Замок железной крови.

После их похода в оперу прошел месяц и их отношения стали более живыми и крепкими. Она сказала ему утром. То утро было обычным. Серым, как сотня других. Дождь барабанил по оконным стёклам, ветер гнал по небу рваные облака, и камин в кабинете горел с ленцой, будто тоже не выспался. Он сидел в своём кресле — массивном, дубовом, с высокой спинкой, которая помнила ещё его деда. Перед ним стопками лежали бумаги: счета, прошения, доклады управляющего, письма от арендаторов. Он разбирал их механически, ставил подписи, иногда делал пометки на полях. Но мысли были далеко. Мысли были о ней. О том, как она смеялась в опере. О том, как её пальцы сжимали его камзол на мосту. О том, как она прошептала его имя — «Морган» — и в этом шёпоте было столько всего, что он до сих пор не мог разобрать. Дверь скрипнула. Он поднял голову. Она стояла на пороге. И в первую секунду он не понял, что не так. Вроде бы та же Мира — каштановые волосы, зеленые глаза, утренний халат, накинутый поверх ночной сорочки. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, как трещина на льду, которую видишь только тогда, когда уже проваливаешься. Её лицо было бледным. Не просто «не выспалась» — а белым, как та свечная восковая мадонна, что стояла в часовне её семьи. Губы сжаты в нитку. А руки… руки дрожали. Она прятала их в рукавах халата, но он видел — мелкая, нервная дрожь, от которой невозможно спрятаться. Он отложил перо. Встал. Сделал шаг к ней. — Что случилось? — спросил он тихо. Внутри уже что-то ёкнуло — то самое, звериное чутьё, которое просыпается, когда мир вот-вот перевернётся. Она открыла рот. Закрыла. Сглотнула. — Я… — голос её сел, как у девочки, которая разучилась говорить. — Я не знаю, как это сказать. — Скажи как есть, — он подошёл ближе. — Что бы ни случилось, мы решим. Вместе. Она подняла на него глаза. В них был страх. Настоящий, живой, не сценический — тот, который не спрячешь за веером и не зальёшь шампанским. — Я беременна, — выдохнула она. И замерла, будто бросила камень в тёмную воду и ждала — всплывёт или утонет. Он замер тоже. Слова ударили его в грудь — не больно, а глухо, как весло по воде. Беременна. Это слово кружилось в голове, никак не желая укладываться в привычные рамки. Беременна. Их ребёнок. Тот самый, о котором они не договаривались. Которого не было в контракте. Который появился в тот вечер на мосту? Или позже — там, в саду, когда он накинул на неё камзол? Или в ту ночь, когда она впервые не закрыла дверь своей спальни? Он смотрел на неё, не веря. Или веря — слишком сильно, до боли в груди. — Ты уверена? — спросил он. Голос его звучал чужим, придушенным. Она кивнула. Один раз. Резко. — Я была у лекаря сегодня утром, пока ты ещё спал. Он… подтвердил. Сказал, что всё в порядке. Что плод здоров, и я здорова, и что… — она запнулась, — что через семь месяцев я буду держать его на руках. Его. Или её. Он сделал ещё шаг. Теперь он стоял так близко, что мог разглядеть каждую веснушку на её носу. И тени под глазами — он не замечал их раньше, а теперь они казались огромными, как два синяка под голубым небом. — Ты боишься? — спросил он. Она снова сглотнула. На глазах выступили слёзы — она не позволяла им течь, только блестели на ресницах, как роса на траве. — Да, — прошептала она. — Я боюсь. Я не умею быть матерью. У меня не было примера. Моя мать умерла, когда мне было десять. Меня растили гувернантки и холодные завтраки в одиночестве. Я не знаю, что делать с младенцем. Я не знаю, что делать с собой. Я боюсь, что… — голос дрогнул, — что я не справлюсь. Или что наш ребёнок будет таким же… таким же? — Каким? — Одиноким, — она выдохнула это слово, как признание в преступлении. — Каким была я. Каким был ты, пока мы не встретились. Он сжал её руки. Они были холодными. Слишком холодными для утра, когда камин всё ещё пылал. — А ты? — спросила она, поднимая на него заплаканные глаза. — Ты боишься? Он хотел сказать «нет». Хотел быть сильным, непробиваемым, как та колонна на балу, у которой он стоял в тот вечер. Хотел быть герцогом Сангрейтом, который не боится ничего — ни бунтов, ни долгов, ни королевского гнева. Но она смотрела на него так честно, так открыто, что ложь застряла в горле колючей костью. — Тоже, — признался он. Голос его был низким, хриплым — как у человека, который долго молчал и наконец решил заговорить. — Очень боюсь. Я боюсь, что не смогу защитить. Боюсь, что мир, в который мы принесём его, слишком жесток. И что я не стану тем отцом, которого он заслуживает. Она смотрела на него, и слёзы наконец потекли — тихо, без рыданий, просто скатываясь по щекам и падая на их сцепленные руки. — Но я рад, — сказал он вдруг. И сам удивился этим словам. — Рад? — она не поняла. В её голосе было недоверие и надежда, скрученные в тугой узел. — Да. — Он поднял её руки к своим губам и поцеловал — сначала одну, потом другую. — Это наш ребёнок, Мира. Не контракт. Не сделка. Не способ закрыть рты графиням на балах. Наш. Он появился не потому, что так было нужно по бумагам. А потому, что мы… — он запнулся, подбирая слово, которое было не стыдно произнести, — потому что мы стали друг другу чем-то настоящим. Её губы дрогнули. Сначала вниз — сомнение. Потом вверх — неуверенная, дрожащая улыбка. — Ты правда так думаешь? — спросила она шёпотом. — Я никогда не думал так отчётливо, — ответил он. — Всю жизнь я делал то, что должен. Потому что так надо. Потому что имя. Потому что земли. Потому что мать сказала. А теперь… теперь я делаю то, что хочу. И я хочу этого ребёнка. И тебя. Она всхлипнула — смешно, по-детски, и тут же засмеялась сквозь слёзы. — Вы говорите странные вещи, герцог. — Я учусь. — У кого? — У тебя, — он улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, которая появлялась только рядом с ней. — Ты научила меня быть живым. Теперь я учусь быть счастливым. Она больше не могла стоять. Её колени подогнулись — от слабости, от волнения, от всего сразу. Он подхватил её, прижал к себе, и она уткнулась носом ему в шею, в тепло рубашки, в запах кофе и старой бумаги. — Я тоже рада, — прошептала она, когда её дыхание выровнялось. — Хотя боюсь. Очень боюсь. До дрожи. — Не бойся, — он гладил её по спине, чувствуя, как напряжены её мышцы, как быстро стучит сердце. — Я буду рядом. — Ты не можешь быть рядом всегда. Ты герцог. У тебя земли, налоги, бунты, король… — Король подождёт. Земли никуда не денутся. А налоги… — он усмехнулся в её волосы, — налоги пусть платят те, кто умеет считать лучше меня. Она подняла голову. Посмотрела ему в глаза — долго, изучающе, как смотрят на карту перед долгой дорогой. — Обещаешь? — Обещаю, — сказал он. И это слово прозвучало тяжелее, чем любая клятва под венцом. Потому что венцом можно притворяться. А обещанием — нет. Он обнял её — крепко, надёжно, так, чтобы она почувствовала тепло его тела, биение его сердца, то, как он дрожит — совсем чуть-чуть, но всё же. Они стояли в кабинете посреди разбросанных бумаг, под треск камина и шум дождя. Она прижалась к нему. И в тот момент он понял — не головой, а всем телом, каждой клеткой, — что готов отдать всё. Земли. Титул. Имя. Репутацию. Саму жизнь — только бы защитить её и их ребёнка. Того, кто ещё не родился, но уже изменил всё. — Морган, — позвала она тихо. — Мм? — У нас будет мальчик. Я знаю. Есть примета. Если лекарь после осмотра выходит с левой ноги — значит, мальчик. Это к удаче. — А если с правой? — Значит, девочка. Потому что правая нога — к неожиданностям, — она усмехнулась. — А что может быть неожиданнее девочки, похожей на меня? Он засмеялся — впервые за это утро. Громко, свободно, без оглядки на то, кто услышит. — Пусть будет мальчик. Я научу его фехтовать. — А я — дерзить графам на балах. — Договорились. Она поцеловала его в уголок губ — легко, как бабочка садится на цветок. А потом осторожно взяла его руку и положила себе на живот — ещё плоский, ещё не заметный под складками халата. — Ты ничего не чувствуешь, — сказала она. — Он ещё слишком маленький. — Чувствую, — возразил он. — Я чувствую тепло. И слово «семья». Я думал, забыл это слово. Оказывается, нет. Она закрыла глаза. И в тишине кабинета, под шум дождя и треск камина, они стояли и просто были — вместе. Впервые без масок. Без контрактов. Без сделок. Просто мужчина. Просто женщина. И тот, кто уже стучался в этот мир маленькими кулачками. Через час она уснула у него на руках, прямо в кресле, укрытая его камзолом. Он сидел, смотрел на неё — на спутанные волосы, на приоткрытые губы, на руку, которая даже во сне лежала на животе — и чувствовал, как внутри него растёт что-то огромное. Не страх. Не радость. Ответственность. И любовь. Та самая, которую он отрицал всю жизнь. Он поцеловал её в макушку и прошептал: — Спи, Мира. Я покараулю. Теперь всегда