Замок железной крови.

Ника стояла у окна в своей каморке и смотрела на звёзды. Каморка была маленькой — тесной, как птичья клетка. Окно выходило на север, на конюшни, на тёмный лес, который начинался сразу за каменной стеной. В хорошие ночи, если луна пряталась за облаками, отсюда было видно небо во всей его бесконечной, ледяной красоте. Звёзды сегодня горели ярко. Слишком ярко. Как будто кто-то невидимый зажёг тысячи свечей над этим проклятым домом. Ника не спала. Она стояла босиком на холодном каменном полу, прижавшись лбом к стеклу, и слушала. Дом гудел. Не так, как гудят старые стены от ветра или от времени. По-другому. Глухо, низко, как будто кто-то огромный и древний ворочался под землёй, не в силах проснуться, но уже чувствуя приближение чего-то важного. Она знала, что в подземелье готовится ритуал. Слухи ползли по дому, как тараканы — быстрые, молчаливые, неуловимые. Морган отдавал приказы. Амира — нет, не Амира, та, кто называла себя Амирой — спускалась по лестнице каждый вечер, и лицо её было бледным, а глаза — пустыми. Ника слышала, как перешёптываются слуги в кухне. — Говорят, она вернёт себе тело, — шептал повар, помешивая суп. — А как же та женщина? — спрашивала горничная. — Какая женщина? — Ну, Рэйвен. Та, что… — Тсс! — Повар оглядывался. — Не произноси это имя. Господин Морган приказал забыть. Ника не забыла. Она не могла забыть. Ей хотелось пойти туда. В подземелье. Увидеть всё своими глазами. Посмотреть на тех, кто сейчас решал судьбу женщины, которую они предали. Схватить за руку герцогиню — или ту, кто ею притворялась — и закричать: «Остановитесь! Она живая! Она человек! Вы не имеете права!» Но что она могла? Она была всего лишь служанкой. Бывшей служанкой леди Рэйвен, которую теперь никто не вспоминал. В этом доме её не замечали — так же, как не замечали пятна на старых обоях или скрип половиц на третьем этаже. Она приносила еду, убирала комнаты, меняла постельное бельё. Иногда, когда никто не смотрел, она заходила в пустую комнату на втором этаже, где когда-то жила Рэйвен, и сидела там в тишине. Просто сидела. Слушала эхо. Они забыли, — думала Ника. — Кроме меня. Кроме меня. Она прижалась лбом к стеклу сильнее. Звёзды дрожали, расплываясь в пятна — наверное, от усталости. Или от слёз, которых она не позволяла себе плакать уже много ночей. Ника помнила. Помнила, как Рэйвен читала детям — не своим, а деревенским, тем, у кого не было денег на учителей. Она садилась на крыльце старой часовни, раскрывала книгу — любую, какую приносили — и читала. Голос её был тихим, немного хрипловатым, но дети замирали, открыв рты, и слушали про драконов, про принцесс, про далёкие страны, где сбываются мечты. Ника тогда стояла в сторонке, облокотившись на перила, и думала: «Какая же она... какая же она не такая, как они». Она помнила, как Рэйвен приносила цветы в кабинет. Не себе — Моргану. Он сидел за столом, хмурый, уставший после бесконечных совещаний, а она ставила на край стола маленькую вазу с полевыми ромашками. — Это тебе, — говорила она. — Зачем? — спрашивал он, не поднимая глаз. — Чтобы ты не забывал, что мир не состоит из налогов и писем. Он не отвечал. Но Ника видела — уголки его губ подрагивали. Она помнила, как Рэйвен улыбалась, даже когда ей было больно. Это было самое страшное. Не крики, не жалобы, не слёзы — эти вещи люди могут вынести. А вот улыбка человека, который знает, что умирает, но не хочет портить другим настроение, — это ломает что-то внутри. Ника видела эту улыбку сотни раз. «Вы не заслужили того, что с вами случилось», — думала Ника. «Вы были добры. Вы были светом. А они... они просто потушили вас, как свечу, потому что вам мешало гореть». Странное чувство охватило Нику — будто время замедлилось, и каждый миг растянулся в бесконечность. Она перестала мёрзнуть. Перестала чувствовать холодный камень под ногами. Она будто вышла из своего тела и парила где-то под потолком, глядя на себя со стороны. — Вы не заслужили, — прошептала Ника в темноту. Слова упали в холодный воздух маленькими льдинками. — Вы были добры. Вы были светом. Она закрыла глаза. Когда она была маленькой, её мать — худая, вечно усталая женщина с золотыми руками и слишком добрым сердцем — часто говорила: — Ника, запомни. В этом мире есть те, кто строит. И те, кто разрушает. И те, кто просто смотрит. Если ты не можешь строить — не разрушай хотя бы. А если видишь несправедливость, но не можешь помешать — помни. Память — это тоже сила. Никто не может отнять у тебя память. Ни боги, ни короли, ни смерть. Мать умерла, когда Нике было тринадцать. От чахотки. Быстро, грязно, в общей палате, где другие больные кашляли кровью и молили о смерти. Ника не могла помочь. Но она помнила. И теперь, стоя у окна в своей тесной каморке, она снова вспоминала материнские слова. Память — это тоже сила. Ника не могла помочь. Она не могла остановить ритуал, не могла вернуть Рэйвен её тело, не могла заставить их всех — Моргана, Амира, равнодушных слуг — вспомнить. Но она могла помнить. Она всегда будет помнить. Ника опустилась на колени. Не перед иконой — у неё не было икон. Не перед алтарём — она не знала, в какого бога верить. Просто перед окном, перед звёздами, перед той огромной, тихой пустотой, которая смотрела на неё с высоты. Пол был ледяным. Колени сразу заболели. Она не обращала внимания. Она смотрела на звёзды и перебирала в памяти всё, что знала о Рэйвен. Её улыбку. Её голос. Её руки. То, как она пахла — яблоками и сушёной мятой. То, как она смеялась, когда Ника рассказывала глупые деревенские истории. То, как она плакала в подушку по ночам, думая, что никто не слышит. Никто не слышал, кроме меня, — подумала Никка. — Я слышала. Я была рядом. Я не могла помочь, но я была рядом. Она не знала, сколько простояла так на коленях. Может быть, минуту. Может быть, час. Время в этой тесной каморке текло иначе — вязко, неохотно, как смола. Ника встала с колен. Ноги затекли, и она постояла немного, держась за подоконник, пока кровь не начала снова бежать по жилам. Потом она подошла к старому сундуку — единственной ценной вещи в этой комнате — и открыла крышку. Там пахло нафталином и временем. Лежали старые юбки, застиранные фартуки, тёплый платок, подаренный матерью много лет назад. Ника запустила руку на самое дно, туда, где под слоем одежды была спрятана маленькая тайна. Она нашла его на ощупь — гладкий, холодный, в деревянной рамке, которую сама же и смастерила. Портрет. Тот самый, который она принесла Рэйвен много дней назад. Она нашла его на чердаке, забытым, пыльным, среди других вещей, которые когда-то принадлежали Амире — настоящей Амира. Женщине с зелеными глазами и темными волосами, которая улыбалась с портрета с той особенной невинностью, которая бывает только у тех, кто никогда не знал, что такое предательство. Ника взяла рамку в руки, поднесла к окну, чтобы звёздный свет упал на лицо с портрета. — Вы красивая, — сказала она тихо. — Очень красивая. Такая, каких рисуют на картинах и о которых слагают стихи. Она помолчала. Пальцы её сжали рамку так сильно, что костяшки побелели. — Но она была лучше. Слова повисли в воздухе. Ника не стала их забирать. Не стала оправдываться. Она знала, что говорит правду — ту, которую никто другой не скажет, потому что никто другой не помнил. Она спрятала портрет обратно — на дно сундука, под старую одежду, под запах нафталина, под слой тишины. Пусть лежит. Пусть ждёт. Может быть, когда-нибудь кто-то найдёт его и спросит: «Кто это?». И тогда Ника расскажет. Или не Ника — кто-то другой, кому она передаст свою память, как мать передала ей. В подземелье начали читать заклинания. Ника слышала чей то голос — низкий, тягучий, на языке, которого она не понимала. Звуки просачивались сквозь каменные стены, сквозь половицы, сквозь закрытые двери, наполняя дом гулом, который чувствовался не ушами, а костями. Она не знала, что именно они делают внизу. Не знала, вернётся ли Амира в своё тело, умрёт ли Рэйвен, сбудется ли то, ради чего они все собрались. Она знала только одно: где-то там, в темноте, решается судьба женщины, которую она любила. Не так, как любят мужчину. Не так, как любят мать или сестру. А так, как любят свет в конце тоннеля — безнадёжно, безответно, навсегда. Ника легла на кровать — узкую, жёсткую, с продавленным матрасом — и закрыла глаза. Заклинания продолжались. Голос поднимался и падал, как волны во время шторма. Иногда к нему присоединялись другие голоса — Моргана, Амира, кого-то ещё, кого Ника не могла опознать. Она не стала молиться. Не богам. Не духам. Не святым, которых она не знала и которые никогда не отвечали на её молитвы. Она просто говорила — во тьму, в пустоту, в те самые звёзды, которые продолжали гореть за окном, равнодушные, прекрасные, вечные. — Пусть она выживет, — прошептала Ника. — Пусть она будет жить. Пусть она увидит ещё один рассвет. Пусть она дышит. Пусть... пусть просто будет. Слова были простыми, как она сама. Никаких ритуалов. Никакой магии. Только вера — слепая, глупая, человеческая вера в то, что добро не может уйти навсегда. Что свет не гаснет бесследно. Что те, кого мы любим, остаются с нами — в памяти, в сердце, в каждой белой фрезии, которая распускается на забытой могиле. Она не знала, услышит ли кто-нибудь её слова. Но ей стало легче. Снаружи ветер переменился. Заклинания затихали, сворачиваясь в тишину, как змея в клубок. Ника лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, где от уличных фонарей плясали серые тени. Она не знала, чем кончился ритуал. Узнает завтра. Или послезавтра. Или никогда — если слуги будут молчать, а господа — делать вид, что ничего не случилось. Но сейчас, в эту минуту, было не важно. Ника сделала всё, что могла. Она помнила. И этого было достаточно. В темноте, в тишине, в тесной каморке под самой крышей, Ника закрыла глаза. И ей приснился сон. Белый сад. Море цветов. И Рэйвен — молодая, здоровая, счастливая — сидит на скамейке под старой яблоней и читает книгу. На коленях у неё спит маленькая девочка с русыми волосами. Ника стояла в стороне, боясь приблизиться, боясь разрушить это хрупкое, невозможное счастье. Но Рэйвен подняла голову, увидела её и улыбнулась. — Ты пришла, — сказала она. — Я всегда здесь, — ответила Ника. И это было правдой. Всей правдой, какая только бывает на свете