Замок железной крови.

Искусно, виртуозно, так, что старые графини плакали от умиления, а его мать впервые за десять лет назвала сына «умницей». Они ходили вместе по балам — он в черном с серебром, она в платьях, которые он заказывал у лучшего портного столицы. Держались за руки так естественно, будто привыкли к этому с детства. Улыбались друг другу — тепло, доверительно, в самую меру. Все вокруг говорили, какая прекрасная пара. «Ах, посмотрите, как он на неё смотрит!» — «Ах, она точно влюблена, это видно по её румянцу!» Румянец был от злости. А его взгляд — от желания придушить её прямо в танце. На самом деле они едва выносили друг друга. Всё началось на четвёртый день. Первые три были перемирием — они обменивались вежливыми фразами, как шахматисты первыми ходами. Но к концу первой недели маски слетели. — Ты мог бы хотя бы сделать вид, что тебе интересно, что я говорю, — сказала она однажды вечером, когда они возвращались с очередного приёма. Карета тряслась по булыжной мостовой. За окнами моросил октябрьский дождь, и капли чертили по стеклу косые линии, похожие на её нетерпеливые пальцы. Он сидел напротив, откинувшись на подушки, и смотрел в окно. — Я слушал, — ответил он без выражения. — О, правда? И что же я сказала? — Ты говорила о… цветах. И о том, что у герцогини Анжуйской новый выезд. И что твоя горничная нашла на чердаке старый сундук с письмами. — Я рассказывала о письмах моего деда, который воевал при Иене. О том, как он писал моей бабушке за три дня до смерти. О том, как он боялся не пуль, а того, что она забудет его лицо. — Амира подалась вперёд, и в глазах её зажглись искры. — Ты запомнил это? Он молчал две секунды. Три. — Я запомнил про сундук. Она резко выдохнула, откинулась на сиденье и уставилась в потолок кареты. — Боже, какой же ты… — Законченный циник? Эгоист? Бесчувственный чурбан? — он поднял бровь. — Выбирай любое слово. Мать использовала их все. — Я хотела сказать «усталый», — тихо ответила она. — Но теперь я выбираю «бесчувственный чурбан». У него больше букв, значит, обиднее. И они не разговаривали до самого дома. Но это было только начало. Через неделю случилась первая настоящая ссора. Он задержался на совете графов — обсуждали налоги, бунты на юге и то, что король снова требует денег. Он вернулся в полночь, голодный, злой, с головной болью, и нашёл её в гостиной. Амира сидела в кресле с книгой. Перед ней на столике остыл чай, на блюдце — надкушенный коржик, которого она так и не доела. — Ты обещал вернуться к ужину, — сказала она, не поднимая глаз. — Дела. — Ты всегда так говоришь. «Дела». «Обязанности». «Имя». Ты когда-нибудь говоришь что-то, кроме этих трёх слов? — Когда есть повод. Она захлопнула книгу с таким звуком, будто прихлопнула муху. — Сегодня приезжала твоя мать. Она ходила по дому, открывала шкафы и спрашивала, где мои драгоценности. Я сказала, что ты их не дарил. Она посмотрела на меня так, будто я призналась, что торгую крадеными лошадьми. — Мать любит контролировать. — Она сказала, что если в следующем месяце я не забеременею, она привезёт «другую кандидатуру». Он замер. Эти слова ударили под дых — не потому, что он хотел детей. А потому, что мать сделала это за его спиной. Опять. — Не слушай её. — А что мне делать? Не слушать — это не стратегия, Морган. Это позиция страуса. Он подошёл к камину, опёрся рукой о мраморную полку. Огонь трещал, бросая оранжевые блики на её лицо. Она выглядела уставшей. И… маленькой. Хотя никогда не казалась маленькой. — Ты могла бы… просто игнорировать, — сказал он вполголоса. — А ты мог бы хотя бы поговорить с ней! — она встала. Книга упала на пол, но никто не нагнулся её поднять. — Скажи ей, что я твоя жена. Что ты сам решишь, когда и сколько детей тебе нужно. Что я не вещь. Но нет! Тебе проще уйти в свой кабинет и делать вид, что ничего не происходит. — А что ты хочешь от меня услышать, Амира? Что я люблю тебя? Что я буду защищать тебя от всего мира? — Я хочу услышать, что я не одна! — крикнула она. И в этом крике не было истерики. Была усталость. Была тоска. Было одиночество, которое она носила в себе столько же, сколько он. Тишина легла между ними, тяжёлая, как занавес. Потом он сказал: — Ты не одна. У тебя есть контракт. И дом. И имя. Она посмотрела на него. Долго. Так, что стало не по себе. — Ты всегда был таким? — спросила она. — Или жизнь сделала тебя таким? Он отвернулся к камину. — Какая разница? — Большая, — она отвернулась тоже, подошла к окну, встала так, что свет от свечей обрисовал её силуэт. — Но ты прав. Какая разница. Она вышла из гостиной. Не хлопнула дверью — закрыла тихо, почти ласково. Это было хуже любых криков. Они не разговаривали три дня. Три дня, которые он запомнил на всю жизнь. Завтрак в молчании. Обед — она ела в своей комнате, сославшись на головную боль. Ужин — он в кабинете, она в библиотеке. Дом стал огромным, холодным, как склеп. На второй день он услышал, как она поёт в своей комнате. Грустную балладу о девушке, которая ждала корабль, который никогда не пришёл. Он стоял под дверью, слушал и чувствовал, как в груди что-то сжимается. Он не знал, что это — жалость? Стыд? Или то, что он давно похоронил под слоем «обязанностей»? На третий день он заглянул в библиотеку. Она сидела в кресле у окна, укрывшись пледом, и читала. Не ту книгу про коржик — новую, толстую, с потрепанным корешком. — Ты нашла что-то интересное? — спросил он с порога. — Трактат о разведении кур, — ответила она, не поднимая глаз. — Думаю завести пару в твоей спальне. Для уюта. Он невольно усмехнулся. Она заметила. И спрятала улыбку в плед. — Я не хочу, чтобы мы враждовали, — сказала она тихо. — Мы заключили сделку, и я буду её соблюдать. Но если ты продолжишь относиться ко мне как к мебели… я уйду. И найду другого, кто оценит меня по достоинству. Он посмотрел на неё. В её глазах горел огонь, который он не мог ни погасить, ни разжечь. Прямой, неистовый, живой. — Ты не уйдёшь, — сказал он, хотя в душе уже понял, что это неправда. — Контракт. — Контракт можно разорвать, — она закрыла книгу, положила её на колени. — Я потеряю часть приданого. Ты — часть земель. Но я выживу. Я умею поджаривать яичницу и поджигать кухни, помнишь? А ты? Ты останешься один в этом огромном доме. С матерью, которая решает за тебя. Со слугами, которые боятся кашлянуть без твоего разрешения. С землями, которые никто не полюбит так, как любила их твоя бабушка. Она развернулась и вышла, оставив его в библиотеке с трактатом о курах и с ощущением, что его ударили по лицу. Не больно. Точно. Морган— сидел в кресле и смотрел на закрытую дверь. Она права, — подумал он. Я останусь один. И это будет хуже всего. Он нашёл её в саду. Шёл мелкий дождь — не ливень, а та серая морось, которая пробирает до костей. Она сидела на скамье у фонтана, без зонта, без плаща, и смотрела на воду, которая падала с мраморных рыб. Вода стекала по её волосам. Платье промокло на плечах. Она не дрожала. Сидела прямая, высокая, как свеча, которую забыли погасить. — Ты простудишься, — сказал он, подходя. — Это будет не самая глупая моя смерть, — ответила она, не оборачиваясь. — Я знала девушку, которая утонула в тазу с вареньем. Он сел рядом. Капли застучали по его камзолу. — Амира. — Морган. — Я… — он замолчал. Слова застревали в горле, как рыбьи кости. — Я попробую быть лучше. Я не умею… это. Разговаривать. Делиться. Тепло. Я не умею. Она повернула голову. Дождь стекал по её щекам, и он не мог понять — это вода или слёзы. — Я знаю, — сказала она просто. — Я видела тебя на балу. Ты стоял у колонны, как памятник самому себе. И я подумала: «Вот человек, которого никто не учил быть счастливым». Он сглотнул. — И ты решила быть моим учителем? Она наконец улыбнулась. Не той колючей улыбкой, которой торговалась на балу. А мягкой, чуть грустной, с капельками дождя на губах. — Я решила, что если мне суждено жить с чудовищем, пусть это будет честное чудовище. Не тот, кто говорит «милая», а думает «дура». А тот, кто молчит — потому что боится. Он смотрел на неё долго. А потом сделал то, чего не делал очень много лет. Он снял свой камзол и накинул ей на плечи. — Я попробую, — повторил он. — Просто… не уходи. Хотя бы до весны. А там — если захочешь, я сам подпишу контракт. Отпущу. С деньгами. И с курами. Она усмехнулась. — Договорились. Они сидели в саду под дождём, пока фонтан не перестал казаться холодным, а небо — чужим. И когда они наконец встали, чтобы идти в дом, он подал ей руку. Она вложила пальцы в его ладонь, как тогда, на балу. Но теперь они не были холодными. Теперь они были тёплыми. — Попробуй, — сказала она ещё раз. И пошла рядом с ним. А он, шагая по мокрым плитам, впервые за много лет подумал, что, возможно, однажды он сможет не просто притворяться. Сможет — быть.