Замок железной крови.

Прошла неделя с тех пор, как Амира вернулась. Неделя, за которую дети успели привыкнуть к её запаху — морю, цветам, чему-то далёкому и солёному, чего не было у Рэйвен. От Рэйвен пахло хлебом и сушёными травами, теплом и чем-то тихим, как вечер в библиотеке. Мира пахла иначе. Но дети привыкают быстро — быстрее, чем взрослые. Быстрее, чем сердце успевает запомнить, что́ теряет. Луне было легче всех. Она не помнила мать. Совсем. Те картинки, что всплывали в её снах — тёплые руки, голос, который пел колыбельную, — они могли быть чьими угодно. Они могли быть снами о той женщине, которая пришла и ушла. О Рэйвен. — Мама, смотри! — кричала Луна, бегая по саду с бумажным фонариком. — Я сама сделала! Правда, красиво? Мира улыбалась той улыбкой, которую тренировала перед зеркалом первые два дня. Мягкой. Терпеливой. Немного грустной — но дети не замечают грусти, если она не слишком громкая. — Очень красиво, маленькая, — говорила она, и Луна сияла, потому что мама похвалила. Потому что мама смотрит на неё, а не сквозь неё. Потому что мама здесь — и это главное. Торн помнил Рэйвен смутно. Качающиеся картинки: тёплые руки, которые гладили его по голове, голос, который читал сказку перед сном. Иногда ему казалось, что он помнит запах — хлеб и сушёные травы. Но запах таял, как утренний туман, и Торн переставал ворошить прошлое. Потому что прошлое — это мама, которая ушла. А настоящее — мама, которая осталась. — Мам, а можно мы с Кираном пойдём к пруду? — спрашивал он, стоя на пороге её спальни. — Он говорит, там большие лягушки. — Можно, — Мира поправляла ему воротник — жест такой естественный, будто она делала это сотни раз. — Но только осторожно. И не промочите ноги. Торн кивал и убегал, и ему казалось, что так было всегда. Что эта женщина с тёмными волосами и зелёными глазами всегда поправляла ему воротник и говорила «не промочите ноги». Киран помнил больше. Он помнил сказки Рэйвен. Её смех. То, как она укутывала его одеялом, когда он засыпал на диване в гостиной. Он помнил, как она смотрела на отца, когда думала, что никто не видит. В её взгляде было что-то, что Киран не умел назвать — но что грело внутри, как маленькое солнце. Теперь он смотрел на Амиру. Она была красивее. Ярче. Её голос звенел, как колокольчик, и когда она рассказывала истории о городе джинов, Киран забывал дышать. Но иногда, когда она думала, что он не видит, она смотрела на свои руки. И в её глазах было что-то — холодное, далёкое. То, чего Киран боялся. — Ты скучаешь по ней? — спросил он однажды у отца. Они сидели в кабинете, и вечерний свет падал на пыльные корешки книг. — По кому? — Морган не поднял головы. — По Рэйвен. Наступила тишина. Такая густая, что Киран пожалел о своём вопросе. — Не помню, — сказал наконец отец. — Я почти не помню её, Киран. И это было страшнее всего. Потому что если отец не помнит — если тот, кто любил Рэйвен сильнее всех? — тогда, может быть, её и не стоило помнить. Киран кивнул и вышел из кабинета. В тот вечер он долго стоял у окна в своей комнате, смотрел на звёзды и пытался вспомнить лицо Рамоны. Но лицо расплывалось. Тонул в темноте. Уходил туда, где живут те, кого забыли. Каспиан помнил всё. Он был старшим. Он помнил Рэйвен — её густые русые волосы, бледную кожу, улыбку. Он помнил, как она обнимала его, когда ему было страшно. Как гладила по голове, когда он не мог уснуть. Как смотрела на отца с той тихой, безнадёжной любовью, которую можно было принять за смирение. Он помнил, как она исчезала. День за днём. Час за часом. Как её волосы становились темнее, а голос тоньше. Как чужие слова вылетали из её рта — и Каспиан знал, знал, что это не она, но ничего не мог сделать. — Ты думаешь о ней? — спросила его Луна однажды. Она пришла к нему в комнату, когда все спали, и забралась на кровать, поджав под себя ноги. — Иногда, — сказал Каспиан. — А я не помню, — Луна пожала плечами. — Совсем. Только запах. Как хлеб. — Как хлеб, — повторил Каспиан. — А мама? — Луна посмотрела на него своими серыми глазами — точь-в-точь как у отца. — Настоящая мама. Как она тебе? Каспиан задумался. Он посмотрел на Луну — маленькую, доверчивую, счастливую — и не смог. — Она хорошая, — сказал он. — Она наша мама. Луна улыбнулась и уткнулась ему в плечо. — Я рада. Я так ждала её. Каспиан обнял сестру и закрыл глаза. Прости, Рэйвен, — подумал он. — Я помню. Мира чувствовала, как дети тают. Как Торн перестал вздрагивать, когда она входила в комнату. Как Киран начал рассказывать ей о своих планах — стать рыцарем, построить замок, найти сокровища. Как Луна перестала искать глазами ту, другой женщины — той, что пахла хлебом и сушёными травами. Как Кас перестал смотреть на неё с той странной, недетской тоской — будто знал тайну, которую не мог рассказать. Она знала, что он помнит. Знала, что в его сердце есть уголок, куда спрятана Рэйвен. Но Кас был умным мальчиком. Он понимал, что прошлое не вернуть. И он выбирал настоящее. Она выбирала её. — Мам, — сказал он однажды, когда Амира сидела в саду с книгой. — А ты научишь меня играть в шахматы? Она подняла глаза. В них блеснуло удивление — и тут же спряталось за ровной, спокойной улыбкой. — Конечно, — сказала она. — Завтра утром. Идёт? — Идёт, —Кас кивнул и улыбнулся. Впервые за долгое время — легко, без надрыва. Мира наблюдала, как он уходит. Как уверенно шагает по садовой дорожке, как расправляет плечи. Её сын. Её старший сын. Скоро, — подумала она. — Скоро он забудет. Скоро вы все забудете. И я останусь единственной, кто помнит ту, кого убила. Вечером, когда дети уснули, Мира стояла у окна в спальне Моргана и смотрела на звёзды. — Они привыкают, — сказал Морган, подходя сзади и обнимая её за талию. — Всё хорошо. — Всё хорошо, — повторила она. Но в её голосе не было уверенности. Потому что, стоя у окна, она видела не звёзды. Она видела их — тех, кого забрала у нее. Луну, которая так отчаянно хотела верить. Торн, который почти забыл. Киран, который помнил слишком много, но молчал. Кас, который простил её — или сделал вид, что простил. Они принимали её. Любили её. С каждым днём всё больше. — Спи, — сказал Морган и поцеловал её в висок. Мира закрыла глаза. В ту ночь ей ничего не снилось. Сны ушли. Осталась только пустота. Но где-то в глубине — там, где кончается Мира и начинается Рэйвен — кто-то плакал. Тихо. Беззвучно. Те слёзы никто не видел. Никто, кроме звёзд