Замок железной крови.

В этой комнате время перестало существовать. Я не знала, сколько прошло — часы, дни, недели. Луч света из маленького окна перемещался по каменному полу, и я следила за ним, пока глаза не начинали слезиться. Потом я закрывала их и слушала тишину. Тишина была хуже всего. Она давила на уши, на голову, на грудь, и я начинала слышать то, чего не было. Сначала шаги — мои собственные, я думала. Потом дыхание — своё, я знала. А потом голоса. — Мама, — говорила Луна, и я открывала глаза, но комната была пуста. — Мама, почитай сказку, — звал Торн, и я вскакивала, искала их в темноте, но находила только стены и луч света, который всё так же медленно полз по полу. Я кричала, стучала в дверь, но никто не приходил. Я падала на пол и плакала, пока слёзы не кончались. А потом я ждала её. Амира приходила не каждый день. Или каждый? Я перестала считать. Когда она была в хорошем настроении, она приносила еду — хлеб, воду, иногда фрукты. Садилась напротив и смотрела на меня, и я чувствовала, как её взгляд скользит по моему лицу, по волосам, по рукам. — Ты становишься похожей, — говорила она, и в её голосе было удовлетворение. — Ещё немного, и никто не заметит разницы. — Пожалуйста, — просила я. — Отпусти меня. — Отпустить? — она смеялась, и смех её был красивым, как колокольчик. — Зачем? Ты нужна мне. Ты нужна им. Ты нужна ему. Она рассказывала о детях. О том, как Кас научился ездить верхом, как Киран прочитал свою первую книгу, как Торн упал с дерева и разбил коленку, как Луна впервые сказала «мама». Она говорила, и я видела эти картинки, как будто они были моими. — Они хорошие, — говорила я. — Они мои, — отвечала она. — Я их носила. Я их рожала. Я их любила. — Они любят тебя. — Они будут любить меня, — она смотрела на меня, и в её глазах была тоска. — Скоро. Когда ты станешь мной. Она уходила, и я оставалась одна. Ждала. Слушала голоса детей, которых не было, и молилась, чтобы она вернулась. Когда она приходила в плохом настроении, я боялась её. Она входила резко, дверь ударялась о стену, и я вжималась в угол, закрывая голову руками. Она хватала меня за волосы, поднимала, заставляла смотреть в глаза. — Смотри на меня, — шипела она. — Смотри, кого ты украла. — Я не крала, — плакала я. — Я не хотела. — Ты заняла моё место, — её голос был тихим, но в нём было столько ненависти, что я задыхалась. — Моих детей. Моего мужа. Мою жизнь. Она била меня. По лицу, по рукам, по телу. Я падала, и она пинала меня, пока я не сворачивалась калачиком, защищая голову. — Это я их родила, — кричала она. — Я ночей не спала, когда они болели. Я плакала, когда они делали первые шаги. Я учила их говорить, читать, смеяться. А ты? Ты просто пришла и забрала всё. Я молчала. Что я могла сказать? Она была права. — Он мой, — она опускалась рядом, и я чувствовала её дыхание на своей шее. — Он дал мне клятву. Он обещал любить меня вечно. Он мой. — Он любит тебя, — шептала я. — Он всегда любил. Она смотрела на меня, и вдруг её лицо менялось. Становилось мягким, почти ласковым. — Ты веришь в это? — спрашивала она, и я не знала, что ответить. Она уходила, и я оставалась лежать на холодном полу, считая синяки, слушая, как кровь стучит в висках. И даже тогда я ждала её возвращения. Потому что это было лучше, чем тишина. Лучше, чем голоса детей, которых я не могла обнять. Лучше, чем одиночество, которое съедало меня заживо. Я ждала её. Каждый раз, когда открывалась дверь, я поднимала голову и смотрела — хорошее у неё настроение или плохое. И радовалась, что она пришла. Потому что, когда она была здесь, я не была одна. Даже когда она била меня. Даже когда она кричала, что я никто, что я чужая, что я украла её жизнь. Я не была одна. И я начинала верить, что она права. Что я действительно заняла чужое место. Что эти дети — не мои. Что этот мужчина — не мой. Что я — всего лишь тень, которая должна исчезнуть, когда вернётся свет. — Скоро, — говорила она, уходя. — Совсем скоро. Я сидела в темноте, обнимая себя за плечи, и ждала. Не знаю, чего больше — чтобы она вернулась или чтобы всё это закончилось. Я закрывала глаза и видела Моргана. Его лицо, его руки, его улыбку. Я вспоминала, как он целовал меня в лоб, как обнимал во сне, как говорил, что не отпустит. — Вернись, — шептал он в моих воспоминаниях. — Пожалуйста, вернись. Я открывала глаза и смотрела на луч света, который всё так же медленно полз по полу. Я не знала, сколько ещё ждать. Не знала, сколько смогу продержаться. Я просто сидела и ждала. Её. Или конца. Что наступит раньше. Сначала были голоса. Потом пришли лица. Я сидела в углу, обхватив колени, и смотрела на луч света, который всё так же медленно полз по полу, когда стены начали дышать. Сначала мне показалось — просто игра теней. Я так долго сидела в темноте, что глаза начали обманывать. Но потом я увидела их. Дети. Луна стояла в углу комнаты, её розовое платье светилось в полумраке, и она смотрела на меня. Я протянула руку, но она исчезла, как дым. — Не уходи, — прошептала я. — Пожалуйста. Торн появился рядом с дверью. Он держал лягушку, которую поймал в пруду, и улыбался мне той улыбкой, от которой у меня всегда сжималось сердце. — Мама, смотри, — сказал он, и я потянулась к нему, но он растаял в воздухе. Киран сидел на полу, читая книгу. Я слышала, как он переворачивает страницы, как шепчет слова, которые не понимает, как вздыхает, когда история грустная. — Прочитай мне, — попросила я. — Пожалуйста, прочитай. Он поднял голову, посмотрел на меня, и я увидела его глаза — такие серьёзные, такие взрослые, — и он сказал: — Я скучаю по тебе, мама. А потом исчез. Каспиан стоял в проёме двери, и он был таким взрослым, таким сильным, и я хотела сказать ему, что горжусь им, что он хороший сын, что он справится. — Мама, — сказал он. — Мы ждём тебя. Я плакала. Я звала их, тянула руки, но они исчезали, и я оставалась одна в темноте, и тишина давила на уши, и я снова слышала голоса, которые звали меня, но я не могла к ним прийти. Морган приходил чаще всего. Он стоял у окна, и свет падал на его лицо, и он смотрел на меня, и я знала, что он ждёт. — Вернись, — говорил он. — Пожалуйста, вернись. — Я здесь, — кричала я. — Я здесь! Но он не слышал. Он просто смотрел, и его глаза были полны боли, и я не могла до него дотянуться. Я перестала спать. Или спала всегда? Я не знала. Я сидела в углу и смотрела, как стены дышат, как дети появляются и исчезают, как Морган зовёт меня, а я не могу ответить. Это было хуже, чем одиночество. Хуже, чем её удары. Потому что они были так близко, а я не могла их коснуться. Амира приносила настойку. — Пей, — говорила она, протягивая глиняную кружку. Я смотрела на тёмную жидкость, которая пахла травами и чем-то горьким, и отворачивалась. — Не хочу. — Ты будешь пить, — её голос становился тихим, и я знала, что сейчас будет больно. Она хватала меня за волосы, запрокидывала голову и вливала настойку в горло. Я давилась, кашляла, выплёвывала, но она держала, пока я не проглатывала. — Хорошая девочка, — говорила она, отпуская меня. — Скоро всё закончится. Я лежала на полу, чувствуя, как настойка растекается по телу, как мысли путаются, как я перестаю понимать, где я, кто я, что со мной. После настойки дети приходили чаще. Морган стоял рядом, и я могла почти коснуться его. Я протягивала руку, и он улыбался, и я чувствовала тепло, которое было таким реальным, что я начинала верить — он здесь. — Ты здесь? — спрашивала я. — Я всегда здесь, — отвечал он. — Я жду тебя. А потом настойка проходила, и я снова была одна в темноте, и дети исчезали, и Морган таял, как утренний туман. Она пришла не одна. Я сидела в углу, обхватив колени, и смотрела на луч света, который уже не двигался — или двигался, но я перестала замечать. Дверь открылась, и Амира вошла, и за ней был кто-то ещё. Я подняла голову и увидела его. Джин. Он стоял в проёме, и его лицо было спокойным, и я смотрела на него, не веря своим глазам. — Нет, — прошептала я. — Нет, только не ты. Он шагнул вперёд, и свет упал на его лицо, и я увидела его глаза — они были такими же, как всегда, но в них не было тепла. Только холод. Только спокойствие. — Рэйвен, — сказал он, и голос его был мягким, и я хотела поверить, что он здесь, чтобы спасти меня. — Зачем? — спросила я. — Зачем ты это делаешь? Он посмотрел на Амиру, потом на меня, и в его глазах появилось то, что я не могла понять. — Это сделка, — сказал он. — Я помогаю ей. Она помогает мне. — Что она тебе обещала? — Баланс, — он сказал это так, будто это было самое важное слово в мире. — В городе нужен баланс. Слишком долго всё шло не так. Слишком долго границы были размыты. Если она вернётся, если всё станет на свои места... — Ты врёшь, — я чувствовала, как слёзы текут по щекам. — Ты врёшь, потому что ты... ты... Я не могла закончить. Я смотрела на него, и всё, что было между нами — прогулки по базару, его смех, его руки, которые держали меня, его поцелуи — всё это превращалось в пепел. — Я не врал, — сказал он тихо. — Я действительно... — он замолчал и покачал головой. — Но это необходимо. Для города. Для баланса. Он повернулся и вышел, и дверь за ним закрылась, и я осталась одна с Амира, которая смотрела на меня с улыбкой. — Видишь? — сказала она. — Даже он выбрал меня. Я сидела на полу, обхватив колени, и не могла плакать. Слёзы кончились. Осталась только пустота. Я думала о Джине. О его улыбке, о его голосе, о том, как он держал меня за руку на базаре, как шептал комплименты, как целовал меня в той пустой кофейне. Я думала о том, что он говорил, что ждал меня, что нашёл, что не отпустит. А теперь он ушёл. Потому что так нужно. Для баланса. Я сидела в темноте, и стены дышали, и дети приходили и уходили, и Морган стоял у окна и звал меня, но я не могла пошевелиться. Я просто сидела и смотрела на луч света, который не двигался, или двигался, но я перестала замечать. Я начала ломаться. Не сразу. Медленно. Как ветка, которую гнут день за днём, пока она не треснет. Сначала я перестала ждать. Потом — надеяться. Потом я перестала верить, что есть что-то за пределами этой комнаты. Что есть дети, которые ждут меня. Что есть Морган, который зовёт. Что есть я — та, которая была когда-то. Я стала тенью. Я сидела в углу и смотрела на стену, и мои мысли были пустыми, и голоса стихли, и дети перестали приходить. Даже Моргн исчез. Я была одна. Настоящая, полная тишина. И это было хуже всего. Амира приходила, давала настойку, и я пила, не сопротивляясь. Зачем? Какая разница? Всё равно это не имеет значения. Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то похожее на удовлетворение. — Скоро, — говорила она. — Совсем скоро. Я кивала, но не знала, чему. Не знала, что будет скоро. Не знала, хочу ли я этого. Я просто сидела и ждала. Не её. Не конца. Ничего. Я просто ждала