Замок железной крови.

Он подарил ей сад, когда родился Каспиан. Это случилось через три недели после родов. Она ещё была слаба — ходила медленно, держалась за перила, иногда останавливалась посреди коридора, чтобы перевести дыхание. Но глаза её горели. Тем огнём, который он видел впервые на балу, а потом — в опере, под дождём, в кабинете, когда она сказала: «Я беременна». — Мне нужно что-то делать, — заявила она как-то утром, когда он зашёл в спальню проведать её и сына. Каспиан спал в колыбели, розовый, тихий, с кулачком во рту. — Я сойду с ума от этих стен. — Ты хочешь на бал? — спросил он, скрестив руки на груди. — Я могу… — Боже упаси, — она поморщилась. — Ещё один бал, и я застрелюсь из твоего охотничьего ружья. Нет. Мне нужно что-то живое. Что-то, что растёт. Что-то, что будет цвести, пока Кас растёт. Он смотрел на неё и понимал. Она не просила драгоценностей. Не просила платьев. Не просила балов, экипажей или титулов для будущих детей. Она просила кусок земли, где она могла бы быть собой — капризной, упрямой, живой. Он поцеловал её в лоб и ушёл в кабинет. А через два дня принёс карту. — Это южный склон за конюшнями, — сказал он, разворачивая пергамент на обеденном столе. — Там хорошая почва, есть ручей, солнце большую часть дня. Земля твоя. Делай что хочешь. Она смотрела на карту, потом на него. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее, — повторил он свои же слова, сказанные когда-то в опере. Теперь они звучали иначе. Легче. Счастливее. Она бросилась ему на шею — так, что он едва устоял на ногах. — Я построю там беседку, — затараторила она. — И фонтан. Не большой, как у дурацкого короля, а маленький, чтобы журчал. И розы — много роз. И пионы, конечно. И лаванду — я обожаю лаванду. И дорожки из гравия, чтобы хрустело под ногами. И скамейку в углу, где можно будет читать, пока Кас ползает в траве… — Ты не оставишь ему ни клочка травы, — усмехнулся он. — Он будет ползать по дорожкам, — отрезала она. — Это закаляет характер. Сад рос вместе с Каспианом. Первые месяцы она пропадала там с утра до вечера. Садовник, старый Жан, который проработал в поместье сорок лет и пережил трёх графов, сначала был в ужасе. Никто никогда не вмешивался в его работу. Даже старая герцогиня— мать Моргана— только махала рукой: «Сделайте красиво, Жан, а я посмотрю из окна». Но Амира была другой. Она появлялась в саду в шесть утра, в старом платье, перепачканном землёй, с волосами, выбившимися из косы. Она не просто смотрела — она участвовала. Копала лунки. Подрезала кусты. Спорила о дренаже. Требовала высадить луковицы тюльпанов строго по цветам — белые отдельно, красные отдельно, жёлтые — к чёрту вообще, жёлтые ей не нравились. Жан страдал. Жаловался управляющему. Управляющий жаловался Моргану. Морган… ничего не делал. — Это её сад, — сказал он однажды, когда управляющий робко заметил, что «молодая герцогиня слишком активна». — Если она захочет посадить там пальмы — пусть сажает пальмы. Если захочет выкопать озеро — пусть копает. Моя задача — молчать и восхищаться. — Но, милорд, бюджет… — Я великий герцог, но если это так важно то урежьте расходы на мои сигары. И на вино. Сад важнее. Управляющий ушёл, бормоча что-то о «прекрасном поле, которое губят капризы женщин». Морган закрыл дверь и улыбнулся. Впервые в жизни капризы женщины не раздражали его. Они… вдохновляли. Он часто приходил смотреть, как она работает. Иногда приносил Каспиана — того уже можно было сажать в высокое кресло-качалку, откуда он с любопытством наблюдал за матерью пузырящимися глазами. Иногда приходил один, садился на траву и молчал. Ему нравилось просто быть рядом. Слушать, как она командует. Смотреть, как она вытирает лоб тыльной стороной ладони и оставляет на коже грязную полосу. — Ты превращаешься в тирана, — сказал он однажды, застав её в разгаре скандала с бедным Жаном. Жан стоял с лопатой, опустив плечи, как солдат перед расстрелом. Амира размахивала посадочным совком и кричала: — Я сказала — в шахматном порядке! Шахматном! Это значит, что роза должна быть на расстоянии двух футов от следующей розы, а не трёх! Ты хочешь, чтобы у меня получилась роща, а не сад? — она перевела дух и обернулась на голос мужа. — Я превращаю сад в произведение искусства, — ответила она, не оборачиваясь. — Это разные вещи. Он засмеялся. Открыто, громко, запрокинув голову. Каспиан в кресле-качалке заулыбался беззубым ртом, услышав смех отца. — Ты права, — сказал Морган, подходя ближе. — Прости. Не буду мешать твоему художественному гению. — Уже помешал, — проворчала она, но в глазах уже плясали искры. — Раз пришёл — помогай. Держи саженец. Он взял молодой куст пиона — с закрытыми глазами, в земляном коме — и послушно встал на колени там, куда ему указали. — Вот так, — она поправила его руки, присыпала корни землёй, прижала ладонями. — Через два года здесь будет цветок размером с твою голову. — С мою голову? — переспросил он. — Ты не видел, как цветут пионы в Вальмории? — она фыркнула. — Я выращу такие, что ты будешь носить шляпу в тени, потому что цветок будет больше. Он смотрел на её испачканные пальцы, на землю под ногтями, на родинку за ухом, которую он целовал сто раз, и думал: «Как я жил без этого? Как я жил без этого?». Он пришёл к ней через час, когда Жан наконец был отпущен с миром, а саженцы пионов заняли свои места. Она сидела на траве у ещё не запущенного фонтана, раскинув ноги, и пила воду из глиняной кружки. Волосы рассыпались, щеки горели от солнца и работы. Он сел рядом. Протянул ей платок — вытереть лицо. Она взяла, но не вытерла. Просто зажала в кулаке. — Ты сегодня в хорошем настроении, — сказала она, глядя на него искоса. — У меня хорошая жена, хороший сын, хороший сад, — он перечислил, загибая пальцы. — Почему бы не быть в хорошем настроении? — Осторожно, Морган, — она усмехнулась. — Счастье делает тебя предсказуемым. — Я предсказуем? — притворно возмутился он. — Жутко. Каждое утро ты целуешь меня в макушку. Каждый вечер ты читаешь Касу вслух, хотя он всё равно не понимает ни слова. Каждый раз, когда ты возвращаешься из поездок, у тебя в кармане лежит какой-нибудь камень — круглый, красивый, чтобы положить в мою шкатулку. Ты предсказуем, как рассвет. Он помолчал. Потом тихо сказал: — Рассвет — это хорошо. — Что? — Рассвет. Это начало. Это надежда. Это обещание того, что день будет. — Он повернулся к ней. — Я никогда не был для кого-то рассветом, Мира. Только ночью. Только холодом. Только тем, чего боятся. А теперь… теперь я просыпаюсь и знаю: ты рядом. Кас спит в своей комнате. Сад цветёт. И я… я не хочу другого утра. Она смотрела на него. Долго. Тем особенным взглядом, который он научился узнавать — когда слова застревают в горле, а сердце говорит громче. — Ты становишься поэтом, — сказала она наконец. — Я становлюсь счастливым. Это одно и то же. Она отставила кружку, подползла ближе и обняла его — сильно, как тогда в кабинете, когда сообщила о беременности. Уткнулась носом в его шею. Вдохнула запах мыла, табака и того самого «дома», который они построили вместе. — Я люблю тебя, Морган, — прошептала она. Не громко. Не для того, чтобы кто-то услышал. А потому что иначе её грудь разорвало бы от этих слов. Он замер. Она редко говорила это. Не потому, что не чувствовала — а потому, что боялась. Боялась сделать эти слова слишком обычными, слишком дешёвыми, слишком похожими на те, что говорят на балах, глядя в глаза и думая о чужих кошельках. — Я знаю, — ответил он. И тут же почувствовал, как она шлёпнула его по груди. — Ты тоже мог бы сказать. Он улыбнулся — мягко, виновато, той улыбкой, которую никто никогда не видел, кроме неё. И поцеловал её в макушку — туда, где волосы были особенно мягкими, там, где они росли маленьким вихрем. — Я люблю тебя, Мира, — сказал он. Просто. Без вычурностей. Без клятв и обещаний на крови. — Больше всего на свете. — И сада? — спросила она, поднимая голову. — Сад — это просто цветы. Ты — моя жизнь. Она прижалась к нему, и они стояли так — на траве, у неработающего фонтана, среди вскопанных грядок и молодых саженцев, которые ещё не дали ни одного цветка. Где-то в доме заплакал Каспиан — требовательно, громко, по-королевски. — Идём, — сказал он, поднимаясь и протягивая ей руку. — Наш тиран проснулся. — В кого бы это? — она взяла его руку, и он помог ей встать. — В тебя, конечно. В меня он унаследовал только аппетит и умение хмуриться. Она рассмеялась — тем самым смехом, который он услышал впервые в опере и который собирался слушать всю жизнь. Они пошли к дому, держась за руки. За их спинами оставался сад — ещё не законченный, ещё не совершенный, ещё только начинающий цвести. Как и их жизнь. Как и их любовь. К вечеру он вернулся с бумагами в кабинет, но работать не мог. Он смотрел в окно и видел её там, на дальнем конце сада, — она что-то объясняла Жану, показывала руками, смеялась. Потом взяла лейку и принялась поливать молодые кусты сама. «Первый раз в жизни я хочу, чтобы время остановилось», — подумал он. А потом открыл ящик стола, достал чистый лист бумаги и написал: «Дорогая Мира. Если через двадцать лет ты снова захочешь пересадить розы — я найму сотню садовников. Если захочешь выкопать пруд — я сделаю все для этого. Если захочешь превратить сад в джунгли — я привезу тебе обезьяну. Потому что твоё счастье — это единственное, ради чего я готов разрушать всё, что построил до тебя. Твой Морган». Он положил записку ей под подушку. Ночью она нашла. Прочитала. И разбудила его поцелуем. — Ты идиот, — сказала она сонным голосом. — Знаю, — ответил он, не открывая глаз. — Самый лучший идиот на свете. — Это я уже знал. Она шлёпнула его подушкой. А потом обняла — крепко, так, что он почувствовал тепло её тела сквозь тонкую сорочку, и понял: это и есть то, ради чего стоит просыпаться каждое утро. Ради этого тепла. Ради этого смеха. Ради сада, который будет цвести, даже когда их не станет.