Замок железной крови.

Рэйвен открыла глаза. Первое, что она увидела, был потолок. Старый, дубовый, с тёмными балками, которые помнили ещё её прадеда. Знакомый потолок. Родной. Тот, под которым она засыпала в детстве, пока няня читала ей сказки при свечах. Она была в своём теле. Настоящем. Том, которое родилось с ней. Не краденом. Не чужом. Своём. Она чувствовала каждую косточку, каждую мышцу, каждую веснушку на руках — и это было так правильно, так естественно, что первые секунды она просто лежала и дышала. Глубоко. Свободно. Без того липкого ужаса, который преследовал её в теле Амира. Я дома, — подумала она. Я вернулась. Я выжила. Но что-то было не так. Она попыталась пошевелить пальцами ног — и они послушались. Но движение было вялым, замедленным, будто сигнал шёл по оборванному проводу. Она попыталась сжать руку в кулак — получилось, но кулак был слабым, детским, беспомощным. Она вдруг поняла, что не слышит собственного сердца. Не чувствует того внутреннего огня, который всегда горел в её груди — магии, силы, которые делали её Рэйвен, а не просто женщиной. Пустота. Внутри была только пустота. — Ты проснулась, — раздался голос. Она повернула голову — медленно, с трудом, будто шея налилась свинцом. Морган стоял у окна. Он был в тёмном камзоле, непривычно простом, без украшений. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени — такие глубокие, словно он не спал несколько ночей. В его взгляде не было радости. Не было облегчения. Только… вина. Тяжёлая, как камень на шее утопленника. — Помоги мне встать, — попросила Рэйвен. Голос вышел хриплым, слабым — почти шёпотом. Она не узнала его. Её собственный голос всегда был звонким, сильным, способным перекрыть любой шум на балу. Он подошёл, протянул руку. Она ухватилась за его ладонь — и попыталась подняться. И упала. Ноги подогнулись, как у новорождённого жеребёнка. Она рухнула обратно на кровать, и только его рука, вовремя подхватившая за плечо, спасла её от того, чтобы удариться головой о спинку кровати. — Что… — она перевела дух. Сердце колотилось где-то в горле, но слабо, неровно, как у старой больной собаки. — Что со мной? Он помог ей сесть, подложил под спину подушку. Движения его были осторожными, почти нежными — и эта нежность была хуже любой жестокости. Потому что она не заслужила её. Потому что она знала: он жалеет её. А жалость — это не любовь. — Ритуал забрал твои силы, — сказал он, отступая на шаг. Он молчал. Сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. — Я не знал, — сказал он наконец. Голос его дрогнул. —Тело… оно не выдержало. Ты слишком долго была в чужой оболочке. Твои мышцы атрофировались. Нервные окончания повреждены. Лекари говорят… — К чёрту лекарей, — перебила она. — Говори как есть. Что со мной? Он опустился на край кровати. Так близко, что она чувствовала запах его одеколона — тот самый, которым он пользовался ещё до неё, до Амиры, до всего этого кошмара. — Ты не сможешь ходить, — сказал он тихо. — По крайней мере, долгое время. Возможно, никогда. Твои ноги… они просто не держат тебя. Лекари говорят, что нужны месяцы реабилитации, но никто не даёт гарантий. Она закрыла глаза. Темнота за веками была красной — такой же, как кровь, которую она пролила ради этого тела. — И это всё? — спросила она шёпотом. — Нет, — он помедлил. — Твои связки тоже пострадали. Ты не сможешь говорить громко — голосовые нити истончились. Если будешь кричать или даже просто повысишь голос, можешь потерять голос насовсем. — Он перевёл дыхание. — Ты будешь слабой. Всё время. Твоё тело теперь как… как хрупкий сосуд. Любое падение — перелом. Любая простуда — воспаление лёгких. Любой стресс — сердечный приступ. Она смотрела на него. Смотрела долго, не мигая, пока глаза не начали слезиться. — Ты знал, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. — Я знал, что будут последствия. Но не такие, — он покачал головой. — Клянусь тебе, Рэйвен. Я не хотел этого. Никогда. — Ты знал, — повторила она. Голос дрожал, но она не позволяла себе плакать. Не при нём. — Ты знал, что ритуал может сделать меня инвалидом. И ты всё равно сделал это. Ты выбрал её. Ты выбрал Амиру. А меня… меня ты отправил на смерть. Или хуже — на это. Она обвела рукой своё тело — беспомощное, сломанное, чужое. Он молчал. И это молчание было громче любых слов. — Я думал, ты умрёшь, — сказал он вдруг. Так тихо, что она едва расслышала. — Я был готов к тому, что ты умрёшь. Но ты выжила. И теперь я не знаю, что с этим делать. — Ты можешь меня убить, — спокойно сказала Рэйвен. — Добей. Придуши подушкой. Никто не узнает. — Не говори так, — он отвернулся. — Я не убийца. — А кто ты? — она усмехнулась — горько, беззвучно. — Ты лишил меня силы. Ты лишил меня голоса. Ты лишил меня ног. Ты заточил меня в этом теле, как в тюрьме. Кто ты после этого, Морган? Благодетель? Спаситель? Он встал, подошёл к окну. За стеклом был серый день — дождь, ветер, мокрые листья на дорожках сада. Того самого сада, который он подарил Амире. — Я отправлю тебя в поместье на юге, — сказал он, не оборачиваясь. — Там тёплый климат, хорошая вода, лекарь, который будет приходить каждый день. Слуги, забота. Ты будешь в безопасности. — В безопасности от чего? — она хотела крикнуть, но голос сорвался на жалкий писк. — От тебя? Он резко обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — боль, гнев, отчаяние. Но он быстро взял себя в руки. — От мира, — сказал он холодно. — От людей, которые захотят использовать тебя. От твоих бывших союзников, которые теперь считают тебя предательницей. От тех, кто захочет отомстить за то, что ты сделала с Амирой. — А что я сделала? — Рэйвен вцепилась пальцами в простыню. Пальцы были слабыми — они не могли даже сжать ткань как следует. — Я защищала себя. Я хотела жить. А потом ты… — Она не крала, — перебил он. —Ты играла с огнём, Рэйвен. И проиграла. Повисла тишина. Тяжёлая, как свинцовое одеяло. — Зачем ты спас меня? — спросила она шёпотом. — Если ты так меня ненавидишь… если ты выбрал её… зачем ты вернул меня обратно? Он долго смотрел на неё. Потом подошёл, сел рядом — так близко, что она могла коснуться его руки. — Потому что когда-то я любил тебя, — сказал он просто. — Не так, как её. По-другому. Сломанно. Нездорово. Но любил. И я не мог позволить тебе умереть. Даже после всего, что ты сделала. Рэйвен смотрела на него, и слёзы наконец потекли — тихо, беззвучно, просто скатываясь по щекам и падая на подушку. — Любовь, — повторила она. — Ты называешь это любовью? Ты отнял у меня всё. Ты сделал меня инвалидом. Ты ссылаешь меня в дальнее поместье, как надоевшую собаку. Это не любовь, Морган. Это… это просто трусость. Он не ответил. Встал, поправил камзол, подошёл к двери. — Тебя отвезут завтра на рассвете, — сказал он, не оборачиваясь. — Карета будет мягкой. Я распорядился, чтобы тебя не трясло. — А ты? — спросила она в спину. — Ты приедешь? Хотя бы навестить? Он замер на пороге. Так и стоял — спиной к ней, рукой на дверной ручке. — Нет, — сказал он тихо. — Не приеду. И вышел. Дверь закрылась с тихим, почти ласковым щелчком — как крышка гроба. Рэйвен осталась одна. В своём настоящем теле. В своей настоящей комнате. В своей настоящей жизни, которая теперь была хуже смерти. Она лежала и смотрела в потолок. Слушала, как дождь стучит по стёклам. Как ветер шуршит листьями. Как где-то внизу слуги перешёптываются, наверное, обсуждают её — падшую, сломанную, ничтожную. «Ты хотела жить», — сказала она себе. — «Ты получила своё. Живи». Она закрыла глаза. Она знала: он не её. Никогда. Утром её погрузили в карету. Четверо слуг — молчаливых, сильных, с каменными лицами — перенесли её на носилках, укутали в пледы, обложили подушками. Рэйвен не сопротивлялась. Она просто смотрела в серое небо и ждала, когда карета тронется. И когда карета наконец покатилась по мокрой дороге, унося её прочь от этого дома, от этого сада, от этой жизни, она не обернулась. Не потому, что не хотела. А потому, что у неё не хватило сил повернуть голову.