Замок железной крови.

Они пошли в оперу через месяц после помолвки. Точнее — через месяц после того дня, когда он накинул на неё камзол в саду под дождём. С тех пор что-то изменилось. Не радикально — он по-прежнему подолгу молчал за завтраком, она по-прежнему прятала глаза, когда он входил в комнату. Но между ними больше не было льда. Осталась только тонкая, прозрачная плёнка, которая трещала от любого неосторожного слова. Он хотел произвести впечатление. Не для того, чтобы похвастаться. Не для матери. Не для света. А для неё. Для Миры, которая сидела в саду под дождём и говорила: «Ты меняешься». Он заказал лучшую ложу в королевской опере — ту, что справа, с видом на оркестровую яму и люстру из чешского стекла. Билеты — второй ряд, чтобы видно было и сцену, и зал, и чтобы она чувствовала себя королевой. Цветы — три дюжины белых пионов, которые он выписал из самой Голландии, потому что её горничная проболталась, что пионы — любимые цветы её хозяйки. Когда она спустилась по лестнице, он забыл, как дышать. Платье было цвета утреннего неба — того самого, раннего, когда солнце ещё не взошло, но тьма уже отступила. Шёлк струился по её фигуре, как вода, открывая плечи, которых он никогда не видел так близко. Волосы собраны в высокую причёску, и только один локон падал на шею — непослушный, живой, как она сама. Она держала веер из перламутра и смотрела на него с лёгким вызовом. — Ты собираешься стоять так всю ночь? Или мы всё-таки едем? Он опомнился, кашлянул в кулак. — Ты сегодня… — он запнулся. Слово «красивая» было слишком маленьким. Слишком плоским. — Ты сегодня как рассвет. Она подняла бровь. — Ты говоришь это каждой женщине? — Только тем, кто соглашается выйти за меня замуж, — ответил он, и голос его дрогнул на полуслове, потому что он вдруг понял: это правда. Он никогда не говорил такого ни одной женщине. Потому что ни одна не была для него рассветом. Амира рассмеялась. Смех её разбил тишину прихожей — звонкий, живой, похожий на то, как капли падают в фонтан. Он почувствовал, как что-то внутри него — то самое, что он заморозил годы назад, — начинает оттаивать. Сначала краешек. Потом середина. Потом — всё. Наверное, это опасно — таять. Но сейчас ему было всё равно. Карета мягко катилась по булыжным мостовым. За окнами проплывали фонари, отбрасывая на её лицо золотые блики. Она смотрела в окно, и он смотрел на неё — на изгиб шеи, на родинку за ухом, о которой она, возможно, не знала, на то, как её пальцы нервно перебирают край веера. — Ты волнуешься? — спросил он. — Немного, — призналась она. — Опера — это всегда спектакль не только на сцене, но и в зале. Все смотрят друг на друга, оценивают, шепчутся. — Пусть шепчутся. — Ты так говоришь, потому что ты — это ты. А я — девчонка из провинции, которая пойдёт в королевскую оперу в платье, сшитом по твоему заказу. И все будут гадать, кто я — содержанка или несчастная жертва брачного контракта. Он помолчал. — А кто ты? Она повернулась к нему. В её глазах плясали огни фонарей. — А ты как думаешь? — Я думаю, что ты — Амира. И этого достаточно. Она хотела сказать что-то едкое — он видел, как дёрнулся её подбородок. Но вместо этого она просто выдохнула и отвела взгляд. — Ты становишься опасным, Морган. — Это плохо? — Не знаю, — тихо ответила она. — Ещё не знаю. Опера оглушила их с порога. Запах духов, воска, натёртого паркета и дорогого табака ударил в нос, смешиваясь с гулом сотен голосов. Люстра из чешского стекла сияла, как солнце, преломляясь в хрустальных подвесках и рассыпая по залу тысячи крошечных радуг. Ложа оказалась просторной, обитой бархатом цвета старого золота. На маленьком столике уже стояли фрукты, шампанское в ведёрке со льдом и — он заметил это с удовлетворением — ваза с пионами, точно такие же, какие он подарил ей дома. — Ты всё продумал, — сказала она, оглядываясь. — Я старался. — Перестарался. — Возможно. Она села на край кресла, поправила юбки, и он заметил, как дрожат её пальцы. Он налил ей шампанского, протянул бокал. — За что пьём? — За то, чтобы спектакль на сцене был интереснее, чем в зале, — она чокнулась и сделала глоток. Оркестр заиграл увертюру. Зазвучали скрипки — сначала тихо, потом всё громче, заполняя зал тревожной, сладкой мелодией. Но опера была скучной. Длинные арии, где певица тянула одну ноту по полминуты. Пафосные монoлоги, в которых герой клялся в вечной любви, а через пять минут умирал от отравленного кинжала. История о Ромео и Джульетте — та самая, которую он знал наизусть и которую никогда не понимал. Какая, к чёрту, любовь, если ей восемнадцать, а ему двадцать? Какая, к чёрту, смерть, если можно просто сбежать? Он покосился на Миру. Она смотрела на сцену, но он видел — она не слушает. Её взгляд был пустым, пальцы рассеянно гладили край веера. — Скучно? — шепнул он. — Терпимо, — ответила она так же тихо. — Хочешь уйти? — Нет. Ты хотел произвести впечатление. Я не буду портить вечер. — Ты не портишь, — он наклонился ближе, так, что его губы почти коснулись её уха. — Ты делаешь его лучше. Она замерла. Перевела взгляд со сцены на него. — Ты... — она запнулась. — Ты это серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее, — сказал он, и это была правда. Правда, от которой у него самого перехватило дыхание. Она посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах было что-то, чего он не мог назвать. Сомнение? Страх? Или то, что рождается, когда долго ждёшь тепла и наконец чувствуешь его? — Ты меняешься, Морган, — прошептала она. — Меняюсь, — согласился он. — И мне это... не ненавистно. Она улыбнулась. Не той улыбкой, которой торговалась на балу. И не той, грустной, под дождём. А новой — удивлённой, осторожной, словно она сама не верила, что может улыбаться вот так. Они ушли после второго акта, когда Джульетта уже выпила зелье, а Ромео ещё не успел отравиться. — Я не хочу смотреть, как они умирают, — сказала Амира, когда они спускались по лестнице. — В жизни достаточно смертей. Зачем мне ещё и чужие? — Ты права, — он подал ей руку. — Пойдём гулять. Ночной город был другим — не тем, который днём шумит, торгует, сплетничает. Он был тихим, почти интимным. Луна висела над крышами, как старая жемчужина, и мостовая блестела после недавнего дождя. Где-то вдалеке лаяла собака, где-то пел пьяный студент, но всё это звучало далёким, несущественным. Они шли по набережной. Она держала его за руку, и он чувствовал, как её пальцы переплетаются с его — легко, естественно, будто они всегда так ходили. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За то, что попытался. За цветы. За ложу. За то, что не заставил меня досматривать этот ужас. — Я сам не выдержал бы третьего акта, — признался он. — Если бы этот тенор ещё раз запел про "любовь до гроба", я бы застрелился прямо в ложе. Она рассмеялась — звонко, запрокинув голову, так, что локон упал с причёски и затанцевал на плече. — Представляю заголовки: "Героцог застрелился в опере, не выдержав тенора". — "Жена аплодировала стоя", — добавил он. Она остановилась. Они стояли на мосту через маленький канал. Вода внизу была чёрной, как чернила, и только луна отражалась в ней, дрожа и рассыпаясь. — Морган, — сказала она тихо. Не «Ваша Светлость Сангрейт» — его фамилия, которой он прятался от мира. А по имени. Просто по имени. — Мм? — Зачем ты это делаешь? Всё это. Цветы. Опера. Прогулки. Я же знаю, ты ненавидишь балы, оперы, все эти показные жесты. Он помолчал. Ветер шевелил её локон, и ему безумно захотелось убрать его с её щеки. — Потому что ты сказала: "Попробуй быть лучше". И я пробую. — Но зачем тебе быть лучше? Для кого? Он посмотрел на неё. На её глаза, в которых отражалась луна. На губы, которые дрожали от холода или от чего-то ещё. — Для тебя, — сказал он просто. И это слово вышло невесомым, но упало на мостовую, как камень. Она не ответила. Просто стояла и смотрела на него, и в глазах её было что-то такое, от чего у него защемило в груди. Он шагнул к ней. Не думая. Не рассчитывая. Не боясь. Она не отступила. Он взял её лицо в ладони — осторожно, как берут хрупкую вещь, которую боишься разбить. Её кожа была прохладной от ночного воздуха. Её дыхание — быстрым, неровным. — Можно? — спросил он. И это «можно» было самым трудным словом в его жизни. Она кивнула. Он поцеловал её. В первый раз не для публики. Не для того, чтобы слуги видели и донесли матери. Не для того, чтобы подтвердить контракт. А только для них. Только потому, что не мог иначе. Её губы были мягкими, тёплыми, и пахли мятой и шампанским. Она не отстранилась. Не замерла. Она ответила — сначала робко, потом увереннее, и её пальцы сжали его камзол у ворота, как якорь. Когда они оторвались друг от друга, луна всё так же висела над крышами. И канал всё так же блестел внизу. — Ты... — начала она. — Я знаю, — перебил он. — Контракт. Сделка. Взаимная выгода. — Я не об этом, — она провела пальцами по своей нижней губе, как будто проверяя, не приснилось ли ей. — Я о том, что... ты поцеловал меня. Первый раз. Он был ненастоящий. — А этот — настоящий. Она смотрела на него долго. Так долго, что он начал бояться — не перегнул ли, не сломал ли то хрупкое, что начало расти между ними. А потом она улыбнулась. Такой улыбки он не видел никогда. В ней было всё: и удивление, и счастье, и страх, и надежда. — Значит, ты умеешь, — сказала она. — Что умею? — Быть настоящим. Он взял её за руку — теперь крепко, по-хозяйски, но осторожно — и они пошли дальше. По мосту, по набережной, мимо спящих домов и мокрых фонарей. Она всё ещё держала его за руку. И он понял, что не хочет, чтобы она отпускала. Никогда.