Замок железной крови.

Поместье было старым, пыльным, заброшенным. Оно стояло на краю обрыва, там, где южные ветра встречались с первыми холодными дыханиями гор. Каменные стены помнили ещё прабабку Моргана — ту самую, которая, по легендам, сошла с ума и бродила по коридорам с ножницами в руках, пытаясь обрезать невидимые нити судьбы. Внутри пахло сыростью, плесенью и временем. Тяжёлые шторы на окнах пожелтели от старости. Паркет скрипел под каждым шагом, будто жаловался на жизнь. В камине вечно было холодно — трубы забились, дым шёл обратно в комнаты, и слуги просто перестали его зажигать, оставив Рэйвен умирать от сырости и тоски. Слуги — молчаливые, равнодушные — были похожи на тени. Они появлялись в нужное время, делали свою работу и исчезали, не оставляя после себя ни тепла, ни голоса. Они помогали Рэйвен передвигаться — пересаживали с кровати в кресло-каталку, везли к окну, кормили с ложки, купали, как младенца. Всё это делалось быстро, профессионально и абсолютно бездушно. Никто не разговаривал с ней. Никто не смотрел в глаза. Она была для них мебелью — тяжёлой, неудобной, приговорённой к списанию. Рэйвен сначала пыталась заговаривать. Просила подать книгу. Спрашивала, какой сегодня день. Интересовалась, не пришло ли письмо из столицы. Слуги отвечали односложно: «Да, миледи», «Нет, миледи», «Не знаю, миледи». А потом просто перестали отвечать. И Рэйвен перестала спрашивать. Она сидела у окна и смотрела на сад, который давно зарос. Это был когда-то прекрасный сад — она видела старые гравюры в библиотеке. Аллеи из самшита, фонтаны с мраморными купидонами, розарий, который считался лучшим в этой части страны. Теперь всё заросло крапивой, чертополохом и диким шиповником. Фонтаны высохли. Дорожки затянуло бурьяном. Старые яблони стояли кривыми скелетами, усыпанными гнилыми плодами, которые никто не собирал. Но Рэйвен всё равно смотрела. Потому что больше смотреть было не на что. Дни тянулись медленно. Очень медленно. Как патока зимой — густая, липкая, бессмысленная. Она просыпалась на рассвете — не потому, что хотела, а потому, что тело само выбрасывало её из сна, не давая даже этого маленького убежища. Дальше были часы, которые нужно было чем-то заполнить. Но она не могла читать — глаза быстро уставали, строчки расплывались, и начинала кружиться голова, как у старой пьяницы. Не могла писать — руки дрожали так сильно, что чёрточки на бумаге превращались в нервные зигзаги, похожие на кардиограмму умирающего. Не могла даже плакать — слёз не было. Высохли. Как фонтаны в саду. Как надежда. Она умирала. Медленно. По кусочкам. Сначала перестали слушаться ноги. Потом — руки. Теперь они лежали на коленях безжизненными плетьми, и она смотрела на них с тупым недоумением: чьи это пальцы? чьи бледные, тонкие, ни на что не годные пальцы? Она перестала чувствовать вкус еды. Суп, каша, мясо, хлеб — всё было одинаковым. Серым. Пресным. Рвотным. Она жевала механически, потому что слуги стояли рядом и ждали, когда она проглотит. Иногда она давилась, начинала кашлять — слабо, сухо, как старая кошка. Никто не хлопал её по спине. Никто не подавал воды. Подавись, — говорили молчаливые глаза служанки. — Будет меньше возни. Рэйвен не подавилась. Потому что даже это не получилось бы у неё как следует. А потом приехала Ника. Рэйвен услышала стук экипажа ещё издалека — редкий звук в этом забытом богами месте. Сердце её ёкнуло — слабо, как замерзающий воробей. Неужели? Неужели хоть кто-то? Дверь открылась. На пороге стояла та, кого Рэйвен меньше всего ожидала увидеть. Ника была в дорожном платье — простом, тёмном, без украшений. Волосы её растрепались от ветра, на щеках горел румянец. Она держала в руках небольшую корзину — с виду тяжёлую, наверное, с гостинцами. Рэйвен смотрела на неё и не верила своим глазам. — Ника, — прошептала она. Голос был таким слабым, что его можно было принять за скрип половицы. — Ты… ты пришла. Каждый шаг бывшей служанки отдавался в паркете, как удар сердца. Она поставила корзину на столик у кровати, оглядела комнату — пыльную, сырую, с обоями, которые пузырились от влаги. На лице её не было ужаса. Была скорбь. Спокойная, взрослая, выстраданная. — Леди, — сказала она, садясь на стул рядом с креслом Рэйвен. Взяла её безжизненную руку в свои — тёплые, живые, пахнущие хлебом и ветром. — Я пришла проститься. — Ты уходишь? — спросила Рэйвен. Она не удивилась. В этом доме все уходили. Слуги уходили. Дни уходили. Жизнь уходила. — Я ухожу из этого дома, — Ника покачала головой. — Не могу больше здесь оставаться. То, как с вами обошлись… то, как вас бросили… я не могу на это смотреть. Каждое утро я просыпаюсь и думаю: «Что я делаю? Почему я здесь? Почему я не могу помочь?» — Ты помогала, — тихо сказала Рэйвен. — Ты была единственной, кто разговаривал со мной. — Этого мало, — Ника сжала её руку. — Я хочу делать больше. Но не могу. Господин Морган… он запретил врачам приезжать. Запретил писать вам письма. Оставил вас доживать в этой сырой могиле. Рэйвен медленно кивнула. Ей не больно было это слышать. Боль ушла. Вместо неё поселилась пустота — такая огромная, что в ней могло уместиться целое небо. — Спасибо, Ника, — сказала она. — За всё. За то, что не отвернулась сразу. За то, что приехала попрощаться. — Вы не заслужили того, что с вами случилось, — голос Ники дрогнул. В глазах заблестели слёзы — настоящие, человеческие, которых у Рэйвен больше не было. — Вы были… вы были не правы. Да. Но никто не заслуживает этого. Никто не заслуживает медленной смерти в одиночестве. — Я заслужила, — спокойно ответила Рэйвен. —Я играла с огнём, и он сжёг меня. Всё честно. — Нет, — покачала головой Ника. — Ничего не честно. Справедливость — это когда тебя судят равные. А тебя просто… закопали заживо. Они помолчали. За окном ветер шевелил ветки дикой яблони. Где-то вдалеке каркнула ворона — одиноко, тоскливо, как над могилой. — Я буду молиться за вас, — сказала Ника, поднимаясь. — Я не знаю, слышит ли кто-то там, наверху, но я буду молиться. Чтобы вам было не так больно. Чтобы кто-то пришёл. Чтобы… — Не надо, — перебила Рэйвен. — Не трать на меня молитвы. Я не святая. — Я знаю, — Ника наклонилась, поцеловала её в лоб. Губы её были тёплыми и сухими. — Но я всё равно буду. Она ушла. Рэйвен слышала, как её шаги удаляются по коридору — сначала громко, потом тише, потом совсем затихают. Как скрипнула входная дверь. Как застучали копыта по гравию. Как экипаж покатился прочь, унося с собой последний живой голос в этом доме. Она осталась одна. Настоящая одна. Дни превратились в недели. Недели — в месяцы. Она перестала считать. Рэйвен сидела у окна и смотрела на заросший сад. Листья на яблонях желтели, краснели, опадали. Потом выпал снег — первый в этом году, ранний, злой. Он укрыл бурьян белым саваном, и сад стал почти красивым. Почти. Она думала о Амире. Странно, но злость ушла. Вместо неё пришло что-то другое — может быть, понимание. Амира не хотела ей зла. Она просто хотела жить своей жизнью. Жизнью, которую у неё украли — не Рэйвен, а судьба, случай, жестокость мира. «Я ведь была на её месте, — подумала Рэйвен однажды. — Когда-то давно. Я тоже была девчонкой, которую никто не понимал. Я тоже хотела быть счастливой. Я просто… свернула не туда». Она думала об Моргане. О том, каким он был в первые месяцы их брака — холодным, отстранённым, спрятанным в панцирь, как улитка. О том, как он изменился, когда рядом оказалась Амира. Как научился улыбаться. Как научился быть отцом. «Я не смогла бы дать ему это, — призналась она себе. — Я была слишком сломанной. Слишком голодной. Я хотела от него слишком многого — власти, защиты, любви, которой не могла получить ни от кого. А Амира просто… была». Она думала об Каспиане. О мальчике, который мог бы быть её сыном. О том, как он смеялся. О том, как он впервые сказал «мама» — не ей, а Амире, потому что Амира была настоящей мамой. «У него хорошая мать, — решила Рэйвен. — Он вырастет сильным и добрым. Я бы научила его мстить. А Амира научит его …». Она закрыла глаза. Последние дни она почти не открывала их — сил не было. Еда стояла нетронутой на подносе. Служанка ставила суп, уходила, возвращалась через час, уносила полную тарелку и ставила новую. С каждым днём Рэйвен становилась всё легче — не физически, а где-то внутри. Как будто душа постепенно отпускала тело, готовясь к долгой дороге. Она не звала никого. Не просила. Не жаловалась. Просто лежала и ждала. Однажды утром — кажется, это было утро, хотя она уже не различала времени — ей показалось, что за окном кто-то есть. Она повернула голову — медленно, мучительно, каждым движением зарабатывая новую боль. Никого. Только ветер. Но в углу комнаты, в тени, где не было ничего, вдруг замерцал свет. Тёплый. Золотистый. Рэйвен улыбнулась — в первый раз за долгие месяцы. — Я готова, — прошептала она. И закрыла глаза. Служанка нашла её утром. Она лежала в кресле у окна — прямая, спокойная, сложив руки на груди. Глаза закрыты. Лицо белое, как первый снег за окном. Но на губах — улыбка. Служанка постояла, посмотрела, перекрестилась и вышла. Через час приехал лекарь. Констатировал смерть. Причины не назвал — их было слишком много. Через день пришло письмо от Моргана. В нём было три строчки: «Похороните её рядом с часовней. Камень поставьте белый. Имени достаточно. Даты рождения и смерти — тоже. Никаких эпитафий». Слуги выполнили приказ. Камень поставили. Белый, простой, без единого цветка. И имя — Рэйвен. И даты — начало и конец. Между ними — тире. Целая жизнь. Уместившаяся в один короткий росчерк.