Херувим и колесница

Ho la catenazza d'oro, presa nell'uovo di pasqua, giro coi fusilli crudi e ti chiedo se vuoi una pasta. Я нашёл золотую цепь в пасхальном яйце, А ещё у меня тут пачка фузилли, не хочешь ли пасты? Fedez – Faccio Brutto​

Артур задвинул кривобокий ящик обратно в стол и устало откинулся на хлипкую спинку стула, жалобно скрипнувшую от соприкосновения с его спиной. И тут ничего полезного не обнаружилось, кроме старой круглой пудреницы с отколотой ракушкой на перламутровой крышке, пары пожелтевших от времени пухлых гроссбухов в твердом переплете и квадратного серого конверта, украшенного двумя чернильными пятнами. Артур обвел глазами комнатушку, уныло прикидывая, сколько еще ему понадобится времени, чтобы закончить ревизию содержащейся в ней нехитрой утвари. Он убил целое утро на осмотр необъятных недр пузатого полированного шкафа, занимающего весь правый угол комнаты, но там были только стопки аккуратно сложенного постельного белья, два потертых кожаных чемодана с бабулиными вещами да картонная коробка с темными брусочками пахнущего хвоей мыла. Три огромных голых окна выходили на оживленный проспект. Занавески почему–то были сложены на тумбочке рядом. Светло–бирюзовая побелка стен под потолком переходила в посеревшие карнизы лепнины, из круга на потолке свисала куцая люстра, потерявшая где–то часть стеклянных подвесок. Картину дополняли круглый столик, покрытый бордовой бархатной скатеркой с кисточками у центрального окна, кривоногая тахта в углу и длинный открытый стеллаж, пестревший разноцветными корешками книг. Только Артуров чемодан от Roncato выделялся ярко–лимонным пятном на фоне бархатной дверной портьеры и казался предметом из какого–то другого мира. Артур вздохнул и признал, что решение перебраться в бабулину комнату из гостиницы было единственно верным. Еще в первый вечер он оценил масштабы предстоящих поисков и пришел к выводу, что надо переезжать. За тонкой стенкой послышалась деловитая возня, и Артур, определив, что звуки исходят из кухни, решительно направился туда. На кухне обнаружилась старушка с шиньоном, что открыла им тогда дверь, проворно помешивающая кофе в весело булькающей турке с длинной деревянной ручкой. Артур уже успел узнать, что зовут ее Луиза Витольдовна, и даже сделал несколько артикуляционных упражнений, пытаясь воспроизвести непривычное уху отчество. – Доброе утро, Луиза Витольдовна, – на этот раз отчество воспроизвелось безупречно, и Артур с наслаждением вдохнул умопомрачительный аромат свежесваренного кофе . – Артурчик, доброе утро! Проходите–проходите! Сейчас кофейку попьем. Старушка засуетилась и вскоре перед Артуром появилась фарфоровая чашечка, исходящая кофейными парами, тарелочка с галетным печеньем и розетка с вареньем. Луиза Витольдовна оказалась на редкость словоохотливой и за полчаса кофейной церемонии Артур узнал, что вторая соседка, которую Луиза Витольдовна ласково называла Малечкой, отбыла на дачу, Ванечка (такой хороший мальчик) на занятиях, а с Галочкой (царствие небесное ее светлой душе) они частенько сиживали вот так на кухне за чашечкой кофе. Ванечка. Видимо это и есть промокший нахальный воробей, пахнущий стиральным порошком. – Ох, заболталась я с вами, Артурчик, – спохватилась вдруг Луиза Витольдовна, – Мне же нужно в БДТ, билеты взять. Представьте, новая постановка «Трех толстяков» и, говорят, изумительная режиссура. А я, знаете ли, большая театралка, ни за что не пропускаю такие события. И вот уже опаздываю, опять билетов не достанется! – Конечно, езжайте, Луиза Витольдовна, – кивнул Артур. – Я здесь сам уберу. Старушка разразилась благодарностями и торопливо засеменила в коридор. Вскоре хлопнула входная дверь, и Артур со вздохом принялся за мытье посуды. Сполоснув чашечки и две серебряных ложки, он приметил эмалированную синюю кастрюлю, стоящую на подставке у раковины. Подняв крышку, Артур не сразу опознал содержимое. Какая–то серая масса с вкраплениями темных, непонятного происхождения комочков, и резким запахом жареного лука. Спиралевидные элементы этой массы подозрительно напоминали макароны–фузилли. Артура передернуло. Какой ужас. Выкинуть это немедленно! Артур заозирался в поисках контейнера для биоотходов, но под раковиной обнаружилось только одно ведро, в котором бумажные обрезки и фольга от упаковки печенья соседствовали с картофельным очистками. Ну да, в России же не делят мусор. Это в Европе в специальном кухонном отсеке в рядок стоят по четыре разноцветных контейнера для разных типов отходов, а здесь на все случаи ведро одно. Артур пожал плечами, вывернул ужасное месиво поверх бумажных обрывков, и, ополоснув кастрюлю, вернулся в свою комнату. Было бы неплохо пообедать и Артур решил съездить в итальянский ресторанчик, услужливо подсказанный TripAdvisor. Завернув на обратном пути в PortoOlivo, он вернулся в квартиру, нагруженный двумя пакетами с привычными для его желудка продуктами и парой бутылок отличного вина. Передвигаться по городу Артур предпочел исключительно на такси и с облегчением нырял в его теплый салон, совершив очередную короткую перебежку от выхода к машине. Артур давно уже так не мерз. Да, пожалуй, только однажды, во время съемок для каталога эксклюзивной коллекции белья Intimissimi в Венеции в позапрошлом феврале. Кому–то пришло в голову, что золотые трусы, сфотографированные в интерьерах венецианских дворцов, будут продаваться лучше, поэтому Артур едва не отморозил себе содержимое этих трусов, позируя на балконе очередного палаццо и дрожа от влажного, пробирающего до костей, ветра с каналов. Теперь же ощущения были похожими, за исключением того, что стоял октябрь и Артур был полностью одет. На кухне он наткнулся на Ванечку. Тот застыл со знакомой синей кастрюлькой в руках, недоуменно вглядываясь в ее безупречно чистые недра, словно пытался обнаружить там что–то. – Добрый день, – поприветствовал Артур. – Что–то ищешь? – Какого хрена? Здесь вчера были мои макароны. – Так вот кто оставил здесь эту мерзость, – Артур поставил пакеты на стол и потер друг о друга замерзшие ладони. – Почему–то я не удивлен. – Ты чо их сожрал? – прищурился воробей. – Вчерашнюю пасту? – хмыкнул Артур. – Я ее выбросил. Я же не извращенец. – Ты идиот, блядь. Мне бы этого на два дня хватило. – Ты серьезно? – честно изумился Артур. – Я туда еще банку мясной тушенки захерачил. Последнюю, сука. И как это называется? – Гастрономическое варварство, – Артур пожал плечами. – Пасту едят сразу. С правильным соусом. Букатини, например, идеальны для правильной карбонары. Яичные тальятелле подают со сливками и лососем. А к спиральным фузилли, что ты смешал с этой гадостью, которую гордо именуешь мясом, годится только густой томатный болоньезе. Воробей слушал приоткрыв рот, словно Артур говорил с ним на китайском, и явно подозревал его в ограниченных умственных способностях. – Ну а для спагетти возможна масса вариантов из… – Да пошел ты, урод, – наконец отмер воробей, с оглушительным лязгом водрузил крышку на пустую кастрюльку и вышел из кухни. Ну вот и поговорили о кулинарии. Артур усмехнулся и вытащил из пакета бутылку терпкого красного Barolo. Охлажденное до нужной температуры, оно замечательно подойдет к пикантному сыру горгонзола с голубоватыми прожилками плесени и фруктам, которые он купил. Идеально для легкого ужина сегодня вечером. А занятный все–таки воробышек, этот Ванечка. Интересно, что он пьет? Наверняка какое-нибудь плебейское пиво. А может быть он оценил бы и бокал хорошего вина? Почему–то Артуру стало вдруг любопытно, как Ванечка выглядит, когда выпьет. Наверное, его резковатые черты лица сглаживаются, проступает румянец на высоких скулах, а светло–серые глаза зажигаются мягким блеском. Артур даже удивился, что за пару минут их примечательной первой встречи, умудрился рассмотреть цвет глаз под мокрой всклокоченной челкой. Ну, наверное, потому, что темноволосые парни со светлыми глазами всегда были слабостью Артура. Устроив продукты на полочке в холодильнике, выделенной для него соседками, Артур снова принялся за дело. Он помнил, что тогда, в детстве, яйцо он нашел в обычной жестяной коробочке из–под чая, спрятанной между книг. Конечно, книжный стеллаж был первым местом, которое он осмотрел в комнате, вытаскивая томики с полок. И не нашел ничего. Для большей наглядности Артур излазил Википедию, прочел статьи на русском и итальянском. Сведений о яйце было крайне мало и всего одна смазанная, нечеткая фотография оригинала. Но даже эти смутные очертания казались Артуру знакомыми. Что если в комнате есть тайник? В стене или под полом? Простучать стены и вскрыть полы? Нереально. Шуму наделает много и привлечет ненужное внимание. Разве что затеять ремонт? Идея неплохая, да только на это нужно время. А если баба Галя припрятала вещицу где–то в комнатах соседей? Тогда выходило, что Артуру просто необходимо куда–то сплавить обеих старушек и Ванечку, чтобы поискать там. Шарить в чужих вещах? Ему от этой мысли стало гадливо. Ладно спать за контракт – там он добровольно отдавал свое в расчете на дивиденды. А тут как вор собирался взять чужое. Артур перестал нарезать круги по комнате и уселся на скрипучий стул у окна. На бархатной скатерти перед ним все так же лежали гроссбухи и запятнанный конверт, которые он вытащил из ящика стола утром. Артур бегло пробежал глазами содержимое гроссбухов. Ничего интересного. Очевидно бабуля, всю жизнь проработавшая бухгалтером, брала работу и на дом. Отодвинув распухшие от времени и цифр книги, Артур потянулся за конвертом. Перевернул его и остолбенел. Аккуратным бабулиным почерком в верхнем углу было выведено: «Для Артура». Из конверта выскользнула тонкая тетрадка с надписью на обложке Д. Усов. Стихи на печных изразцах. Полистав тетрадку, Артур пришел в недоумение. Очевидно, баба Галя просто переписывала туда стихи, по–старинке украшая строфы завитками чернильных узоров. Русский курсив для Артура был из серии «читаю и плачу». С трудом, но прочитать его он мог. Особенно что–нибудь вроде «лишишься» или «шиншилла». А уж «лишишься шиншиллы» было смерти подобно. Писать же латинским курсивом Артуру не доводилось со школьных времен, только изредка ему приходилось заполнять какие–то бланки в учреждениях, а везде требовали делать это печатными буквами. Впрочем, у бабы Гали был такой четкий почерк, что Артур без труда прочитал первое четверостишье на последней странице: …Кто–то шепчет: закройте глаза. Так тревожно в тягучем бессильи... За окном наступает гроза – Темный Ангел и белые крылья. Так, понятно, и здесь ангелы. Актуально, но лучше бы бабуля оставила ему какой–нибудь намек или подсказку, чем поэтическую тетрадку. Он перевел взгляд ниже, туда, где страница была загнута широким углом. Артур отвернул пожелтевший уголок, и глаза сразу же выхватили два слова, выделенных в аккуратных строках стихотворения. Казалось, их обвели ручкой несколько раз, а затем еще и подчеркнули для верности. Когда в снегу завеянной тропой Идет хромец тяжелою стопой, Когда окно в плетенье ледяном И календарь на тридцати одном, И сторож темной шкурою оброс. Когда глотнул крепчающий мороз Крепчающий настой крутой зимы – Всех стен и всех камней вернее мы. Нас не равнял ваятеля резец, Но ровным жаром дышит изразец. И в новогоднем сумраке седом Единой печью держится весь дом. Благословен отныне и навек Слагатель очага и дровосек. 2 января 1927 Артур захлопнул тетрадку. Да уж. Бабуля–бухгалтер обладала поэтической душой, но оценить по достоинству ее увлечение Артур вряд ли мог. От мысленных усилий разыгрался аппетит и Артур снова отправился на кухню к заветной полочке с сыром и вином. Но горгонзолы не обнаружил. На кухне беседовали старушки, и Артур вежливо поинтересовался: – Простите, я не нахожу сыр в прозрачной упаковке. – Какой сыр? – повела носом кругленькая Малечка. – Тот, что сбоку лежал заплесневел уж весь. Прям вот пятнами пошел, да с синевой аж. Я его того, в ведро. – Это же горгонзола, – возмутился Артур. – Она и должна быть с плесенью. – Это благородная плесень, Малечка, – вставила Луиза Витольдовна. – Да воняло–то совсем не благородно! – вскинулась Малечка, – Что носки моего Василь Петровича, упокой Господи его душу, когда он их у печи сушил. Уж несладко тогда приходилось, одну пару штопанную таскал днями, а потливый–то был – ух! За версту его чуяли все, благоверного моего. Артур подавил желание застонать и удовлетворился нарезкой пармезана, от души порадовавшись безупречно чистой поверхности последнего. Прихватив фруктов и бутылку вина, он уже сделал шаг к выходу, чтобы вернуться в свою комнату. И тут его озарило. – Луиза Витольдовна, а есть ли в квартире изразцовая печь? – Да как же не быть. У Ванечки в комнате.