Замок железной крови.

Он помнил тот бал до мельчайших деталей. Золотой зал тонул в мерцании сотен свечей. Их огоньки отражались в паркете, натертом до зеркального блеска, в хрустальных подвесках люстр, в глазах гостей — таких же пустых и холодных. Запах дорогого табака, духов и воска смешивался с пряным ароматом глинтвейна, от которого у него уже начинало ломить виски. Музыка — плавная, тягучая, как сироп, — лилась из оркестровой ложи, и от этих скрипок хотелось не танцевать, а бежать. Бежать без оглядки, скинув душивший его камзол. Он стоял у мраморной колонны, сжимая в руке тяжелый бокал с кровавым вином. Смотрел, как кружатся пары, как шелестят шелка и позвякивают шпоры. Эти люди сегодня пожимали ему руку, называли «мой лорд», льстили его матери. А завтра, не дрогнув, продали бы его за медяк — если бы цена оказалась выше. Он ненавидел балы. Всю эту театральную постановку под названием «светская жизнь». Но он должен был быть здесь. Ради семьи. Ради имени, которое каждый вечер примеряли на себя сплетники. Ради земель, державшихся только на его репутации — тонкой, как лезвие. Он допил вино и уже собирался жестом подозвать слугу, как рядом раздался голос. — Вы выглядите так, будто хотите убить всех присутствующих. И знаете, некоторых мне даже стало бы жаль. Он резко обернулся. Девушка стояла к нему вполоборота, и свет свечей обрисовывал золотом её каштановые волосы, собранные в небрежный, но изящный узел. Зеленые глаза смотрели прямо — без обычной услужливой улыбки, без заискивания. В них не было страха. Только острое, почти нахальное любопытство. Он привык, что его боятся. Или хотят. Но чтобы так… рассматривали? — А вы, сударыня, не боитесь, что я включу вас в этот список? — спросил он, медленно поставив бокал на поднос проходящего мимо лакея. Девушка усмехнулась. — Если вы меня убьете, мой отец будет вечно вам благодарен. Он считает, что его единственная дочь — это кара небесная за его молодые грехи. Он невольно усмехнулся уголком губ. — Я вас не знаю. — Амира. Амира де Виль. Дочь графа де Виль, — она сделала короткий книксен, даже не пытаясь изображать глубокое почтение. — Я здесь впервые. Отец так долго прятал меня в поместье, что я уже начала подозревать, будто у него под половицей лежит скелет моей старшей сестры. Но нет. Он просто боялся, что я скомпрометирую семью. И, знаете, я уже жалею, что не осталась дома. — Почему? — спросил он, чувствуя, как впервые за этот вечер напряжение в плечах ослабевает. — Потому что здесь скучно, — она пожала плечами и обвела рукой зал. — Посмотрите. Все улыбаются. Все говорят комплименты. Маркиза де Со говорит герцогине Ларж, что её платье — чудо, хотя сама же час назад шепнула подруге, что герцогиня похожа на свадебный торт. Граф д’Орси целует руки своей любовнице, а через пять минут будет целовать перчатки её мужа. И никто — слышите? — никто не говорит правду. Ни единого живого слова. Он моргнул. Она говорила слишком громко для бала. И слишком честно. — А я? — спросил он тихо. — Почему вы думаете что я не притворяюсь? — Потому что у вас лицо человека, который пришел на собственные похороны, — она шагнула ближе, и он уловил запах дождя и яблок. — Вы единственный здесь, кто не танцует этот дурацкий менуэт лжи. Вы просто стоите и злитесь. И это… освежает. Повисла пауза. Где-то зазвенел разбитый бокал. Кто-то истерично рассмеялся. — Вы всегда говорите первое, что приходит в голову? — спросил он, вглядываясь в её лицо. — Только когда хочу получить результат, — она подняла на него глаза. — А вы всегда смотрите на людей так, будто они — судебные приставы? — Только когда они начинают мне что-то предлагать. Амира улыбнулась. Не светской улыбкой — веерной, когда только края губ. А широко, открыто, будто они не в золотом зале, а на заднем дворе её поместья. — А что, если я вам предложу кое-что стоящее? — сказала она, и её тон вдруг стал ниже, деловитее. — Неприличное. Деловое. Честное. Он скрестил руки на груди. — Я слушаю. Она оглянулась на танцующую толпу и снова приблизилась. Теперь до него доносился даже стук её сердца — или ему показалось? — Предложение, — она шагнула ещё ближе, и он инстинктивно не отступил. — Мне нужна защита. Ты, — она вдруг перешла на «ты», как будто они уже договорились, — не спрашивай почему. Отец продаст меня за первого же графа с подагрой и галереей портретов предков. У меня нет братьев. Нет денег. Есть только дерзость и умение обращаться с рапирой, но против титулов это не поможет. Он замер. — А тебе? — продолжала она, не моргнув глазом. — Тебе нужна жена. Я слышала, как твоя мать сказала герцогине Клари: «Он женится до зимы, или я лишу его наследства лично». Тебе нужна жена, чтобы закрыли рты. Я не хочу детей. Я не хочу твоей любви. Я не хочу твоих денег. Я хочу свободы. Давай заключим контракт. Он смотрел на неё долгим взглядом. В голове щелкнуло, как застегнутый замок. — Ты сумасшедшая, — выдохнул он. — Возможно. Но ты согласен? Он на секунду закрыл глаза. Перед ним пронеслись бесконечные сватовства. Женщины, которые видели в нем только титул и земли. Мать, которая каждое утро подсовывала ему под нос новую кандидатку. Чувство, что его жизнь — это товар, который надо как можно выгоднее пристроить. — А если я скажу «нет»? — спросил он, открывая глаза. — Тогда я пойду к маркизу де Монфору, — она небрежно повела плечом. — Он, кажется, ищет жену для своего младшего сына, который, по слухам, ест собственные галстуки. Но с тобой, мне кажется, будет интереснее. Он усмехнулся. Впервые за три года — не надменно, не искусственно. По-настоящему. — Договорились. Она моргнула. — Так… да? — Да. Но если ты хотя бы раз соврешь мне — клянусь, я растворю твой контракт в вине, которым ты меня поила. — Я еще не поила тебя вином. Но это легко исправить. Она улыбнулась. И в тот момент, глядя на её голубые глаза, в которых плясали свечи зала, он ещё не знал, что эта улыбка — не искусная веерная, не торговая. А самая настоящая, живая, человеческая — будет сниться ему всю жизнь. А пока он просто протянул ей руку. —Герцог Морган Сангрейт, к вашим услугам, мадемуазель де Виль. Она вложила свои пальцы в его ладонь. Холодные, быстрые, как у птицы. — И к моим тоже, — шепнула она. — Теперь мы союзники. Не подведи меня, Морган. — Не подведу, Амира. И музыка, что казалась ему тягучим ядом, вдруг зазвучала иначе. Словно в оркестр заглянуло само безумие.