Замок железной крови.

Морган проснулся от тишины. Беззвучно. Без вздоха. Без того смутного, животного толчка, который обычно выбрасывает его из сна. Просто — открыл глаза и понял: что-то не так. В доме всегда было тихо по утрам. Слуги передвигались бесшумно — скользили тенями по коридорам, по лестницам, не скрипнув половицей. Дети спали до рассвета, сбившись в кучу в детской, как котята. Даже ветер за окнами затихал на рассвете, будто боялся разбудить хозяев. Тишина была привычной. Уютной. Домашней. Но сегодня — сегодня она была другой. Пустой. Он ещё не понимал, в чём дело, ещё не мог объяснить словами эту странную, липкую тревогу, которая заползла под рёбра и свернулась там колючим клубком. Он просто лежал, смотрел в потолок и чувствовал: что-то вынули из мира. Что-то важное. Что-то, без чего мир стал меньше. Он протянул руку к её половине кровати. Пусто. Не просто пусто — нестерпимо, кричаще, невозможно пусто. Там, где всегда лежала Мира — свернувшись калачиком, уткнувшись носом в его плечо, положив ладонь на его сердце, — теперь была только ровная, ничем не примечательная гладкость простыни. Он провёл ладонью по ткани. Она была холодной. Не той утренней, чуть прохладной свежестью, которая остаётся после того, как тёплое тело только что покинуло постель. Нет. Холодной — глубокой, въевшейся, будто здесь никто не спал уже несколько дней. Будто её здесь никогда и не было. — Мира? — позвал он. Голос его прозвучал чужим. Хриплым, сонным, неузнаваемым. Никто не ответил. Тишина стала тяжелее. Он сел на кровати. Простыня сползла, открывая голую грудь — бледную, с едва заметными шрамами, которые он получил на охоте много лет назад. Волосы растрепались, падали на лоб — он не брился, не стригся, не заботился о себе уже несколько дней. Или недель. Он потерял счёт времени. Встал. Ноги ступили на холодный пол — паркет был гладким, отполированным до блеска сотнями шагов. Морган не чувствовал холода. Он уже давно ничего не чувствовал, кроме пустоты. Накинул рубашку — ту, что висела на спинке стула, вчерашнюю или позавчерашнюю, он не помнил. В комнате было темно; тяжёлые шторы не пропускали утренний свет, и только тонкие золотые нити пробивались в щели, рисуя на полу причудливые узоры. Он вышел в коридор. Коридор был длинным, бесконечным, как время. Стены — тёмный дуб, на котором играли блики от масляных ламп. Картины — портреты предков, которые смотрели на него с высоты своих золочёных рам строгими, осуждающими глазами. Он никогда не боялся их взглядов раньше. Сегодня — боялся. Потому что они знали. Они видели, как он потерял её. Как она исчезла. Как он не удержал ее. Слуги кланялись, проходя мимо. Их лица были бледными, глаза — опущенными. Никто не спрашивал, где госпожа. Никто не осмеливался произносить её имя. — Господин, — шептала горничная, пятясь к стене с корзиной чистого белья. — Господин, — кивал Донтэй, застывая на мгновение и тут же исчезая в другой двери. Они говорили «господин», но он слышал другое: «сломленный», «потерянный», «опустевший». Он обошёл весь дом. Столовую — где они завтракали вчетвером, где смеялась Мира, кормила детей вареньем и рассказывала глупые истории о соседях. Стол был накрыт на одного. Тарелка, чашка, приборы — одинокий фарфоровый остров в море пустоты. Гостиную — где по вечерам она читала книги, свернувшись на диване, укутав ноги в шерстяной плед. Диван был пуст. Плед аккуратно сложен и лежал на спинке. Книга — та самая, с закладкой на середине, — дожидалась на журнальном столике. Библиотеку — где пахло пылью и временем. Морган часто заставал её здесь, когда она искала что-то на верхних полках, стоя на цыпочках и ругаясь себе под нос. Теперь полки молчали. Воздух был неподвижен. Сад. Тот самый, который он подарил ей. Розы цвели. Пионы набирали бутоны. Лаванда тянулась к солнцу. Всё было на месте. Всё было живым. Кроме неё. Морган стоял у скамейки у фонтана — той самой, где они сидели под дождём, когда он впервые сказал: «Я попробую быть лучше». Она тогда не поверила. Усмехнулась. А потом обняла. — Где госпожа? — спросил он у старшей служанки, возвращаясь в дом. Женщина — высокая, худая, с руками, которые помнили ещё его бабушку, — поджала губы. Она служила в этом доме сорок лет и никогда не позволяла себе лишних вопросов. — Мы не видели её со вчерашнего вечера, господин. Со вчерашнего. — А кто видел? — Никто, господин. Она пожелала нам спокойной ночи и ушла в свою комнату. А утром… утром её не было. Морган смотрел на неё — на эту женщину с седыми волосами и усталыми глазами — и ждал. Ждал, что она скажет: «Шучу», «Ах, это была ошибка», «Вот же она, спустилась к завтраку». Ждал, что мир перестанет быть ненастоящим. Женщина молчала. — Уходите, — сказал он. Она поклонилась и исчезла. Морган остался один. Он обыскал её комнату. Вошёл туда, где она спала, когда им нужно было побыть отдельно. Маленькая, уютная, с окном на восток — чтобы просыпаться с первыми лучами солнца. Здесь пахло ею — цветами, морем, чем-то неуловимым, что не купишь в аптеке и не закажешь у парфюмера. Он открыл шкаф. Платья висели ровными рядами — шёлк, бархат, хлопок. Те, что она надевала на балы, и те, что носила дома — простые, удобные, с глубокими карманами для книг и яблок. Он провёл пальцами по ткани. Мягкая. Тёплая. Как она. Шкатулка с украшениями стояла на туалетном столике. Он открыл её — броши, серьги, браслеты. Всё на месте. Ничего не пропало. На столике у кровати — книга. Та самая, которую она читала перед сном. Закладка на сотой странице — синяя ленточка, которую ей подарила Луна на день рождения. Морган взял книгу в руки, пролистал не глядя — слова расплывались перед глазами. Он сел на её кровать. Простыни были холодными — такими же, как на его половине. Он взял подушку, прижал к лицу. Вдохнул. Запах. Её запах — тот самый, который он узнавал с закрытыми глазами, который преследовал его во сне, который стал для него синонимом слова «дом». Он закрыл глаза. И представил, что она сейчас войдёт. Не с парадного входа, не с шумом, не с криком. Тихо. Как она умела. Откроет дверь, проскользнёт в комнату, сядет рядом на кровать. Он почувствует её тепло даже сквозь одеяло. Она положит голову ему на плечо и скажет: «Ты опять ворчишь. Превратишься в старика, если будешь хмуриться так часто». Она улыбнётся. Он откроет глаза. Никого. Комната была пуста. Подушка — холодна. Простыни — смяты, но безжизненны. Воздух — неподвижен, как в могиле. Морган сидел на кровати, сжимая её подушку, и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. — Найди её, — сказал он Донтэю. Донтэй стоял в дверях, прямой, как струна. В чёрном дорожном плаще, с картами в руках и пистолетом на поясе. Он был готов к этому приказу. Ждал его. — Обыщи всё. Каждый угол. Каждый дом. Каждый город. Каждый лес. Каждую деревню, которую слышал когда-либо. Найди. — Я найду, господин. — Если не найдёшь — не возвращайся. Голос Моргана был ровным — слишком ровным. Без гнева. Без отчаяния. Без надежды. Только холодная, железная воля, которая заставляла его вставать по утрам, даже когда внутри всё кричало от боли. Донтэй поклонился. Он знал: хозяин не шутит. Если он не найдёт госпожу — ему действительно нельзя будет возвращаться. Не потому, что Морган убьёт его. А потому, что сам он не сможет смотреть в глаза человеку, который потерпел неудачу в этом единственном, самом важном деле. — Я найду, — повторил Донтэй и вышел. Стук его сапог затих в коридоре. Морган остался один. Дни тянулись медленно. Сначала он пытался заниматься делами — бумаги, налоги, прошения. Садился за стол, открывал папку, но буквы расплывались, превращаясь в серые пятна. Он не мог сосредоточиться. Мысли ускользали, сворачивали на другие дороги — туда, где была она. Он перестал есть. Слуги приносили завтрак, обед, ужин — тарелки уходили полными. Сначала он пытался заставлять себя, жевал механически, но вкуса не чувствовал. Еда стала серой, пресной, ненужной. Как всё без неё. Он перестал спать. Ложился в постель, закрывал глаза, но сон не приходил. Он лежал в темноте, смотрел в потолок, слушал, как бьётся его сердце — глухо, ровно, бессмысленно. Иногда, на грани забытья, ему казалось, что он слышит её дыхание рядом. Он протягивал руку — пустота. Он сидел в её комнате. День за днём, час за часом. Перебирал её вещи. Гладил платья. Нюхал шкатулку с духами, где ещё оставался слабый, умирающий аромат. Смотрел на портрет — тот самый, где она улыбалась, держа на руках новорождённого Каса. Он смотрел и не узнавал себя. Кто этот мужчина с тёмными кругами под глазами, со щетиной, с пустым взглядом? Где его сила, его выдержка, его холодный ум? Всё это исчезло вместе с ней. Слуги боялись заходить в её комнату. Они оставляли еду у двери, стучали и тут же исчезали. Никто не смел нарушить это тихое, тягучее горе. Детей он не видел. Не мог. Каждый раз, когда Кас смотрел на него своими серьёзными глазами, Морган видел её — её взгляд, её упрямство, её тихую, непоколебимую силу. Каждый раз, когда Киран смеялся — звонко, заливисто, запрокидывая голову, — он слышал её смех. Каждый раз, когда Торн протягивал к нему маленькие ручонки, он чувствовал её тепло — то самое, которого больше не было в его постели. Он не мог смотреть на них. Потому что каждый раз видел не детей — а её. Её, которую потерял. Её, которую не смог удержать. — Папа, где мама? Луна стояла на пороге её комнаты — маленькая, в ночной рубашке, с растрёпанными русыми волосами. Наверное, встала ночью, почувствовала, что в доме что-то не так, и пошла искать. Она назвала его «папа» — и это слово отозвалось в груди тупой болью. Она была ещё маленькой — слишком маленькой, чтобы понимать. Не знала, что значит «исчезла». Думала, что мама уехала в гости, как иногда уезжал отец, и скоро вернётся. С подарками. С улыбкой. С объятиями, от которых мир становится теплее. — Скоро, — сказал Морган. Голос его дрогнул, но он справился. — Скоро вернётся. Луна смотрела на него. Долго. Серьёзно. В её глазах отражалась луна — или свет лампы из коридора, Морган не разобрал. — Ты врёшь, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. — Я не вру, — ответил он. — Врёшь, — повторила она. — Ты плачешь. Он поднёс руку к лицу — щека была влажной. Он не заметил, как начал плакать. — Это не слёзы, — сказал он. — Это просто… ветер. Луна покачала головой — точь-в-точь как Мира, когда злилась. — Папа, — сказала она. — Я тоже скучаю. Очень-очень. Но ты не должен плакать. Ты сильный. Ты найдёшь её. Он смотрел на неё — на эту маленькую девочку, которая была так похожа на мать и так не похожа. Которая верила в него, даже когда он сам в себя не верил. — Я найду, — сказал он. — Обещаю. Она развернулась и ушла. Морган остался один. С её подушкой. С её запахом. С её обещанием, которое она не сдержала. Донтэй вернулся через две недели. Морган узнал о его приезде по стуку копыт во дворе — тяжёлому, усталому, не такому, как всегда. Лошади устали. Всадник устал. Даже воздух, казалось, устал от этой бесконечной, безнадёжной гонки. Он стоял у окна в её комнате, когда Донтэй вошёл. Без стука. Без доклада. Просто открыл дверь и замер на пороге. Морган не обернулся. — Ничего, господин, — сказал Донтэй. Голос его был глухим, как у человека, который потерял не только надежду, но и саму способность надеяться. — Ищи дальше. — Я обыскал всё. Города, деревни, леса, горы. Каждый постоялый двор. Каждую заброшенную хижину. Каждую церковь. Её нигде нет. Будто… — Будто что? Морган обернулся. Он знал, что увидит — усталое лицо, слипшиеся от пота волосы, дорожную пыль на плаще. Но он не был готов к тому, что увидит в его глазах. В глазах Донтэя не было ничего. Ни надежды. Ни отчаяния. Ни страха. Только тьма. — Будто её никогда не было, — договорил Донтэй. Морган подошёл к нему. Вплотную. Почти вплотную, так, что мог рассмотреть каждую морщину на его лице, каждый седой волос, каждую трещинку на губах, потрескавшихся от ветра и холода. — Она была, — сказал он. — Она здесь. Она не могла исчезнуть. — Господин… — Она была, — повторил он. — Я её помню. Я помню её улыбку. Её голос. Её руки. Я помню, как она смеялась, когда дети бегали по саду. Я помню, как она плакала, когда думала, что никто не видит. Я помню всё. Донтэй молчал. — Она была, — сказал Морган в третий раз. — И она вернётся. — Господин, — тихо сказал Донтэй. — Может быть… может быть, она не хочет, чтобы её нашли. Морган замер. Эти слова ударили больнее, чем любой кинжал. Он не думал об этом. Он запрещал себе думать об этом. Потому что если она ушла сама — если она выбрала уйти, — то это значит, что он не просто потерял её. Это значит, что она не хотела оставаться. Это значит, что он не смог дать ей того, что ей было нужно. — Ищи дальше, — сказал он. Голос его был ледяным. Донтэй поклонился и вышел. Морган не спал. Он перестал спать на третью неделю. Ложился, закрывал глаза, и перед ним вставало её лицо. Не то, на портрете — идеальное, застывшее, как маска. Живое. Меняющееся. То, с морщинками у глаз, когда она улыбалась. То, с капельками дождя на ресницах, когда она сидела в саду. То, с намёком на грусть, когда она думала, что он не смотрит. Он просыпался в холодном поту, с криком, который застревал в горле. Комната была пуста. Он подходил к окну. Смотрел на звёзды. И считал дни. Двадцать три дня без тебя. Тридцать семь. Сорок два. Он перестал считать, когда число перевалило за пятьдесят. Лучше было не знать, как долго длится эта бесконечная, серая, пустая жизнь, единственное что держало его на плаву это дети и работа. Прошёл месяц. Морган стоял у окна в её комнате. Уже не на краю — почти в центре, потому что он почти не выходил отсюда. Стены стали его миром. Потолок — небом. Её вещи — единственным напоминанием о том, что он когда-то был живым. За окном цвела весна. Розы распустились. Яркие, алые, пьянящие — те самые, которые она так любила. Их лепестки шевелились на ветру, и казалось, что они шепчут — шепчут её имя. Мира. Мира. Мира. Он смотрел на них и вспоминал. Тот день, когда она впервые показала ему сад. — Это будет наше место, — сказала она. — Где мы будем прятаться от всего мира. — Мир слишком большой, чтобы прятаться, — ответил он. — А мы и не будем прятаться. Мы будем жить. По-настоящему. Он тогда не понял, что она имела в виду. Теперь — понял. Теперь, когда её не было, он понял, что значит «жить по-настоящему». Это значит — чувствовать. Каждую минуту. Каждую секунду. Каждый вздох. Даже боль. Особенно боль. Потому что боль — это напоминание о том, что ты ещё жив. Что ты ещё можешь любить. Что ты ещё не превратился в камень. Он прижался лбом к холодному стеклу. — Ты обещала, — сказал он в пустоту. — Ты обещала, что не уйдёшь. Тишина. — Ты сказала, когда мы сидели в саду под дождём. Ты накинула мой камзол на плечи и сказала: «Я останусь. Я никуда не уйду». Я поверил. Я всегда тебе верил. Даже когда ты врала. Даже когда я знал, что ты врёшь. Я всё равно верил, потому что ты была — моей правдой. Голос его дрогнул. — А теперь тебя нет. И я не знаю, во что верить. Я не знаю, кто я без тебя. Герцог? Отец? Просто мужчина, который ждёт у окна? Он сжал подоконник так, что побелели костяшки. — Я ждал тебя. Я всегда ждал тебя. С первого дня, когда ты подошла ко мне на балу. Ты была в том ужасном сером платье — помнишь? Ты сказала: «Вы выглядите так, будто хотите убить всех присутствующих». А я подумал: «Какая наглая девчонка». Он усмехнулся — сухо, горько. — Я не знал, что через месяц буду ждать твоего взгляда за завтраком. Что через год не смогу уснуть без твоего дыхания рядом. Что через десять лет буду стоять здесь, в твоей пустой комнате, и молить пустоту вернуть тебя. Он закрыл глаза. — Я полюбил тебя. Не сразу. Не легко. Я боролся с этим, как чёрт с ладаном. Я говорил себе: «Это просто сделка. Контракт. Взаимная выгода». Я врал себе. Потому что боялся признать, что ты стала для меня всем. Что без тебя я — никто. Слёзы текли по его щекам. Он не вытирал их. — Ты знаешь, как трудно мне дались эти слова. Я не умел их говорить. Я не знал, как. Меня не учили. Отец говорил: «Любовь — это слабость. Не показывай слабость». Я показывал. С тобой я всегда показывал. Ты единственная, кто видел меня настоящим — не герцога, не маску, не стену. Просто мужчину, который боится одиночества. Он замолчал. Где-то в доме скрипнула половица. Может быть, служанка. Может быть, ветер. — Я учусь, — сказал он. — Я учусь говорить о любви. Я учусь быть лучше. Я учусь для тебя. Для детей. Для нашей семьи. Я знаю, что поздно. Знаю, что ты не слышишь. Но я всё равно говорю. Потому что если я замолчу — я умру. Он упал на колени. Прямо на пол, на холодный паркет, который помнил её босые ступни. Прижал её платок к лицу — тот самый, который нашёл в её комоде, вышитый её руками, с маленькой буквой «М» в углу. Он носил его с собой каждый день. В кармане камзола. У сердца. — Вернись, — прошептал он. — Пожалуйста. Вернись. Он не просил многого. Всего лишь — ещё один день. Ещё один взгляд. Ещё одно прикосновение. — Я не могу без тебя. Не могу дышать. Не могу жить. Каждое утро я просыпаюсь и надеюсь, что ты рядом. Каждый вечер я ложусь и знаю, что тебя нет. Я считаю дни. Часы. Минуты. Я схожу с ума. Он поднял голову, посмотрел на портрет — на её улыбающееся лицо, на её светлые волосы, на её руки, которые держали Каса. — Я помню, как ты смотрела на меня, когда родился Кас. Твои глаза светились — не от счастья, нет, ты была слишком уставшей для счастья. От чего-то другого. От любви. Ты смотрела на меня, и я видел: «Это наш сын. Наша кровь. Наша жизнь». Я тогда не ответил. Я не знал, что сказать. Но я хотел сказать, что ты — моё всё. Что без тебя ничего не имеет значения. Он сжал платок в кулаке. — Я помню, как мы сидели в саду. У фонтана. Ты смеялась, и ветер играл с твоими волосами, и я думал: «Как мне повезло». Я тогда не сказал. Я никогда не говорил. Я думал, что у нас есть время. Что ты всегда будешь здесь. Что мы состаримся вместе, будем сидеть на этой скамейке, смотреть на цветы и вспоминать, какими мы были молодыми и глупыми. Он замолчал. — Но времени не было, — выдохнул он. — А теперь тебя нет. Тишина. Та же самая, пустая, холодная тишина, которая стала его единственной спутницей. Он не знал, сколько просидел так — на коленях, на холодном полу, в чужой комнате, которая когда-то была её. Может быть, минуту. Может быть, час. — Я не знаю, где ты, — сказал он. — Я не знаю, жива ли ты. Я не знаю, вернёшься ли. Но я буду ждать. Год. Десять лет. Всю жизнь. Я буду ждать у окна, смотреть на розы, которые ты посадила, и надеяться, что однажды ты войдёшь в эту дверь. Он поднялся. Ноги затекли, но он не обратил внимания. — Ты обещала, — сказал он, глядя в глаза портрету. — Ты сказала: «Я не уйду». Ты солгала. Но я всё равно жду. Потому что люблю тебя. Потому что без тебя — пустота. Потому что ты — мой свет. Он шагнул к двери — и замер. На пороге стояла Луна. Маленькая, в той же ночной рубашке, с теми же растрёпанными волосами. Она смотрела на него большими глазами, в которых отражались ужас и непонимание. — Папа, ты плачешь? — спросила она. Он хотел сказать «нет». Хотел улыбнуться, как обычно. Хотел сделать вид, что всё в порядке, что просто пыль попала в глаз, что ветер, что ничего не случилось. Но не смог. — Да, — сказал он. — Плачу. Она подошла к нему. Протянула маленькую тёплую ладошку. — Я тоже иногда плачу по ночам, — сказала она. Морган опустился перед ней на корточки — так, чтобы их глаза были на одном уровне. — И что ты делаешь, когда плачешь? — спросил он. — Представляю, что мама здесь, — сказала Луна. — Закрываю глаза и представляю. Как она улыбается. Как обнимает. Как говорит: «Я люблю тебя». И тогда становится легче. Она помолчала. — Попробуй, папа. Закрой глаза и представь. Он закрыл глаза. И представил. Её улыбку. Её голос. Её руки. Сад. Дождь. Фонтан. Скамейку, на которой они сидели, когда он впервые сказал: «Я попробую быть лучше». Её теплоту. Её жизнь, которая заливала его комнату светом, даже когда за окнами была тьма. Он открыл глаза. Луна смотрела на него. — Лучше? — спросила она. — Немного, — сказал он. — Спасибо, маленькая. Он взял её на руки, прижал к себе. Платок с её вышитой буквой «М» зажал в кулаке. — Она вернется, — прошептал он. Луна обняла его за шею. — Я знаю, — сказала она. — Ты сильный. Ты всё можешь. Морган закрыл глаза. Я не сильный. Я просто не могу позволить себе сломаться. Потому что, если сломаюсь я — сломаются они. Наши дети. Твои дети. И тогда ты действительно исчезнешь навсегда. Он нёс её в детскую — маленькую, тёплую, где пахло молоком и сном. Уложил в кровать, поправил одеяло, поцеловал в лоб. — Спи, — сказал он. — А ты? — спросила она. — Я посижу с тобой. Посмотрю, как ты спишь. Она закрыла глаза. Её дыхание стало ровным через несколько минут. Морган сидел на краю её кровати, смотрел на неё и думал о Мире. Где бы ты ни была — знай: я тебя люблю. Я всегда любил. Я всегда буду любить. И я найду тебя. Даже если для этого придётся перерыть весь мир. В дверях стоял Донтэй. Грязный, уставший, с картами в руках и с тем же пустым взглядом. — Господин, — сказал он. — Я могу выдвигаться на юг. Есть одно место, которое мы не проверили. Старая часовня в горах. Там когда-то жили отшельники. Может быть… — Может быть, — перебил Морган. — Поезжай. — Если я не найду… — Найдёшь. Донтэй кивнул. Он ушёл так же тихо, как и появился. Морган остался сидеть на краю детской кровати, смотреть на спящую дочь и слушать, как за окном шумит ветер. Вернись, — думал он. — Пожалуйста. Вернись. Но ответа не было. Только тишина. Только пустота. Только слёзы, которые он вытирал, чтобы дети не видели. Год спустя Морган стоял у окна в её комнате. Всё было по-прежнему. Розы цвели. Пионы набирали бутоны. Лаванда тянулась к солнцу. Всё было живым. Всё было на месте. Кроме неё. На столе лежало письмо от Донтэя. Очередное. Такое же, как и все предыдущие. «Господин, следов не найдено. Продолжаю поиски». Он не ответил. Он уже не искал. Не надеялся. Он просто стоял, смотрел на сад, на розы, которые цвели без неё, и чувствовал, как что-то внутри него умирает. Каждый день. По кусочку. Беззвучно. Необратимо. Я не перестану надеяться что ты вернешься, — подумал он. — Но я перестал искать. Он положил руку на стекло. Лоб — на холодную раму. Слёз больше не было. Они кончились. Осталась только сухая, выжженная пустота, в которой не было места ничему, кроме тишины. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Где бы ты ни была. И тишина была ему ответом.