу после секса, когда они оба растянулись на его кровати, тяжело дыша, с расслабленными мышцами. — Думаю, Боккун — гей, — сказал он из ниоткуда. Сакуса даже не повернул головы, продолжая лежать на спине с закрытыми глазами. — Хм? — Ну, то есть — почти уверен. Я говорил с ним, и он как бы намекнул, что они с Акааши встречаются. Ты знал об этом? Сакуса выдохнул. — Я предполагал. Ацуму надавил сильнее, стараясь говорить как можно непринужденнее: — Для тебя это не странно? Знать такое про кого-то из команды? Сакуса пожал плечами. — Меня не особо интересует, чем другие люди занимаются в постели, Мия. Ацуму почесал затылок, сердце заколотилось чуть быстрее. — Точно. Ага. Логично. Больше он эту тему не поднимал. И пытаться снова тоже не стал. Не знал как. Не хотел все испортить как раз тогда, когда между ними все наконец-то стало хорошо. Даже если у него по-прежнему сжималось в груди каждый раз, когда Сакуса избегал этой темы. Каждый раз, когда Ацуму удерживал себя от слов, которые могли бы снова все усложнить. Ему нравился Сакуса. Это он знал точно. Ему нравилось быть рядом с ним, даже в тишине. И, возможно, этого было достаточно — на данный момент. Даже если у него кружилась голова от бесконечных «а что, если», «может быть» и «как, черт возьми, это вообще называется?». *** Это была тихая прогулка. Не то чтобы какая-то странная тишина — но достаточно заметная, чтобы Ацуму начал обращать на нее внимание.  Хината говорил мало. И совсем не делал того, что обычно: не подпригывал на носочках и не размахивал руками во время разговора. А такое случалось редко. Они только что закончили довольно мощную тренировку в зале, а обычно это значило, что Хината будет без умолку трещать о том, какое упражнение на растяжку зашло лучше всего или что он хочет заказать в «Онигири Мия». Но сейчас? Сейчас он шел, засунув руки в карманы, опустив голову и как-то просто поддакивал всему, что говорил Ацуму, будто улавливал только каждое третье слово. Они прошли мимо торгового автомата, и Ацуму покосился на него. — …Ты в порядке? Хината моргнул. — Да. Ацуму прищурился. — Ну ладно, но типа — ты молчишь. Меня это как-то напрягает. Это вызвало у Хинаты мимолетную улыбку. Он почесал затылок. — Я просто… задумался. — О господи, — с каменным лицом выдал Ацуму, — только не взорвись. Хината с тихим смешком толкнул его в плечо. Но затем снова воцарилась тишина. В конце концов Ацуму шумно выдохнул: — Ладно. Господи. Просто выложи уже все, что у тебя там в башке крутится. У тебя такой вид, будто у тебя запор. Хината помедлил. Они уже почти дошли до угла, и из-за улицы едва виднелся навес «Онигири Мия». И вот, наконец… — Вы с Сакусой встречаетесь? Ацуму замер. В самом прямом смысле — просто перестал идти. — …А? Хината остановился на шаг впереди и повернулся. — Вы встречаетесь? — спросил он искренне. Без подколов.  Просто нахмурив брови и с тем самым чрезмерно серьезным выражением глаз, которое появлялось у него, когда он действительно хотел узнать правду. Лицо Ацуму мгновенно обдало жаром. Он моргнул. Сглотнул. Затем откашлялся и снова пошел вперед. — Не-а. Все не так. — Ты уверен? — Хината двинулся за ним, сделав полшага вприпрыжку, чтобы подстроиться под его темп. — Потому что это выглядело как-то- — Нет. — Но вы же- — Нет. — Ладно, но вы были типа- — Шоё, — Ацуму снова остановился и повернулся к нему, понизив голос. — Мы просто… трахаемся. Вот и все. Брови Хинаты поползли вверх. Было видно, что он пытается скрыть, насколько сильно удивлен. — Оу. — Ага, — Ацуму почесал затылок, шумно выдохнув. — И ты никому не должен говорить, ладно? Хината наклонил голову набок. — Даже Бокуто-сану? — Ему — особенно нет. У Сакусы и так из-за всего этого куча эмоциональных заскоков. Если он подумает, что люди о нас знают… — Ацуму замолчал на полуслове и, поморщившись, покачалголовой. — Просто-… не надо. Пожалуйста. Хината медленно кивнул, спихивая носком обуви камушек с тротуара. — Хорошо. Не буду. Ацуму выдохнул воздух, который, сам того не замечая, удерживал в легких. Какое-то время они снова шли в тишине, которую заполнял лишь шум проезжающих мимо машин. Затем Хината снова посмотрел на него. — …Это хотя бы хорошо? Ацуму моргнул. — Что? Хината слегка ухмыльнулся. — Секс. Ацуму, хоть и прыснул от смеха, толкнул его так сильно, что тот едва не отлетел в кусты. *** Ацуму говорил. Точнее, без умолку болтал. — Надо бы заглянуть в ту собошную, что открылась у вокзала, — сказал он, поправляя ремень спортивной сумки. — Или в то местечко с карри, о котором говорил Инунаки. Если только ты не хочешь просто пойти подоставать Саму. Сакуса неопределенно угукнул. Он шел рядом, засунув руки в карманы куртки. — А еще есть этот бар, на котором Боккун просто помешался — он пытается затащить нас туда всех в эти выходные. Что-то там про авторские коктейли, живого диджея и- — Хочешь остаться у меня на ночь? — спросил Сакуса. Ацуму моргнул. Ноги буквально перестали его слушаться, и он замер в одном шаге от выхода. — …Что? Сакуса не сразу посмотрел на него. Он сделал еще пару шагов вперед, прежде чем тоже остановиться. И вполоборота повернул голову через плечо.  — Я спросил, — повторил он, на этот раз тише, — хочешь остаться у меня на ночь? Ацуму просто вылупился на него. В коридоре стало тихо. Слышны были лишь отголоски их собственного дыхания да далекий лязг блинов от штанги через две комнаты отсюда. Он снова моргнул. — Погоди. В смысле — у тебя дома? Сакуса переступил с ноги на ногу. Пожал одним плечом. — Если ты хочешь. Это не звучало непринужденно, совсем нет. Голос был ровным, да. Поза — натянутой. Руки по-прежнему прятались в защитной глубине карманов куртки. Но его глаза так и не встретились с глазами Ацуму. Взгляд замер где-то в районе его левого плеча. — Ты… приглашаешь меня в гости? — переспросил Ацуму, на этот раз медленнее. — Типа — к себе домой? Сакуса один раз кивнул. Быстро. Неловко. — Да. Какое-то мгновение они так и стояли. А затем Ацуму рассмеялся. Негромко. Просто короткий, тихий звук —наполовину смешок, наполовину что-то такое, от чего в груди стало слишком тепло. — Блять, — пробормотал он, почесывая затылок. — Гм. Да, да, конечно. Только надо сначала заскочить ко мне. Сакуса снова кивнул. — Я скину тебе адрес сообщением. Ацуму проводил его взглядом до самого заднего выхода, за которым парковка уже тонула в сумерках позднего вечернего неба. А затем Сакуса исчез, и дверь за ним захлопнулась. Ацуму постоял так еще секунду. Может, две. Затем выдохнул. И снова рассмеялся — на этот раз еще тише. Это было почти нелепо. Его только что пригласили в квартиру Сакусы. В его личное пространство. И, черт возьми, если от этого в груди у Ацуму не разлилось какое-то глупое, щемящее чувство. Он поправил спортивную сумку повыше на плече и повернулся к бордюру, чтобы подождать свой транспорт. И да, возможно, он все еще улыбался как полный придурок. *** Ацуму не стал долго раздумывать — просто схватил первую попавшуюся сумку, засунул туда пару чистых боксеров, носки, зубную щетку и какой-то дорожный флакончик, что стоял ближе всего к краю раковины. Затем вернулся, закинув внутрь худи и чистые спортивные штаны.  Он не знал, есть ли у Сакусы какие-то предпочтения на этот счет, но, зная его, скорее всего, были. И Ацуму совсем не хотелось выслушивать нотации за то, что он развалился на диване в разгвазданной со вчерашнего дня футболке. Сакуса жил далековато — в одном из тех районов, где всё ещё чувствовался колорит Осаки, но без этой удушающей суеты. В таких местах рынки закрывались к восьми вечера, а семейные пары молча выгуливали собак. Улицы были застроены узкими многоквартирными домами и маленькими кафешками с гирляндами на окнах. Все еще оживленно, но не шумно. Все еще город, но достаточно тихий, чтобы можно было спокойно подумать. Ацуму припарковался на специальном гостевом месте у входа, используя код от ворот, который Сакуса прислал ему в сообщении. [Оми] 307 — набери в домофон, как будешь на месте.  Лифт гудел низко и механически, а люминесцентные лампы над головой едва слышно трещали. Он поправил ремень сумки, а затем еще раз. И осознал, что делает это, только на четвертый раз. Нервы это были или мышечная память — он и сам не понимал. Он один раз прошел по коридору, затем вернулся обратно, внимательно сверяя номера квартир. И вот она. Он постучал, коротко и легко. Прошло несколько мгновений. Затем щелкнул замок, и дверь с тихим скрипом открылась. На пороге стоял Сакуса в спортивках и черной кофте с длинным рукавом, с еще влажными после душа волосами.  Босиком. Спокойный. Он моргнул один раз, а затем шире распахнул дверь. — Не бросай сумку где попало. — Вау, какой радушный прием. — Ацуму шагнул внутрь, скинул кроссовки и — чисто назло — бросил сумку чуть ближе к стене, чем следовало. Сакуса уставился на сумку. Затем на него. — Ладно, ладно, — пробормотал Ацуму, переставляя ее на более аккуратное место. — Ты еще плату за аренду с меня начни требовать. — Ты здесь ненадолго, — отрезал Сакуса. Квартира оказалась совсем не такой, какой ее ожидал увидеть Ацуму.  Никакого лишнего барахла, но при этом квартира не казалась безжизненной и холодной. Мебель была с четкими линиями и в нейтральных тонах — приглушенно-серых и зеленых. У окна стояли растения. Ничего лишнего, но на стенах висели картины в рамах. Книги были аккуратно сложены на полке. На кухонной стойке стояла чистая, еще не зажженная свеча. Чувствовалось, что здесь кто-то живет. Живет осознанно. Никакого холода тут не было и в помине. — Думал, тут у тебя будет типа... пусто, — признался Ацуму, плетясь за Сакусой на кухню. — Ну, белые стены и матрас на полу. Знаешь, в духе серийных убийц. Сакуса закатил глаза. — Рад, что превзошел твои ожидания. — Ты сегодня так и сыплешь сюрпризами, — поддразнил Ацуму, плюхаясь на стул за кухонным столом и разглядывая контейнеры с едой на вынос. — Это мне? — Нет, я оставил это здесь в качестве ловушки. Ацуму ухмыльнулся. — Романтично. Сакуса протянул ему бутылку воды и сел напротив со своим контейнером. Они ели в относительной тишине, если не считать редкого одобрительного урчания или тихого стука палочек о бумажную коробку. Когда они закончили, Ацуму встал, чтобы убрать со стола, но Сакуса махнул на него рукой, уже споласкивая посуду в раковине. Ацуму не стал спорить. Он прошёл вглубь квартиры, заглянул в коридор, ведущий к ванной, и отметил про себя, как же там всё толково устроено: куча места на полках, свежие полотенца, полноценные шкафчики. Чуть дальше он приметил приоткрытую дверь и заглянул в спальню. Он подтолкнул дверь ногой и вошел. Кровать была аккуратно заправлена, углы идеальные, темные простыни натянуты струной. На прикроватной тумбочке стояли маленькая лампа, блокнот и аккуратно смотанное зарядное устройство для телефона.  Ничего лишнего. Ничего, находящегося не на своем месте. Ацуму подошел ближе. В комнате едва уловимо пахло стиральным порошком Сакусы. Чем-то чистым и древесным. Чем-то, от чего его плечи немного расслабились. Он был уже в шаге от того, чтобы плашмя рухнуть лицом в матрас — просто чтобы проверить, такие ли простыни Сакусы мягкие, какими кажутся, — когда две руки перехватили его за бедра. — Не разваливайся на моей кровати в уличной одежде, — пробормотал Сакуса ему в шею. Ацуму на мгновение замер. Затем намеренно ухмыльнулся, слегка откидываясь назад, в хватку Сакусы. — Боже, ну ты и чудик, — протянул он. — Что, боишься, я оскверню твое драгоценное одеяло? Сакуса не ответил. Просто продолжал его держать. Тогда Ацуму развернулся, выкручиваясь из его рук, с играющим на лице весельем, и сделал небольшой шаг назад. А затем — не отводя взгляда — начал раздеваться. Вещь за вещью. Сначала полетала футболка, стянутая через голову и лениво брошенная на пол. Затем спортивки, сдвинутые с бедер с немного слишком большим пафосом, чтобы это выглядело непринужденно.  Следом носки. И, наконец, боксеры — подцепив пальцами резинку, он медленно спустил их вниз, с уже полуэрегированным членом, даже не пытаясь это скрыть. Он стоял там, обнаженный и расслабленный, слегка наклонив голову набок. — Так лучше? — спросил он. Зрачки Сакусы уже расширились во весь глаз. Его кадык дернулся, когда он тяжело сглотнул, — но он все равно ничего не сказал. Просто смотрел.  Выражение лица оставалось нечитаемым, если не считать едва заметного тика на челюсти. Ацуму издал самодовольный смешок и повалился спиной на кровать, раскинув руки и ноги, беззастенчиво выставляя себя напоказ. — Блять, — простонал он, показушно растягиваясь на матрасе. — Какая же удобная кровать. Неудивительно, что ты вечно ноешь из-за моей. — Он с вздохом погрузился в матрас. Лицо Сакусы порозовело — румянец проступил высоко на щеках и на кончиках ушей. Он резко выдохнул через нос, прежде чем сделать шаг вперед. Он дернул одеяло, сложенное в ногах кровати, и одним четким движением набросил его на Ацуму. — Подвинься, — бросил он ровным голосом. Ацуму подвинулся — чисто символически. Ровно настолько, чтобы освободить ему место, хотя и не без того, чтобы соприкоснуться ногами. Сакуса лег рядом с ним, все еще полностью одетый. Он не обмолвился ни словом по поводу наготы. Не стал доставлять Ацуму такого удовольствия. И да — возможно, воздух казался тяжелым, их тела были близко, а в пространстве между ними звенело напряжение, — но Сакуса не выглядел злым. Не выглядел раздраженным.  Просто… притихшим. И было в нем что-то еще. Что-то такое, от чего ухмылка Ацуму дрогнула и сошла с лица. Потому что чем дольше он там лежал, тем очевиднее становилось: его пригласили сюда не просто ради секса. Дело было не в этом. По крайней мере, не сегодня. Это осознание легло ему под кожу ощутимым грузом. Тяжелым и непривычным. Он повернул голову набок, переводя взгляд на линию горла Сакусы и на то, как воротник его кофты слегка натянулся из-за того, что тот поглубже устроился на подушке. — Эй, — позвал Ацуму уже тихим голосом. Сакуса посмотрел на него. — Спасибо, что позвал. Сакуса моргнул один раз. Затем еще раз. Он отвернулся к потолку, словно взгляд на Ацуму мог сделать только хуже. — Не раздувай из мухи слона, — пробормотал он. Улыбка Ацуму была едва заметной, будто он сам не знал, что с ней делать. Но она была настоящей. Какое-то время они молчали. Просто лежали, оба на спине, руки были близко, но не соприкасались. Голова Ацуму глубже погрузилась в подушки. Простыни пахли Сакусой — чистотой и теплом, кедровым мылом и хлопком, — а матрас был до глупости мягким. Ацуму выдохнул через нос. Закрыл глаза. Он вполне мог бы так и уснуть. Но затем- — Какое твое любимое животное? — внезапно спросил Сакуса низким и ровным голосом, словно он скорее прощупывал саму почву для вопроса, чем действительно спрашивал. Ацуму приоткрыл один глаз, и на его лице расплылась кривая улыбка. — Ты что, пытаешься флиртовать со мной, Оми? — Нет, — Сакуса не повернул головы. — Просто спрашиваю. Ацуму снова закрыл глаза, на секунду притихнув. Затем ответил: — Лисы. Последовала короткая пауза. А затем знакомый сухой смешок. — Ну разумеется. Это так, блять, предсказуемо. Ацуму прыснул от смеха, слегка наклонив голову в его сторону. — Что? Почему это? — Талисманом твоей старшей школы была лиса. — Ну да, и что? — И то, что это банально. Ацуму открыл оба глаза и ухмыльнулся, приподнимаясь на одном локте. — Ладно, мистер Индивидуальность, и какое же тогда твое? Сакуса покосился на него краем глаза.  Задумался на мгновение. — Журавли, — наконец сказал он. Ацуму моргнул. — Журавли? Затем он сел ровнее и потянулся к прикроватной тумбочке, на которой лежал тонкий черный блокнот. Прежде чем Сакуса успел возразить, Ацуму вырвал чистый лист с самого конца. — Это была чистая страница, — с каменным лицом произнес Сакуса, уже хмурясь. Ацуму проигнорировал его, аккуратно складывая лист ровно по центру. — Расслабься. Это всего одна страница. Сакуса в раздраженном молчании наблюдал за тем, как Ацуму продолжал складывать бумагу. Острые углы, ловкие пальцы. Сгиб за сгибом, фигурка начала обретать форму — быстро и уверенно. Когда Ацуму закончил, он поднял ее между ними. — Та-да-а. Бумажный журавлик.  Ацуму протянул его ему; его улыбка была ленивой, но искренней. Сакуса принял его, не торопясь. — Ты умеешь это делать?   — Пфф, естественно, — Ацуму снова повалился на кровать, закинув руки за голову. — В средней школе сох по девчонке, которая была помешана на оригами. Научился, чтобы произвести на нее впечатление. В итоге так с ней и не заговорил. Сакуса не ответил. Лишь осторожно поставил журавлика на тумбочку рядом со светильником. Он снова посмотрел на Ацуму, который теперь опять уставился в потолок; его золотистые волосы топорщились на затылке, а грудь мерно поднималась и опускалась. Сакуса приподнялся на одном локте. Понаблюдал за ним какое-то мгновение. А затем — мягко, без лишних слов — протянул руку и убрал прядь волос со лба Ацуму. Позволил своим пальцам задержаться там лишь на мгновение дольше, чем следовало, прежде чем убрать руку. Ацуму посмотрел на него снизу вверх, его взгляд потеплел. Теперь была его очередь- — Могу я спросить тебя кое о чем? Вопрос прозвучал тихо. Осторожно. Сакуса не шевельнулся. Но Ацуму заметил, как дернулся его кадык и как напряжение промелькнуло в линии челюсти, прежде чем тот один раз кивнул. Все еще продолжая смотреть в потолок. — Да. — …Какая у тебя семья? Сакуса снова моргнул — медленно, словно завис, — и выдохнул через нос. Без раздражения. Скорее так, будто выбирал, сколько именно сказать. Или как не вздрогнуть, произнося это. Он не смотрел на Ацуму. Глаза оставались прикованы к потолку, словно разговаривать со штукатуркой было проще, чем с живым человеком. — У меня есть сестра и брат, — наконец сказал он. — Оба старшие. Я младший. Ацуму ничего не говорил. Просто наблюдал за ним, позволяя продолжать. — Мой брат женат. У него уже и ребенок есть. Они живут в паре префектур отсюда, — он слегка повернулся, пальцами рассеянно потягивая за выбившуюся нитку у края одеяла. — Сестра, наверное, скоро обручится. Ее парень из тех, кто строит карьеру. Корпоративные продажи, застегнутые на все пуговицы рубашки. Моя мама от него в восторге. Он сделал паузу. Снова потянул за нитку. — Комори всегда был мне скорее как брат. Вырос вместе с ним. Проводил каждое лето у него дома, особенно когда мои родители были заняты. Он просто… понимал меня. Даже когда я вел себя странно. Ему всегда было плевать. И сейчас тоже. Сердце Ацуму забилось чуть сильнее, хотя он сам еще не понимал почему. — Они всегда поддерживали меня, когда дело касалось волейбола, — добавил Сакуса, и его плечи дернулись в едва заметном пожимании. — Даже если они не особо часто приходили на матчи. Они оплачивали тренировки. Занятия. Нутрициологов. Никогда не говорили «нет», если это помогало мне играть лучше. Затем его голос стал тише: — Но за пределами этого… Пауза. — Когда я совершил каминг-аут, все было как-то неловко. Тяжело. Я думал, может… не знаю, может, они что-то скажут. Станут задавать вопросы. Будут злиться, чтобы я мог с этим разобраться и жить дальше. Но они толком вообще никак не отреагировали. Ацуму нахмурился. — Даже твоя мама? — В конце концов она сказала, что это, наверное, просто этап такой, — пробормотал Сакуса. — Сказала, что мне нужно перестать проводить так много времени в интернете, что, возможно, я просто запутался. — А твой отец? Сакуса помедлил. — Не разговаривал со мной. Почти месяц. Кадык Ацуму дернулся. — А потом, в одно прекрасное утро, спросил, нужна ли мне помощь с заявлениями в колледж. Как будто вообще ничего не произошло. Пальцы Сакусы замерли на одеяле. — Я знаю, что они гордятся, — сказал он спустя какое-то время, еще тише. — У них в гостиной висит моя джерси в рамке. Фотография с моего первого дня прессы в команде стоит на полке. Они хвастаются людям, что я профессиональный спортсмен. Он сглотнул. — Но я думаю, они гордились бы сильнее, если бы я был гетеросексуалом. Если бы я вписывался в их представление о том, как должна выглядеть наша семья. У моих брата и сестры партнеры, которые кажутся им правильными. Люди, которых можно пригласить на ужин. Которым можно улыбаться на праздничных фотографиях. Вот чего они хотят и для меня тоже. Снова пауза. — Я вижу, как они прикусывают язык. Каждый раз, когда я приезжаю в гости, я это чувствую. Мама вечно заводит речь об одной знакомой девушке. О ком-то, с кем она раньше работала. Говорит, что та милая. Тихая. Ладит с детьми. Будто это должно хоть что-то для меня значить. У Ацуму защемило в груди. — Я люблю их. Но это больно. В комнате по-прежнему было тихо. Сакуса все так же не хотел смотреть на него. Опустив глаза. Ацуму протянул руку — осторожно — и запустил пальцы в кудряшки Сакусы.  Медленно. Нежно. Ровно настолько, чтобы Сакуса слегка вздрогнул от неожиданности. Затем он подался вперед, мягко перехватил его челюсть и поцеловал. Один раз. Второй. Затем в третий раз, дольше. Просто прикосновение губ. Без спешки. Без страсти. — Мне жаль, — прошептал он. — Мне, блять, так жаль. Сакуса не ответил. Ацуму слегка отстранился. Его ладонь все еще бережно удерживала челюсть Сакусы. — С тобой все в порядке, — сказал Ацуму. — В тебе нечего исправлять. Сакуса уставился на него, на этот раз посмотрев по-настоящему. — Ты сам-то в это веришь? Ацуму моргнул. — Что? — Ты можешь говорить мне это, — промурлыкал Сакуса, и его взгляд стал острым, — но ты даже сам себе не признаешься в том, кто ты есть. Сакуса сказал это не как оскорбление. Не со зла. Но эти слова все равно попали в цель. Ацуму не знал, что ответить. Он открыл рот, затем закрыл. А потом снова. Они пристально смотрели друг на друга. Затем — тихо, с трепетом — Ацуму подался вперед и поцеловал его. На этот раз глубже. Его язык скользнул за губы Сакусы, медленно, ища ответа. Словно он пытался выразить то, для чего никак не мог подобрать слов. Когда он отстранился, его голос звучал хрипло. — С нами все в порядке, — сказал он. — Просто люди… ни хера не понимают. Он поцеловал его снова, и еще раз, будто теперь ему нужно было что-то доказать. А затем он перекатился на него сверху — медленно, но ощутимо всем весом, накрывая тело Сакусы своим, уперевшись руками по обе стороны от его головы и ни на секунду не отрывая своих губ от его губ. Когда он зашевелился, одеяло сползло к его талии. Руки Сакусы поднялись автоматически: одна вцепилась в спину Ацуму, другая обхватила его затылок. В этом не было спешки. Не было агрессии. Но все внутри буквально горело. Потому что Ацуму не просто целовал Сакусу так, будто хотел его. Он целовал его так, будто отчаянно в нем нуждался. Словно это был единственный известный ему способ поверить в то, что он сам только что произнес. В конце концов Сакуса переменил положение. Позволил своим рукам опуститься ниже; его пальцы скользнули по голой спине Ацуму, пока он не перехватил его под бедра, помогая ему с тихим кряхтением перекатиться в сторону. Ацуму оказался на спине, но Сакуса на этом не остановился. Одним плавным движением он стянул с себя кофту. Затем наклонился, прижался губами к ключице Ацуму — тепло и неторопливо, — после чего мягко подтолкнул его, понуждая перевернуться на живот. — Давай, — промурлыкал Сакуса, и его голос хрипло прозвучал прямо у кожи Ацуму. Ацуму подчинился, податливый, упираясь коленями в матрас. Он позволил полностью направлять себя, словно это уже стало для него второй натурой, словно его тело было натренировано беспрекословно слушаться этих тихих команд в руках Сакусы. Он почувствовал, как позади него переместился вес. Затем ладонь Сакусы легла на изгиб его ягодиц, и пальцы начали разводить их в стороны. Ацуму спрятал руки под подушку, уткнувшись лицом в простыни.  И затем — пальцы. Горячие, скользкие, уверенные. Сакуса не стал тянуть время. В этом не было необходимости. Он прекрасно знал, как Ацуму это нравится. Знал нужный угол, темп и то самое движение, от которого все тело Ацуму прошибало током. — Ах-… блять, — выдохнул Ацуму, и его дыхание резко перехватило, когда Сакуса надавил сильнее двумя пальцами, медленно согнув их внутри. — Блять-… ебать, Оми… Сакуса шумно выдохнул через нос, низко и натянуто. Он наблюдал за тем, как выгибалась спина Ацуму, как только от одного этого начинали дрожать его бедра. Затем он потянулся к прикроватной тумбочке и без лишних церемоний вылил на себя смазку — небрежно, обильно, едва потрудившись растереть её, прежде чем пристроиться к нему. Он навис сверху, фиксируя руками плечи Ацуму. Замер. А затем вошел, сразу на всю длину. Из горла Ацуму вырвался громкий, сорвавшийся стон. — Ох, блять, — тяжело задышал он, его голос сильно дрожал. — Ты вошел без презерватива? Сакуса не ответил. Да и не мог, если честно. Он был слишком сосредоточен на этом жаре. На влажном скольжении. На том, как, черт возьми, Ацуму сжимался вокруг него — тесно, горячо и идеально. Ацуму издал низкий, прерывистый смешок — хриплый, надрывный. — Боже-…блять-… так намного лучше… И это было правдой. Он не ошибался. Сакуса вошел в него до самого конца, вплотную прижавшись бедрами к ягодицам Ацуму, и на секунду зажмурился — словно это ощущение было слишком сильным, чтобы его осознать. Затем он посмотрел вниз. Спина Ацуму под ним напряглась, золотистая кожа натянулась на мускулах, а вдоль позвоночника уже проступили капельки пота. Его руки были вытянуты вверх, пальцы сжимали простыни, а голова была повернута вбок — ровно настолько, чтобы Сакуса мог видеть раскрасневшуюся линию его щеки. Его ресницы были влажными. Губы — красными, покусанными. И черт возьми — он был прекрасен. До глупости прекрасен. Сакуса понятия не имел, что за чертовщину он натворил в прошлой жизни, чтобы оказаться здесь, чтобы получить все это, но он был почти уверен, что не заслужил этого. Не мог это объяснить. Не мог даже подобрать нужных слов. Он просто смотрел. На то, как подрагивали бедра Ацуму. На изгиб его талии, на выгнутый позвоночник и на то, как, черт возьми, все его тело отзывалось на каждое движение — без каких-либо фильтров. И у Сакусы защемило в груди. Защемило от того, что, господи, он не умел ничего из этого говорить вслух. Не знал, как сказать Ацуму, насколько тот красив на площадке, покрытый потом, сквозь зубы сыплющий колкостями. Или как потрясающе он выглядит, когда идет по улице в полурасстегнутом худи. Или как у него, блять, перехватывает дыхание, когда Ацуму вот такой — обнаженный и затисканный, в руках Сакусы, стонущий так, словно он был рожден для того, чтобы раствориться прямо здесь. Сакуса качнул бедрами. Медленно. Глубоко. Ацуму громко и сорванно ахнул, его тело под ним вздрогнуло. — Боже, — пробормотал Сакуса прежде, чем успел себя остановить; его голос был низким, почти надломленным. — Ты такой… — он оборвал себя на полуслове, тяжело сглотнув. — Скажи это, — простонал Ацуму, и его голос задрожал. — Блять- просто скажи это… Сакуса приник ниже, прижимаясь грудью к спине Ацуму. Поцеловал его плечо. Позвоночник. Затылок. А затем прошептал — искренне и обнаженно — прямо в его кожу: — Ты такой, блять, красивый, Мия. Ацуму жалобно всхлипнул в матрас, кусая простыни. А Сакуса просто продолжал двигаться. Толкаясь медленно и глубоко, пока весь этот ком чувств туго сворачивался в его груди, а сам он окончательно терял контроль с каждым звуком, срывающимся с губ Ацуму. Он не знал, почему так сильно влюбился в этого идиота.  Но он влюбился. Бог ему свидетель, он пропал. В конце концов он перехватил Ацуму за бедра, слегка отклонился назад и с привычной ловкостью перевернул его — уложив на спину и ловя одну из его ног прямо на лету. Без малейшей паузы Сакуса закинул ее себе на плечо, заставляя Ацуму полностью раскрыться, и одним плавным, резким движением снова вошел внутрь. Рот Ацуму приоткрылся с надрывным звуком, голова тяжело вжалась в матрас. — Б-блять… Оми… — выдохнул он, судорожно цепляясь пальцами за простыни. Вторая его нога инстинктивно согнулась, обвиваясь вокруг талии Сакусы. Сакуса сжал Ацуму крепче, его пальцы впились в мышцы, когда он толкнулся снова — сильнее, глубже. Но затем… Вспышка боли. Острая, грызущая пульсация прошила сустав правого плеча как раз в тот момент, когда его тело качнулось вперед. Он оступился — всего на секунду, — но этого хватило, чтобы сбить ритм. Он перенес вес и вместо прежней позы подтянул вторую ногу Ацуму вверх, закинув ее на свое левое плечо, чтобы изменить угол. Ацуму нахмурился, его дыхание сбилось.  — Ты в порядке? — сумел выдавить он между тяжелыми вздохами. Сакуса не ответил — просто наклонился и прижался своим лбом к его лбу, используя левую руку для опоры.  Его правая рука опустилась вниз, обхватив член Ацуму, и задвигалась в такт толчкам — размеренно, уверенно. Понадобилось всего одно движение. Все тело Ацуму свело судорогой, его спина выгнулась над матрасом, когда он вскрикнул — громко, хрипло, беспомощно. Он сильно кончил прямо себе на грудь, пачкая все вокруг горячими каплями, пока его анус судорожно сжимался вокруг члена Сакусы. Сакуса простонал, не сводя взгляда с того, как Ацуму стискивал его внутри себя. Боже, какой же он был узкий в такие моменты. Какой отзывчивый. И этот звук- Сакуса продолжал трахать его сквозь это, теперь уже глубже, настигая собственный предел. Боль в плече никуда не делась — она остро пульсировала под кожей, — но теперь притупилась под воздействием жара, разливающегося по позвоночнику, и от того, как Ацуму все еще стонал, все еще дрожал под ним. Он продолжал двигаться, пока этот жар не вырвался наружу и оргазм не накрыл его с головой. Он вошел до самого конца и замер, стоня в шею Ацуму, пока все его тело натянулось как струна. Какое-то время они просто лежали; в комнате было влажно и тихо, если не считать их замедляющегося дыхания.  Губы Сакусы лениво скользили по горлу Ацуму, оставляя мягкие поцелуи на его челюсти и во впадинке прямо под ухом, где кожа все еще была багровой и горячей. Его тело тяжелым грузом покоилось на теле Ацуму, их ноги переплелись, а пот намертво склеивал их вместе. Затем Ацуму приподнял одну руку — сонно, медленно — и сильно вонзил пальцы в мышцу под правой лопаткой Сакусы. Сакуса вздрогнул всем телом и резко отпрянул вверх с коротким шипением, хлопнув Ацуму по руке. Ацуму даже глазом не моргнул. Он просто тоже сел — при том, что Сакуса все еще оставался внутри него, — и одарил его взглядом, который мгновенно разрезал все это напряжение. — Ну да, — сказал он ровным голосом. — Так я и думал. Как давно оно тебя донимает? — Не забивай себе голову. Все нормально. — Не-а, хер там плавал, — быстро отрезал Ацуму. — Я твой связующий. Я обязан забивать себе голову. Сакуса ответил не сразу. Он просто посмотрел на него — посмотрел по-настоящему, — и на его челюсти дернулся желвак. Затем он выдохнул и мягко толкнул Ацуму обратно на матрас. — Это пустяки. Ацуму уже открыл было рот, чтобы поспорить, но в этот момент Сакуса опустился ниже — его губы горячо и медленно скользнули по его груди.  Он целовал покрытый спермой живот Ацуму, его губы были теплыми, а язык то и дело высовывался, слизывая ее. Дыхание Ацуму намертво застряло в горле. Сакуса продолжал свое дело, методично и грязно, слизывая сперму с Ацуму так, словно его это вообще никак не колыхало. Ацуму застонал — наполовину ошарашенный, наполовину уже снова встающий. Потому что, блять. Это было горячо. Сакуса, который терпеть не мог микробов, который вздрагивал, если кто-то чихал в радиусе пяти футов от него, — сейчас стоял на коленях, вылизывая его дочиста как ни в чем не бывало. — Иисусе, — выдохнул Ацуму, и его бедра уже начали двигаться. Его член дернулся у живота, чувствительный, но требующий продолжения. — Ты заставишь меня кончить еще раз, клянусь Богом… И тут он ахнул, когда бедра Сакусы тоже пришили в движение — медленно, намеренно. Он снова двигался. Все еще внутри него.  Все еще твердый. *** Позже той же ночью в комнате было темно и тихо; окно приоткрыли ровно настолько, чтобы легкий ветерок шевелил край занавески. В воздухе едва уловимо пахло стиральным порошком, которым Сакуса стирал белье, и его недавним шампунем — чистотой и теплом, чего Ацуму никак не ожидал от квартиры Сакусы. Он оставался на ночь. Он был здесь, в постели Сакусы, под одеялом Сакусы, вдыхая мягкий, размеренный ритм дыхания Сакусы у себя в руках. Ацуму слегка уткнулся улыбкой в подушку. Потому что, ну да, Сакуса заставил его принять душ, прежде чем лечь в кровать. Швырнул ему чистые боксеры и огрызнулся, когда Ацуму попытался затащить свою спортивную сумку на матрас. Но Ацуму было плевать. Он был здесь. И он обнимал Сакусу. Сакуса, конечно же, поворчал. Закатил глаза и что-то пробурчал себе под нос. Но сейчас Сакуса свернулся калачиком на боку, его грудь мерно поднималась и опускалась с каждым тихим вздохом, и он прижимался спиной к груди Ацуму так, словно это было самой естественной вещью в мире. Маленькая ложка. Рука Ацуму была подсунута под подушку, на которой лежал Сакуса. Другая рука крепко обхватывала Сакусу за талию — достаточно плотно, чтобы Сакусе пришлось изрядно попотеть, если бы он вдруг захотел встать. Ацуму всегда был горячим, буквально излучал жар, и в такой позе он, по сути, превращался в персональный обогреватель. Он чувствовал это тепло в местах, где они соприкасались кожей, из-за чего под одеялом становилось немного душно, а хлопок местами казался влажным. Но он не двигался. Не хотел. Однако и уснуть он тоже не мог. Ацуму чувствовал себя… странно. Не в плохом смысле. Не совсем. Но что-то глубоко внутри, где-то под ребрами, не давало ему покоя. Он снова подумал о той ночи в отеле. О том, как он выпалил все свои чувства — неуклюже, сумбурно, пьяный от оргазма и адреналина. Не то чтобы он говорил несерьезно. Серьезно. Он вложил в эти слова всего себя. Но он не знал, как сказать это снова. Так, чтобы не облажаться. Так, чтобы не выглядеть глупо. Он скользнул взглядом вниз, по изгибу шеи Сакусы. На едва заметную родинку на задней стороне его плеча. На то, как мягко вздымались и опускались его лопатки с каждым вдохом. Ацуму не понимал, как его вообще сюда занесло. Это было место, в котором он себя никогда не представлял. Ни в старшей школе, ни в колледже, ни даже год назад. Он подумал о семье Сакусы. О том, как напрягся его голос, когда он заговорил о них. Этакая тихая обида — из тех, что люди носят в себе так долго, что она перестает казаться обидой. Просто постоянный гул. Чье-то присутствие. Из тех вещей, которые ты учишься так искусно игнорировать, что со временем забываешь: их здесь вообще быть не должно. А затем Ацуму подумал о собственной семье. О своей маме. Что бы она сказала? Если бы он в один прекрасный день зашел к ней на кухню и выдал: «Мне нравятся парни». Обняла бы она его, как делала всегда? Поцеловала бы в щеку и сказала, что все нормально? Продолжала бы она хвастаться им перед всеми своими подругами? Или она бы замешкалась? Он ненавидел то, что не знал ответа. Ненавидел сам факт того, что этот вопрос вообще должен был существовать. Осаму его уже поддерживал — но их мама? Она была милой. Мягкой в общении. Традиционных взглядов. Она плакала на выпускном и пекла слишком много печенья для соседей по праздникам. Она до сих пор складывала его вещи, когда он приезжал в гости. Стала бы она по-прежнему все это делать, если бы узнала? Ацуму тяжело сглотнул и перевел взгляд на бумажного журавлика, которого сложил ранее. Тот тихо стоял на прикроватной тумбочке. Перекошенное крыло. Острый край там, где бумага согнулась не совсем ровно. Он выдохнул через нос. Затем, осторожно, подался вперед и поцеловал изгиб плеча Сакусы. Ничего такого, что должно было казаться чем-то большим, чем являлось на самом деле, — просто прикосновение его теплых губ к коже, которую теперь он знал слишком хорошо. Сакуса не пошевелился. Его дыхание оставалось медленным, размеренным, словно тяжесть прикосновений Ацуму больше его не удивляла. Ацуму задержал губы там еще на секунду. Возможно, ради утешения. Возможно, чтобы отвлечься. И тут он вспомнил: плечо Сакусы его донимало. Ацуму видел, как тот вздрогнул ранее. Чувствовал это напряжение под своей ладонью, когда покрывал поцелуями его спину. И теперь, пока он лежал здесь, обнимая его, эта мысль засела у него в голове подобно занозе. Он поцеловал его снова. Чуть выше родинки. А затем пробормотал прямо в его кожу: — Тебе нужно показаться врачу с этим плечом. Сакуса не шевельнулся. — Все нормально. — Ни хера не нормально, — пробормотал Ацуму, сильнее сжимая руку на талии Сакусы. — Со мной все будет в порядке, — сказал Сакуса, все еще не открывая глаз. Его тон был ровным, но без раздражения. Ацуму тихо выдохнул, уткнувшись лбом в затылок Сакусы. — Просто сходи завтра к чертовому тренеру. Сакуса на мгновение притих. Затем, со вздохом, который прозвучал скорее как капитуляция, нежели поражение, произнес: — Ладно. Ацуму не ответил. Лишь снова поцеловал его в то же самое место. И в комнате опять воцарилась тишина. Достаточно долгая, чтобы тяжесть его собственных мыслей снова начала подкрадываться к нему. Он пошевелился под одеялом, опустив ладонь на живот Сакусы. Его большой палец коснулся мягкого рельефа косых мышц живота, лениво очерчивая тепло его кожи. Сакусу было приятно ощущать вот так. Прижатым к нему. В его пространстве. Подходящим к нему как деталь пазла. И при всех тех вещах, в которых они расходились — препирались, бодались, сталкивались гордость о гордость, — именно эта часть всегда казалась простой. Поэтому он продолжал прикасаться. Просто выводил маленькие, блуждающие круги под одеялом. Его костяшки пальцев задевали резинку боксеров Сакусы. Ладонь плавно скользила по его боку. А затем, тихо — почти неуловимо — Ацуму заговорил. — Можно мне пригласить тебя на свидание? Слова повисли в воздухе. В них сквозило куда больше нервозности, чем он собирался показать. Последовавшая за этим тишина казалась оглушительной. Тяжелой. Не то чтобы дискомфортной — скорее выжидающей. Ацуму тяжело сглотнул, снова прижавшись губами к плечу Сакусы, словно это могло стереть повисшую в воздухе уязвимость. Но Сакуса не отвечал. Не вздрагивал. Даже не шевелился. И черт, Ацуму был уверен, что тот уснул. Или, что еще хуже, притворялся спящим. Сердце заколотилось у самого горла. Он начал было отстраняться, собираясь пробормотать что-то, лишь бы заполнить эту паузу… — Конечно. Едва громче шепота. Ацуму моргнул. Его пальцы замерли на талии Сакусы. На этот раз он прижался губами к затылку Сакусы, улыбаясь прямо в его кожу. Он прижал его к себе крепче, теперь уже надежно обхватив рукой поперек туловища, и уткнулся лицом в теплое плечо Сакусы. Теперь ему нужно было придумать, куда пойти на свидание.