Херувим и колесница

«Есть сигареты, спички, Бутылка вина, и она Поможет нам ждать, Поможет поверить, Что все спят, И мы здесь вдвоем» Кино – Видели ночь.

Ваня не был похож на маму. Во всяком случае – внешне так точно. Мама была очень высокой блондинкой, Ваня же оказался более чем среднего для парня роста, да еще и брюнетом. Разве что глаза были ее – серые. Единственное, что в нем и было красивого, на самом деле. Во всем остальном Ваня казался себе точной копией папаши, чтоб ему провалиться. Ваня уже сидел на своем продавленном диване, когда осознал странную вещь. Ему не было больно. Не было больно говорить и вспоминать о маме. Безумно грустно, от этих мыслей хотелось свернуться в комочек и немного так не по–мужски пореветь, но именно больно больше не было. Ваня упал на спину и долго смотрел на потолок, теряющийся где–то там, высоко–высоко. Лежал и ни о чем не думал. А потом понял, что так продолжаться больше просто не могло. Он должен был с кем–то поговорить. Хотя нет. Не с кем–то, а вполне с конкретным человеком. Тем более, ему там, кажется, не менее хреново. Артур все так же сидел на этом своем матрасе и трогал синяк на плече. – Оденься потеплее и захвати вино, – велел Ваня, не входя в комнату. – Я тебя жду около качелей. Воздух был холодный и сырой. Ваня шмыгнул носом и застегнул куртку до самого горла. Возможно, он еще пожалеет, что они с Артуром пойдут именно туда, но сейчас это казалось самым правильным, что он в принципе мог сделать. Как всегда осенью, темнело на улице просто стремительно. Когда Ваня вышел – были еще сумерки, но когда спустился Артур, по уши укутанный в какой–то свой наверняка жутко дорогой и модный шарф, уже включили фонари. А ведь Артур собрался очень быстро – Ваня даже докурить не успел. Артур выглядел заинтересованным, но что–либо спрашивать не стал, лишь послушно пошел за ним, когда тот выбросил сигарету и решительно отправился в сторону Невского. Ваня не особенно помнил русскую классику, но, кажется, у Гоголя было что–то про то, что Невский никогда не спит, и это правда. Широкий, ярко освещенный Невский действительно никогда не спал. Но это было не пьяное, почти болезненное бодрствование на Рубинштейна или Некрасова, это была именно жизнь. По Невскому всегда кто–то шел, летом шагу нельзя было ступить и не встретить очередных ряженых или музыкантов, здесь всегда было людно и шумно. Ваня был влюблен в Невский проспект, для него именно он был сердцем города, его главной артерией, без которой город бы просто не существовал. Любил мосты и каналы, любил открывающийся вид на Адмиралтейство, почему–то очень любил сказку о том бочонке золота, что находится на его шпиле. Любил пересечение Невского и Малой Конюшенной, был беззаветно влюблен в их атмосферу и в их Книжные аллеи, на одной из первых он даже купил книжку, и, бывало, долго любовался специально поставленным штампом со смешным снеговиком. Обожал вид на Спас–на–Крови, не смотря на его действительно кровавую историю и слишком уж похожесть на московский храм Василия Блаженного. Обожал коней Клодта, любил даже ту табличку о фашистских бомбардировках. Ваня был влюблен в Невский проспект. Но было еще одно место, которое Ваня нашел почти случайно. И собирался поделиться им с Артуром. Двадцать второй подошел почти сразу. Артур все так же ничего не спрашивал. Лишь стоял так близко–близко, что Ваня чувствовал его теплое дыхание на своей щеке, да навалился всем телом, когда автобус резко повернул сначала с Невского – на Маяковского, а затем – на Жуковского. Вышли на Чернышевской. Ваня, пользуясь наступившей темнотой, потянул Артура за руку дальше по Потемкинской, мимо темнеющего Таврического сада (здесь длинными летними вечерами играла в футбол местная любительская команда, частенько без футболок), дальше к Неве. Казалось, что с каждым шагом воздух становился все свежее, но теплолюбивый Артур просто сильнее кутался в свой шарф и ничего не говорил, Ваня же был ко всему этому привычным. Наконец, впереди показались сфинксы. И вполовину не такие огромные, как на Университетской набережной, но, на взгляд Вани, именно эти сфинксы должны были быть на страже мертвых. Артур громко охнул, когда, наконец, рассмотрел их. Ваня усмехнулся и коснулся костлявого бока одного из них. Они были действительно страшными. Без преувеличений. Сторона, обращенная к городу, была… Ну, нормальной. Кошка или лев (Ваня понятия не имел и вообще с египетской мифологией не дружил) с женской головой, пройдешь мимо этого новодела – и не заметишь. А вот сторона, обращенная к Неве… Это был обтянутый кожей скелет. И Ваня не знал, что выглядит более страшно и мерзко – человеческий череп или звериная часть тела? Знал только одно: впечатление эти скульптуры производили неизгладимое. – Это жертвам политических репрессий, – тихо сказал он, пока Артур ходил вокруг сфинксов и, подсвечивая себе телефоном, читал надписи на их основании.– Там дальше, – он махнул рукой обратно к линии зданий, – памятник Ахматовой. У нее сидели и муж, и сын, оба политические. А там, – он кивнул уже на противоположный берег. – А там легендарные питерские Кресты. Артур даже бросил читать стихи на табличках. – Кресты? – неуверенно переспросил он. – Это же тюрьма. – Следственный изолятор, – поправил его Ваня. – Точнее, был следственным изолятором, а сейчас – исправительно–трудовая колония. Артур все так же недоверчиво смотрел на него. – Но… как? По сути в центре города, и колония? С преступниками? Ваня лишь пожал плечами. – Ну, как–то так. Весь Питер начался с Петропавловской крепости, а там – тоже одна из самых знаменитых тюрем Российской империи. Пойдем вниз. Спустились ниже, к воде, и еще долго молчали. Наконец, Артур достал бутылку с вином, выглядящим сейчас почти черным, вытащил заранее откупоренную пробку и сделал длинный глоток. Ваня как завороженный следил за тем, как двигался его кадык. – И все–таки они непохожи, – наконец, нарушил молчание Артур. – Кто непохож? – не понял Ваня. – Венеция и Петербург. Дома я часто слышал такое сравнение. Многие называют Петербург Северной Венецией. Неправда. Каналы, мостики, дворцы и влажный холод – это только общая концепция. А у этих городов есть душа, и души у них не похожие. Венеция – кокетка с солеными от морской воды губами, глазами, голубыми как ее лагуна. Она любит ошеломлять своей красотой, она привораживает изгибами каналов, резными арками окон палаццо, лаская, словно домашних котят своих крылатых львов. А когда спускаются туманы, она прячется за их белую плотную вуаль и плетет интриги словно дожи в своем дворце на Сан–Марко. В Питере нет ни грамма кокетства. Он величественный, он открытый и искренний. Здесь чувства на разрыв, а в сердце светлая ностальгия о нас, какими мы могли бы стать, живя в этом суровом, дождливом городе. Но, пожалуй, в одном Венеция и Питер все же похожи – встреча с обоими точно не оставит тебя равнодушным. Артур замолчал и сделал еще глоток вина. – Вау, – только и смог, что сказать Ваня и решительно отобрал у него бутылку. Вино оказалось с кислинкой и забавно щипало язык. Словно газировка, но без газа, Ваня просто не знал, как это объяснить. И оно было вкусным. – Что это? – Рислинг, по–моему немецкий, – Артур забрал у него бутылку и, прищурившись, что–то прочитал на этикетке. – Да, родной, немецкий. У Эльзасского вкус немного другой. Ваня как–то грустно рассмеялся. У Эльзасского рислинга вкус другой, скажет тоже. По меркам Вани, вино бывает красное и белое, а чем оно еще может различаться – да хрен его знает, он ж не сомелье какой–нибудь. Поэтому вместо ответа Ваня снова отобрал бутылку и сделал еще глоток. Некоторое время опять молчали. Мимо по Неве промчался легкий катер. Ваня проводил его бессмысленным взглядом. Совсем скоро и навигацию закроют. – Ты скучаешь по ней? – как сквозь вату донесся до него негромкий голос Артура. Ваня вздрогнул, выныривая из своих мыслей. В голове как–то в один момент прояснилось и Ваня как–то неожиданно и даже болезненно понял где он и кто он. Что он сидит на холодных ступеньках Воскресенской набережной и смотрит на Кресты. Что сейчас уже октябрь, зима совсем близко. Что рядом сидит Артур, этот красавец–модель из далекой и теплой Италии. Что они касаются друг друга плечами и коленями. И что он спрашивает о маме. – Очень, – хрипло ответил Ваня. – До безумия. И мысли о том, что она бы этого не хотела, ни хрена не помогают. Он видел, как Артур криво усмехнулся. – А они и не помогут, – сказал он. – Все эти советы никогда не помогают. Про позитивное мышление и прочую чушь. Ты либо затыкаешь все чувства внутри себя и пашешь ради собственного будущего, либо сидишь в темном углу и жалеешь себя. Третьего обычно не дано. Ваня усмехнулся и сделал еще глоток вина. Язык все так же приятно щипало. – Как сказали умные люди: «Какой смысл говорить о будущем? О будущем не говорят, будущее делают», – на память процитировал он. – Правда, это вообще единственное, что я из книжки помню. Артур всем телом развернулся к нему и решительно отобрал бутылку. – «Гадкие лебеди»? – Ваня кивнул. – Круто, но не читал. Мне другая больше всего нравится. – Дай угадаю, «Улитка на склоне»? Я там понял только одно: что я вообще нихрена не понял. Потому чужие рецензии почитал и с удивлением узнал, что вся книга – про будущее, которое все равно будет не таким, каким мы его себе представляем. Перечитал книгу – все так же нихрена не понял, ни про будущее, ни что вообще происходит. Но Лес там клевый. Под конец его слов Артур уже негромко посмеивался. – Разочарую, – может Ване показалось, но язык у Артура начал немного заплетаться. – Разочарую, но я очень люблю «Трудно быть Богом» – Румата – мудак, – тут же вставил Ваня. – Весь такой белый и пушистый, а все окружающие – просто грязь под его ногами, до которой он соизволил опуститься. Мерзкий тип. – Ну не знаю, – Артур покачал головой. – Он там правда стоит выше всех остальных, в этом и его трагедия. Он выше всех, даже выше Киры. И вся история именно про то, как трудно быть богом. – «Кстати, благородные доны, чей это вертолет позади избы?» Оба рассмеялись. На этот раз повисшее молчание было каким–то более… уютным, что ли? Они пили одну бутылку вина на двоих, а Ваня буквально чувствовал, как внутри него медленно разжимается до этого момента туго взведенная пружина. Он жив. Он живет дальше. И все прекрасно. Там, наверху, с шумом проезжали машины, шли припозднившиеся прохожие, а они здесь, внизу, пили это вино со странным названием и смотрели на темную воду. – А зачем ты все–таки приехал? Артур повернул к нему голову. Помолчал некоторое время, словно решая: соврать или нет? А потом, словно тоже отпустив что–то внутри себя, спросил в ответ: – Что ты знаешь о работах Фаберже? И тут Ваня понял, что сейчас было лучше всего закурить. Честно, весь рассказ Артура звучал совершенно безумно. Далекий прапрадедушка – ювелир, занятый у самого Фаберже. Спрятанные сокровища и загадочные тетрадки бабули. И все это не где–то там, далеко, в одной–единственной взятой квартире. Их квартире, в которой Ваня прожил столько лет и не подозревал ни о чем. – Значит, ты считаешь, что этот…херуим… – Херувим. – Неважно. Так вот, этот херувим находится мало того, что у нас в квартире, так еще и в моей комнате? – Ну да, – Артур сделал еще один глоток вина. – Так что план прост: найдем яйцо – я получаю тот контракт. А ты свой процент. Ну, скажем, тысячи три евро, идет? – А нахуя? – Прости? – Нахуя тебе контракт этот? Кажется, этот вопрос застал Артура врасплох. Ваня обнял себя руками (холодный ветер нашел–таки местечко, как проникнуть под куртку) и выжидательно посмотрел на него. Артур терялся. – Этот контракт, – медленно произнес он. – Этот контракт откроет мне много дверей. Новые возможности. Признание. Слава. Связи. – Хуязи, – не сдержался Ваня. – Если бы это реально было для тебя важно – ты бы ни на секунду не задумался. Или и вовсе бы мне по морде прописал за подобные вопросы и сомнения, что это вообще кому–то надо. Ты вообще успеваешь тратить то, что зарабатываешь? На сыр там свой просроченный и очередное вино со сложным названием? Артур не ответил. Нахохлился, как большая птица, и не отводил взгляда от темной воды. Ваня осекся. Кажется, тут он все же перегнул палку. –Хей, – он несильно толкнул Артура в плечо. – Извини, зря я это сказал. Это не мое дело, а для тебя это пиздец как важно. В общем, я мудак, окей? –Окей, – Артур улыбнулся. – Один–один. Ваня улыбнулся в ответ и, поддавшись порыву, положил голову на плечо Артуру. Больше холодно не было. И сложно понять: от чего ему было тепло. От вина внутри или от присутствия рядом другого человека. – Кто тебе рассказал про маму? – тихо спросил он, глядя на воду. Мимо проплывал туристический катер, сверкая огнями и гремя музыкой. – Луиза Витольдовна или Мальвина Карловна? Артур подавился вином. – Кто, прости? – хрипло спросил он. – Мальвина Карловна? – Ну да, – Ваня приподнял голову и забрал у Артура бутылку. – Мальвина Карловна. Вот уж не знаю, о чем думали ее родители, но эффект на окружающих это производит просто впечатляющий. – Это уж точно, – Артур смахнул с шарфа капли вина. – Они обе рассказали. Можно сказать, что в процессе диалога. Ваня криво усмехнулся. – Две болтуньи. Так и знал, что никакой тайны им доверить нельзя будет. Не пойду с ними в разведку. – В разведку? – Артур посмотрел на него с удивлением. – В какую еще разведку? – Забей. Это просто присказка такая в русском языке. Типа: ничего им доверить нельзя, а также полагаться на них. Но в таком, – Ваня щелкнул пальцами, – в шуточном смысле. Артур что–то хмыкнул и неожиданно коснулся губами его макушки. Ваня хихикнул (нет, он хохотнул, не мог же он всерьез издать подобный звук?) и осторожно обнял его за пояс. От Артура пахло каким–то терпким и наверняка безумно дорогим одеколоном и весь он был… теплым? – Я не пью обычно, – язык чуть заплетался, когда Ваня заговорил. – Это они тебе тоже доложили? Артур чуть качнул головой. – Нет, – тихо–тихо, почти шепотом, произнес он. – Это я и сам понял. Но… почему? Это по здоровью или осознанный выбор? Не хочешь подтверждать стереотип, что все русские – пьяницы? Ваня поморщился. – Мой папаша был таким стереотипным русским, – так же тихо сказал он. – Пил, не просыхая, бывало, что и маму поколачивал. Это плохо говорить, но мое самое счастливое воспоминание детства – это когда я понял, что он больше никогда к нам не вернется. Это неправильно. Так не должно быть. Помнишь «Начало» Нолана? Ну, не «Начало», это его на какой–то хрен на русский перевели, как он там в оригинале назывался… Инсепшен? Внедрение, короче. – Смутно, если честно, – ответил явно сбитый с толку Артур. – А причем здесь Нолан? – А там момент был. Когда они планировали, как внушить этому Роберту развалить отцовскую империю. И там то ли Ди Каприо, то ли Харди сказал, что все стремится к катарсису. Что дети все равно прощают своих родителей, все равно хотят заслужить их одобрение, – Ваня на мгновение замолчал. – А у меня нихуя не так. В гробу я папашу видел в белых тапочках, а не простил его. И отчаянно боюсь вот так же спиться. Он пнул уже опустевшую бутылку. Та со стуком покатилась по ступенькам и с коротким «плюх» упала в воду. – А теперь еще и окружающий мир загрязняю, – проворчал Ваня. – Девочки из Инстаграма меня заклюют если узнают. – Я им не скажу, – пообещал Артур и ладонью приподнял подбородок Вани, вынуждая его посмотреть вверх. – Запомни: ты никогда не станешь, как твой отец. Он был просто слабым и ничтожным человеком, если позволял себе подобное. А ты сильный, Ваня. Сильный и храбрый, ты борешься и продолжаешь жить дальше. Это очень ценно. Только… только ты никому не позволяешь себе помочь и… Ваня подался вперед первым. Губы Артура были твердыми и чуть обветренными, а еще у них был уже знакомый чуть кислый вкус вина. И это казалось таким… правильным. – Поехали домой, – тихо произнес Ваня, на мгновение отстраняясь. – Там будет лучше всего. – Поехали – так же тихо согласился Артур и снова притянул его к себе. Они еще успеют.