Замок железной крови.

Я не знаю, кто прочитает это. Может быть, никто. Может быть, через сто лет какой-нибудь слуга найдёт этот дневник в старом сундуке, прочтёт и подумает: «Какая чушь. Какая глупая выдумка». Или, может быть, ты, Морган. Если когда-нибудь зайдёшь в комнату, которую я велела закрыть на ключ. Если когда-нибудь полюбопытствуешь, что я прятала. Но я должна записать. Должна. Потому что если я не выговорю это — не на бумаге, не в воздух, не в пустоту, — у меня расколется грудь. Меня зовут Амира. Нет. Это неправда. Меня зовут иначе. Меня звали иначе тысячи лет, задолго до того, как люди научились строить дома, писать книги, разжигать огонь. Моё настоящее имя нельзя произнести на человеческом языке — в нём слишком много шипящих, слишком много звуков, которые не выдержит гортань. Но вы можете называть меня Амира. Это имя для меня выбрали короли. Оно означает «принцесса». Я — марид. Дочь одного из королей джинов. Отец называл меня Яркой Звездой. Потому что когда я родилась, всё небо над нашим городом вспыхнуло светом, и старейшины сказали: «Эта будет сильнее нас всех». Они оказались правы. Я была сильной. Слишком сильной. Я могла управлять водой. Я могла менять обличья. Я могла проходить сквозь стены. Я могла читать мысли — но никогда этого не делала, потому что чужие мысли — как чужие письма: читать их грязно. Но сила не сделала меня счастливой. В городе джинов было душно. Слишком много правил, слишком много ритуалов, слишком много «надо» и «положено». Отец готовил меня в наследницы, хотя у меня было три брата — сильных, умных, достойных. «Ты — звезда, — говорил он. — Ты должна сиять для всех». А я не хотела сиять для всех. Я хотела сиять для одного. Но я ещё не знала этого. Я сбежала. Не потому, что мне было плохо. Не потому, что меня обижали. У меня была лучшая комната, лучшая еда, лучшие учителя. Меня любили. Меня боготворили. Меня боялись. Всё это было не моё. Я хотела свободы. Не той свободы, о которой говорят философы, — не воли, не права выбора. А простой, человеческой свободы: проснуться и не знать, что будет через час. Выйти из дома и не иметь цели. Заговорить с незнакомцем и не бояться, что он поклонится и назовёт «ваше величество». Я хотела быть обычной. Я оставила отцу записку: «Не ищи. Вернусь, когда захочу. Или не вернусь вообще. Люблю. Прости». И ушла. Я заперла свою силу в амулете, чтобы не привлекать внимания. Амулет я спрятала в левой туфельке — в подошве было маленькое углубление, идеально подходящее для такого дела. Я надела простое серое платье, распустила волосы и стала похожа на сотни других девушек, которые ищут свою судьбу на дорогах этого мира. Я бродила долго. Месяцы. Годы? В мире людей время течёт иначе. Иногда оно тянется как патока, иногда летит стрелой. Я видела моря, горы, города, которых больше нет. Я спала под открытым небом и ела хлеб, купленный на монеты, которые заработала, помогая крестьянам с урожаем без магии, только руками — это было больно и прекрасно. Я была счастлива. Впервые в жизни. А потом я нашла его. На балу. В городе, названия которого уже не помню. Я пришла туда случайно — мне нужно было переночевать, а в гостиницах места не было, и я подумала: «Почему бы не притвориться гостьей? Я умею». Золотой зал. Сотни свечей. Музыка, от которой хотелось танцевать — но никто не танцевал по-настоящему. Все кружились в каком-то бесконечном ритуале лжи, улыбались чужим ртом, говорили чужими словами. И он стоял у колонны. Он не танцевал. Он не улыбался. Он сжимал в руке бокал с вином и смотрел на всех так, будто они были насекомыми, которых нужно раздавить. Но я видела — под этим взглядом была боль. Огромная, старая, привычная боль человека, который уже не надеется, что станет легче. Он был красив. Не той красивостью, которую рисуют на портретах, а той, которую чувствуют кожей — опасной, неудобной, притягательной. Я подошла. Сказала: «Вы выглядите так, будто хотите убить всех присутствующих». Он обернулся. И я увидела его глаза. В них был лёд. И подо льдом — огонь. Я пропала. Я предложила ему контракт. Мне нужна была защита. Я устала бродить одна. Я устала просыпаться в лесу и проверять, не украли ли мои туфли. Я устала от мужчин, которые смотрели на меня как на кусок мяса. Мне нужен был дом. Настоящий. С крышей, стенами и дверью, которую можно запереть. Ему нужна была жена. Я слышала, как его мать шепталась с какой-то герцогиней: «Он женится до зимы, или я лишу его наследства». Он не хотел жениться. Он ненавидел женщин, которые видели в нём кошелёк. Я не видела в нём кошелёк. Я видела в нём дом. — Сумасшедшая, — сказал он. — Возможно. Но вы согласны? Он согласился. Месяц мы притворялись. Держались за руки. Улыбались. Ходили по балам. Я надевала платья, которые он заказывал, пила шампанское, которое он наливал, смеялась его шуткам — хотя он почти не шутил, потому что не умел. Он был холодным. Высокомерным. Иногда жестоким. Но я видела, как он гладит бездомную собаку, когда думает, что никто не смотрит. Как он поправляет одеяло на постели заболевшей служанки. Как он читает письма своей матери и прячет их в ящик, чтобы потом перечитать, когда никто не видит. Он был хорошим. Он просто забыл об этом. А потом я поняла, что больше не притворяюсь. Я ждала его возвращения с совещаний. Я ловила его взгляд в толпе. Я засыпала и просыпалась с мыслью о нём. Это было глупо. Это было опасно. Это было по-человечески — впервые за всю мою долгую, долгую жизнь. Я полюбила его. И — о чудо из чудес — он полюбил меня. Он сказал это в саду, под дождём, когда я замерзала на скамейке у фонтана. Он накинул на меня свой камзол и сказал: «Я попробую быть лучше». Не «я люблю». Не «ты моя жизнь». А «я попробую быть лучше». И это было честнее всех клятв на свете. У нас родился сын. Каспиан. Он был похож на меня — глазами. И на него — характером. Упрямый, как осёл. Добрый, как весенний дождь. Он подарил мне сад. Я выращивала розы. Мы были счастливы. Я думала, что это навсегда. Но джины всегда находят своих. Они пришли ночью. Брат. И двое стражников. Они не били, не угрожали, не ломали дверь. Они просто вошли — сквозь стены, потому что для них не существовало преград. — Звезда, — сказал брат. Его голос был спокойным, почти ласковым. — Отец умирает. Он хочет проститься. — Я не вернусь, — сказала я. — Ты вернёшься, — он посмотрел на кровать, где спал Морган. — Или мы заберём его. Выбирай. Я выбрала. Я поцеловала спящего мужа в лоб, поправила одеяло на спящих детях и ушла. Не оглядываясь. Потому что, если бы я оглянулась — я бы не ушла. А если бы не ушла — они бы убили их всех. Я знала своего брата. Я ушла. Города джинов не меняются. Те же улицы, те же дворцы, те же ритуалы. Отец действительно умирал — не от болезни, а от тоски. По матери. По мне. По той жизни, которую он сам выбрал, но которую никто не выбирал для него. Я сидела у его постели три дня. Он держал меня за руку и говорил: — Ты была права, Звезда. Свобода — это единственное, ради чего стоит жить. Я понял это слишком поздно. Он умер на рассвете. Брат стал королём. Я стала пленницей. Не в клетке. Не в цепях. Мне дали лучшую комнату, лучшую еду, лучших слуг. Но я не могла уйти. Стены вокруг дворца были магическими — они не держали джинов, но держали меня. Потому что брат знал: я попытаюсь сбежать. Я пыталась. Сотни раз. Тысячи. Годами. Я старела —медленно, но старела. Глаза тускнели. Сила, которую я когда-то заперла в амулете, а потом потеряла, не возвращалась. Я почти сдалась. А потом я нашла способ. В старой библиотеке, в пыльном свитке, который никто не открывал триста лет. Ритуал возвращения. Нужно было завладеть телом девушки, похожей на меня. Внешне. По возрасту. По крови. Я не хотела. Честно. Я искала другие способы — безопасные, безболезненные, справедливые. Их не было. Или я забираю чужое тело — или я никогда не увижу Моргана. Никогда не обниму детей. Никогда не пройдусь по своему саду, не вдохну запах роз, которые он посадил для меня. Я выбрала.