Лисья свадьба

Глава 5. Воссоединение

Шэнь Цинцю укачивала младенца в своих объятиях, но в какой-то момент она задремала с ним на руках. Это длилось только какое-то мгновение, однако стоило ей стряхнуть с себя так невовремя навалившуюся липкую сонливость, Шэнь Цинцю поняла, что её руки обхватывают пустоту, обнимая лишь воздух. Ребёнка там больше не было! Она дико начала озираться кругом и в панике перетряхивать все простыни в постели, стараясь уловить след ребёнка. Не забыла обследовать взглядом даже доски пола, чтобы проверить не упал ли малыш с кровати. Но всё тщетно. В какой-то момент всё будто закружилось перед глазами, образы размылись, а нашла себя Шэнь Цинцю в знакомом бамбуковом лесу. Она чуть не рассмеялась над собственной глупостью, сразу уткнувшись взглядом в свой огромный живот. Демонёныш был на месте. Там, где ему и положено быть. Вся эта смешная паника была излишней. Да что с этим ребёнком вообще могло случиться. Как будто такое возможно! Шэнь Цинцю в период беременности нередко снились разного рода кошмары. Но теперь они были совсем иного толка, чем те, что снились ей до всей этой эпопеи с браком. Почему-то все дурные сны с некоторых пор так или иначе были связаны с её животом и проживающим там маленьким демоном… Иногда вот такие странные сны ей даже наяву грезились. Однако, к счастью, она быстро приходила в себя. До того как что-то плохое действительно могло случиться. Шэнь Цинцю сама не понимала с чем эти кошмары связаны. Мстил ли ей ребёнок за то, что он был нежеланен? Или, быть может, в психологическом плане вся эта история с браком и тем более вынужденной беременностью для Шэнь Цинцю оказалась много тяжелее, чем ей думалось… Возможно ещё и то, что её грызла совесть из-за того, что она собиралась сделать. Ведь заклинательница намеревалась бросить это маленькое существо сразу после рождения точно так же, как когда-то была брошена она сама… Пусть потом и выяснилось, что её и не бросали вовсе… Существовал ещё и четвёртый вариант, но об этом Шэнь Цинцю не хотелось даже думать… В таких раздумьях Шэнь Цинцю неосознанно положила руку на живот. Она почувствовала какую-то странность. Сначала Цинцю даже не поняла, что именно не так. Живот был непривычно плоским… В последние месяцы большой живот, мешающий передвижению, стал чем-то обыденным, иногда Шэнь Цинцю даже не могла вспомнить себя без него. Теперь проведя рукой в том направлении и не найдя тот округлившийся шарик, в который превратился её живот, Шэнь Цинцю сначала почувствовала недоумённое мучительное смятение, а через всего лишь мгновение смертельно перепугалась. — Где ребёнок! Где он?! Шэнь Цинцю кружилась растерянно по вдруг ставшему тёмным и мрачным ещё мгновение назад бывшему солнечным бамбуковому лесу и кричала в страхе, зовя свою пропажу. Но затем она усилием воли заставила себя успокоиться. Это всего лишь дурной сон. Очередной кошмар, ничего больше. Ей только и надо, что проснуться. Шэнь Цинцю зажмурила глаза и начала размеренно дышать, пытаясь успокоиться. Скоро она проснётся от этого кошмара, и ребёнок будет на месте. Шэнь Цинцю сама не понимала, почему одна только мысль о том, что с её животом может что-то случиться, а ребёнок — исчезнуть, наполняет её всю неописуемым ужасом, разливаясь внутри жгучей нестерпимой болью. Однако в своих снах ей было не до таких рациональных рассуждений, она всегда полностью была поглощена кошмаром, находясь во власти эмоций. Наяву же весь период своей беременности, а вернее, последний месяц — именно тогда эти кошмары и стали повседневным явлением, полностью взяв её в оборот, до того же они были более редким и менее эмоционально вовлечённым событием, случавшимся от случая к случаю — она предпочитала об этом не думать. Запрещала себе думать. Шэнь Цинцю всё продолжала жмуриться. Она жмурилась до искристых звёздочек в глазах. Когда же она вновь насилу решилась разлепить веки, она снова оказалась в своей комнате во дворце императрицы. Заклинательница облегчённо перевела взгляд в сторону колыбельки рядом с кроватью, чтобы увидеть — она была пуста… Шэнь Цинцю села в кровати, с трудом дыша. Она вся взмокла, на лбу образовались крошечные бисеринки пота, а по спине он тёк холодным ручьём. Сердце стучало так учащённо, с таким надрывом, что, казалось, оно вот-вот разорвётся в клочья. Шэнь Цинцю горько усмехнулась, обведя взглядом знакомую обстановку своего дома на Цинцзине. Здесь не было ни живота, ни колыбели, ни ребёнка. Шэнь Цинцю наконец очнулась от затяжного, очень долгого кошмара, но было такое ощущение, что настоящий кошмар только начался. С тех пор, как Шэнь Цинцю вернулась к себе домой… К себе домой… С уст Шэнь Цинцю сорвался ещё один смешок. Это место уже не воспринималось как собственный дом. С некоторых пор. Это именно то, чего ты сама хотела! Не смей теперь жаловаться. Не смей! С тех пор, как она вернулась к себе домой, не проходило и дня, чтобы ей не снились кошмары. Такие, как в этот раз, или повторялись те, что снились ей в период беременности. Из раза в раз, изо дня в день. Уже полгода прошло, но кошмары были навязчивы и ярки, как никогда. Можно было подумать, с каждым днём они всё больше наливаются силой и жизнью. У Шэнь Цинцю было искушение бороться со сном, не спать ночами. Днями, неделями напролёт. Как раньше. Как тогда, когда кошмары касались её трагического прошлого. Тем не менее она засыпала каждую ночь. Шэнь Цинцю как будто сама стремилась видеть эти сны, жаждала этих кошмаров. Ведь только там она снова была едина с ним… с её ребёнком. Изредка Шэнь Цинцю задумывалась о том, не пойти ли в бордель к знакомым девушкам, чтобы хотя бы звуки игры на цитре в окружении единственных людей, что были так или иначе достойны доверия, немного пригасили тьму и холод ночного морока. Но она знала — в этот раз это не поможет. А днём голову заполняли мысли всё о том же. Об этом ребёнке. Шэнь Цинцю думала, как он там. Хорошо ли о нём заботятся. Может ему чего-то не хватает? Очередной смешок. Чего наследнику императора может не хватать во дворце повелителя мира?! В окружении всякого рода служанок, кормилиц и евнухов. Как ему может не хватать внимания, когда в этом дворце целая армия женщин, которые жаждут упрочить своё положение и если не дать жизнь, то хотя бы воспитать будущего императора, тем самым ещё больше возвысившись. О, они с удовольствием о нём позаботятся. С большим удовольствием и рвением! Возможно, ребёнка уже отдали на воспитание одной из них… Быть может, какая-то из наложниц уже стала ему официальной матерью. Именно она будет видеть, как он делает свои первые шаги. Произносит свои первые слова. Именно её он станет называть матерью… Эта мысль отзывалась в груди неприятной саднящей резью. Шэнь Цинцю часто вспоминала, как Фэйюнь плакал, когда его уносили. Звук этого плача будто навечно поселился в ушах. Она часто его слышала. Когда была одна или даже во время проведения уроков. Ей казалось, Юнь-эр до сих пор плачет. Зовёт её. Но это не могло быть правдой. У Цинцю возникало почти непреодолимое желание заткнуть уши, чтобы больше не слышать навязчивого звука детского плача. Но она знала, всё происходит исключительно в её голове, так что это ничего не изменит. Однако, нет-нет, но Шэнь Цинцю задумывалась о том, не плачет ли ребёнок всё ещё. Может, ему не хватает её? Нет. Это не ему, это ей его не хватает… Она отчаянно хотела разузнать о том, как живётся её малышу и… о нём тоже. Знать доподлинно, как они там. Как живут… без неё. Но она воспретила себе спрашивать, а всем вокруг запретила даже упоминать имя зверя… Ло Бинхэ и всё, что связано с ним или императорским дворцом. Шэнь Цинцю заперлась на своём пике и отгородилась от всего. Закрылась от всего мира даже больше, чем раньше. Спряталась на Цинцзине от всего, надёжно отгородившись от мира вокруг, даже остальной части секты Цанцюн. По правде, её так называемые собратья и сами не стремились с ней повидаться. Или попадаться ей на глаза. Они каким-то образом узнали правду о смерти Лю Цингэ. Вернее, то, что Шэнь Цинцю и не думала его убивать. Его убило искажение ци и неспособность получить помощь, которую Шэнь Цинцю не смогла оказать лишь потому, что Лю Цингэ сам не допустил её до себя, а ей не хватило сил, чтобы его пересилить. Ещё узнали про так называемые походы в бордель. Узнали они и про ложь Инъин, с целью привлечь внимание Ло Бинхэ и заставить того ревновать. А ещё про рабское прошлое самой Шэнь Цинцю и её отношениях с Юэ Цинъюанем. Кроме этого стало известно, что Шэнь Цинцю спасла их и весь хребет Цанцюн от полного уничтожения и как именно. Они не смели показываться ей на глаза. Им, наверное, было слишком стыдно, когда вспоминали, как охотно передали Шэнь Цинцю в руки хозяина дворца, после чего полностью отстранились от этого дела и забыли про неё. Шэнь Цинцю, если честно, и сама не желала их видеть. В то время она и правда с готовностью согласилась пожертвовать собой ради этих людей, Юэ Цинъюаня и всего хребта, который стал ей единственным домом за всю свою жизнь. Хотя в глубине души не рассчитывала особо, что это поможет полностью пригасить гнев Ло Бинхэ. Однако была готова нести ответственность. Шэнь Цинцю не верила, что когда-либо была намеренно слишком жестока с Ло Бинхэ или была для него или кого бы то ни было ещё плохим учителем. Если Ло Бинхэ когда-то и наказывали, то только в соответствии с уставом пика. Что же касается его не сложившихся отношений с шисюнами, то что тут поделать? А как иначе, если между происхождением Ло Бинхэ и всех остальных пролегла целая пропасть. Разве была у них возможность поладить? Разве самой Цинцю было легче? Но тем не менее ей удалось всё превозмочь и стать лордом пика. В то время как Ло Бинхэ, оказывается, лишь плакал о своей горькой судьбе и ждал помощи извне, не желая понимать, что только ты сам можешь себе помочь и никто больше. Но поскольку всё началось с Цинцзина, а ей вменялось в вину, что не стала для Ло Бинхэ новой приёмной матерью и посредником в его проблемах со сверстниками, поскольку полукровка винил её в том, что она спасла ему жизнь в ущелье Цзюэди, когда он, казалось бы, был обречён, то так тому и быть. Шэнь Цинцю готова была принять свою судьбу. Даже если бы её так называемые собратья не согласились, она сама собиралась сдаться. Цинцю просто не ожидала, что её с такой великой охотой вытолкнут вперёд и с радостью избавятся, отдав в руки врагов без раздумий или каких-либо сомнений, всем своим видом показывая, что повелитель Цинцзин ничего иного и не заслуживает за предполагаемое, но в глазах всех вокруг непреложно очевидное убийство седьмого шиди. А как же все эти хвалёные братские узы? Или, быть может, Лю Цингэ был частью этого братства, а она нет? Шэнь Цинцю хотелось заглянуть в глаза каждому из своих так называемых боевых братьев и спросить их об этом. Но, разумеется, она не стала бы этого делать. Пока она была вдали от Цанцюн, Шэнь Цинцю обо всём этом не особо задумывалась. Однако теперь, когда она вернулась в это место, бывшее ей когда-то домом, к этим людям, с которыми у неё никогда не было близких душевных отношений, но тем не менее коих всегда воспринимала, как своих собратьев по секте, и была уверена, что те отвечают ей взаимностью, всё стало сложнее. Давно гноящиеся нарывы вскрылись, и это изменило всё. Цинцю больше не находила себе места здесь. Среди них. Они казались ей совершенно чужими. Нет, это она была чужой здесь. Оказалось, за все эти годы это место так и не стало ей домом. Эти люди так никогда её и не приняли… Теперь им всем только и оставалось, что избегать друг друга. Все шиди и шимэй, не сговариваясь, обходили пик Цинцзин по широкой дуге. Человеку всегда трудно заглянуть в глаза собственной вине. Он никогда не сможет почувствовать себя вновь свободно в компании того, кого однажды предал. Особенно если этот кто-то воздал добром за зло. Пик Цинцзин напоминал маленький остров вдали от всей цивилизации континента больше, чем когда-либо. Иногда заглядывал лишь Юэ Цинъюань. Но между ними двумя, казалось бы, навеки поселилась какая-то непреодолимая неловкость, ещё больше углубляя надрыв в их отношениях. Если Шэнь Цинцю кто-то и был действительно рад, так это ученики. И только их одних Шэнь Цинцю и сама была рада видеть. Что касается того, каким именно образом все эти тайны прошлого оказались раскрыты, а недопонимания разрешены… У Цинцю было ясное представление откуда брали начало эти известия. Уж догадаться не составило бы труда. Это всё он… Ло Бинхэ. Ей тогда не показалось, он и вправду всё знал. Выяснил своими способами. Наверное, это выражение его благодарности и способ дать знать, что все счета уплачены. Похоже, он повзрослел. Повзрослел и многое осознал. Он уже не тот, что прежде… Ло Бинхэ… Шэнь Цинцю долго не признавалась себе, но она скучала не только по ребёнку. Иногда она ловила себя на том, что думает о нём. Вспоминает их совместный быт за время их короткого брака. Представляет выражение его глаз в те или иные моменты. Его улыбку. Его волнистые волосы, которые она ради ответной услуги иногда брала за труд причесать. Волосы Ло Бинхэ были жестковатыми на ощупь, но всё равно к ним было приятно прикасаться. Шэнь Цинцю тогда даже начало казаться, что она понимает почему Ло Бинхэ так любит расчёсывать ей волосы. Оказалось, сам процесс расчёсывания чужих волос иногда может успокаивать нервы и помогать собраться с мыслями. А порой он ей снился. Изредка это были воспоминания об их жизни во дворце, но чаще Шэнь Цинцю снились его объятия ночью. В такие дни Цинцю спала крепким и уютным сном. Но при пробуждении этот уют сменялся на холод одиночества… Покинутости… Явно она сама ушла, но чувствовала себя так словно её выбросили. Выкинули из своей жизни. В очередной раз… Шэнь Цинцю так привыкла к его заботе о её повседневных нуждах, так свыклась с его присутствием в своей жизни за столь короткий срок, что никак не могла вернуться к прежней жизни и снова влиться в когда-то привычную колею. В первый день она чуть не пошла на урок в нижних одеждах, только в последний момент вспомнив, что не одета. Ло Бинхэ не было, чтобы помочь одеться, а сама она этого уже очень давно не делала, вспомнила Шэнь Цинцю тогда внезапно. Она часто забывала причёсываться, припоминая об этом лишь когда доходила до двери. Шэнь Цинцю вспоминала с какой бережностью и каким удовольствием Ло Бинхэ ежедневно расчёсывал ей волосы и укладывал их в причёску. Она запрещала себе такие мысли снова и снова, но они как воры всегда под покровом ночи или в тиши раннего утра возвращались вновь и вновь. Он до такой степени приучил её к своей заботе… — своей фальшивой заботе, как из раза в раз напоминала себе Шэнь Цинцю, чтобы не забыть об этом — что она не могла больше без этого обойтись. Цинцю жаждала вновь ощутить себя нужной и важной для кого-то. Чувствовать себя любимой. Иметь настоящую семью. Жаль, что это всё было лишь ложью… Шэнь Цинцю всегда мечтала, чтобы кто-то её любил. Действительно любил. Но её реальность всегда была такова, что, если и существовала любовь, то только односторонняя. Это она всегда была той, кто любил. Безответно. Даже семейная любовь к вырастившему её брату была по большей части односторонней, что уж говорить о чём-то другом… Иногда Шэнь Цинцю ненавидела Ло Бинхэ за то, что тот дал ей иллюзию того, чему никогда не суждено сбыться. Раньше она хотя бы знала — это невозможно, что всё это лишь её пустые мечты, и с течением времени отбросила эти мечты, похоронила свои желания, начав свою рациональную взрослую жизнь без надежд на невозможное. Но Ло Бинхэ разбередил это всё и вернул к жизни, казалось, давно уже умершее. Совсем изредка Шэнь Цинцю снились сны иного толка. Цинцю грезилась их первая совместная ночь… Наутро она просыпалась вся разгорячённая и… неудовлетворённая. Это было мучительно и унизительно! Ло Бинхэ удалось как-то разбудить её тело и сердце от многолетней спячки, и Шэнь Цинцю не представляла, что с этим теперь делать… Шэнь Цинцю хотела бы вернуться обратно во дворец императрицы. В те дни. К ним. К нему. Но проклятая гордость не позволяла. Она сама ушла. Она не могла вернуться. Она не могла попроситься обратно. Ни за что! Иногда заклинательница убеждала себя, что просто взглянет, как они там поживают. И когда увидит, у них всё замечательно, её отпустит и на этом всё закончится. Но Шэнь Цинцю знала, что только обманывает себя… Шэнь Цинцю раскаивалась. Она так сильно сожалела, что это почти сводило с ума! Разлука давалась тяжело обеим частям её души и сердца. Шэнь Цинцю сожалела, а её лисья сущность тосковала. Вместе же это представляло собой почти непереносимо душераздирающий поток эмоций. В противовес всем своим чувствам, она знала, что несмотря ни на что поступила правильно. Шэнь Цинцю не нужна чья-то притворная любовь и фальшивая забота. И уж тем более она никогда не стала бы унижаться настолько, что бы жить в гареме в компании целой толпы женщин и делить с ними какого-то мужчину. Ждать чей-то благосклонности, как чуда, и изо дня в день проводить в ожидании этого… бывшего ученика. Да смерть лучше такого бесчестья! Даже ради своего ребёнка Шэнь Цинцю никогда не согласилась бы так унизиться и пасть настолько низко, пусть разлука с малышом и убивала её изнутри. Однако что-то в глубине её сердца, что-то в её душе не желало сдаваться, не могло успокоиться…

***

В тот день Шэнь Цинцю гуляла в одиночестве, пытаясь развеять тёмные тучи плохого настроения, но на деле всё больше погружаясь в уныние. Она вышла из бамбукового леса к поляне с жакарандовыми деревьями. Да, то место во дворце императрицы, как лес, так и поляна, были созданы по образу и подобию Цинцзин. И почему Шэнь Цинцю пришла именно сюда, раз решила развеяться?! Уж лучше бы пошла к озеру в другой заповедной зоне своего пика. Шэнь Цинцю как раз развернулась, чтобы пойти обратно, когда её глаза наткнулись на мужской силуэт. Очень знакомый силуэт… Что Ло Бинхэ здесь делает или ей это просто снится? Когда Ло Бинхэ увидел, что она заметила его, он сделал в её направлении шаг или два, но затем остановился, словно пригвождённый к земле. Какое-то время он просто смотрел на неё: неотрывно, неотступно, с какой-то неизбывной животной тоской во взгляде и с такой настойчивостью, словно стоит ему перестать это делать и случится что-то ужасное. Его взгляд манил, притягивал, не давая самой Цинцю возможности отвести свой или просто прикрыть глаза. Шэнь Цинцю вряд ли сама понимала, но смотрела она почти с тем же выражением. Прошла целая вечность прежде, чем Ло Бинхэ наконец сделал шаг, а потом другой, направляясь к ней и при этом всё ещё удерживая её взгляд, не давая отвести. Словно он боялся, что стоит потерять этот зрительный контакт, как Шэнь Цинцю обратится в видение и растает подобно утреннему туману, лишая его надежды или даже малейшей возможности ухватиться за край её одежд, чтобы удержать. Ло Бинхэ практически впечатал Цинцю в дерево, не забыв покрыть её спину своей ци, дабы защитить от любого неудобства, и жадно набросился на её уста, сходу увлекая в пылкий глубокий поцелуй. Он хозяйничал у неё во рту с упоением, проводя языком по всей жаркой глубине её рта: исследуя её зубы, облизывая нёбо и посасывая язык, увлекая Цинцю в жаркий неистовый танец переплетённых языков. Бинхэ целовал её ненасытно, так что почти не оставлял ей возможности дышать, а струйка слюны уже давно стекала с уголка губ Шэнь Цинцю. Тем не менее она и сама не хотела прекращать это безумие, отвечая бывшему мужу со всевозможной страстью и пылом. Когда поцелуй завершился, грудь их яростно взымалась, они оба жадно хватали воздух, с трудом проталкивая в лёгкие. Дав ей передохнуть лишь мгновение, Ло Бинхэ приподнял её за зад ещё больше вжимая в дерево, недвусмысленно приказывая обхватить его бёдрами за талию, что Цинцю с готовностью и сделала. Даже сквозь одежду Шэнь Цинцю отчётливо, слишком отчётливо, чувствовала обжигающий жар тела Ло Бинхэ и звук его колотящегося, как сумасшедшее, сердца. И это ещё больше воспламеняла огонь в её крови. Его твёрдое тело тесно прижатое к её мягкому рождало сильные, почти невыносимые ощущения нужды и томления. Затем Ло Бинхэ снова приник к её губам в требовательном опьяняющем поцелуе, лихорадочно проводя руками по всему её телу, ещё полностью одетому к его вящему неудовольствию, в незатейливой ласке. — Прости Цинцин, в этот раз этот муж не сможет быть нежным и терпеливым, — простонал Бинхэ ей в губы. Ло Бинхэ отбросил пояс удерживающий одежду и приспустил штаны, высвобождая твердокаменный член, изнемогавший от желания, как можно скорее оказаться в её тесных глубинах. Но прежде, попытавшись её немного подготовить, он просунул руку в её нижнее бельё и погрузил внутрь сразу два пальца, наспех немного растягивая. — Моя сладкая Цинцин, ты, оказывается, и так готова, такая влажная и ждущая… — с трудом прохрипел Ло Бинхэ с полностью изменившимся от страсти и неистового желания голосом, однако глаза его сверкали торжествующе, не в силах подавить его счастье. — Такая нуждающаяся… Ещё немного приласкав её сокровенное местечко, он вытащил пальцы, что вызвало несчастный хнык его жены. Шэнь Цинцю сразу почувствовала себя покинутой и такой пустой, что захотелось плакать. Она нуждалась в нём, жаждала быть заполненной им. Его твёрдый крепкий член, вот, что ей нужно было, чтобы унять эту тянущую боль и наполнить сосущую пустоту. — Сейчас, любовь моя, — прижимаясь щека к щеке, прошептал Бинхэ, напоследок утешительно проведя носом и губами по её виску и скуле, в немудрёной ласке. — Мне тоже не терпится. Не в силах ждать ни секундой больше, женские нижние штаны Ло Бинхэ просто разорвал и, удобно перехватив Цинцю, он одним большим толчком ворвался в её тело, полностью заполнив собой до конца. Этого он жаждал, об этом грезил всё это время! Её нежные стенки обхватывали его так сладостно, приятно и уютно, что он чувствовал себя, как в родной колыбели. Судорожный вздох не то боли, не то облегчения слетел с губ Шэнь Цинцю. «Похоже, больно будет всегда, что и не удивительно, учитывая его колоссальные размеры», — вяло подумала Цинцю, закидывая руки ему на плечи. — Цинцин, после родов твоё тело стало таким восприимчивым, неизмеримо более чутким и чувственным… — пробормотал император трёх миров, ещё больше насаживая её мягкое тело на себя. Выждав лишь мгновение, наслаждаясь этим восхитительным чувством проникновения, Ло Бинхэ начал яростно двигать бёдрами, овладевая Цинцю безудержно, сильно и почти грубо. Его движения были быстрыми и глубокими: Бинхэ почти полностью выходил из неё, но исключительно затем, чтобы погрузиться в неё ещё глубже, до основания — мощно вдалбливался в её трепещущее тело. Ло Бинхэ вколачивался в Шэнь Цинцю со всем неистовством истосковавшегося желания; он брал её со всем доступным пылом неистовствующего в его груди и во всём теле неугасимого пожара страсти. Шэнь Цинцю встречала каждый его толчок, каждое проникновение со сладостным гортанным стоном. Это было смешанное с болью удовольствие, и тем более остро оно чувствовалось. С каждым этим восхитительным приглушённым звуком Бинхэ возбуждался всё больше и больше, а движения его становились всё мощнее, проникая в неё так глубоко, словно стремясь достигнуть самой матки. В какой-то момент он разорвал зелёное платье Шэнь Цинцю вместе с белой нижней сорочкой и стал покрывать её плечи, шею, грудь и всё, до чего мог дотянуться, короткими исступлёнными поцелуями, ни на секунду не замедляя их бурное слияние. Шэнь Цинцю была притиснута к дереву мощным телом Ло Бинхэ. Её руки с его плеч медленно соскользнули на талию, крепко ухватившись за чёрно-красное одеяние. Она уткнулась лицом ему в плечо и на каждое его глубокое движение внутри, отвечала укусом за гладкую пшеничного цвета кожу плеча, уже практически прокусив её до крови в нескольких местах. Это ещё больше раззадоривало Бинхэ: каждый укус острых зубок жены заставлял член, погружённый в её жаркое нутро, подёргиваться конвульсивно от удовольствия; всё сильнее нарастала пульсация, рождающая ещё большее наслаждение в телах обоих. Вскоре Цинцю настиг оргазм: по всему телу волна за волной распространялась безудержно усиливающаяся сладкая дрожь, а спазмы, прошивающие её женскую суть, были так интенсивны, в продолжающихся судорогах теперь уже совсем тесно обхватывая Ло Бинхэ, что он не смог продержаться дольше и щедро излился прямо внутрь. Это немного отрезвило Шэнь Цинцю. — Почему ты кончил внутрь? — обожгла она своего партнёра яростным взглядом. — Вдруг я снова забеременею… — Значит, у нас будет двое детей, — безмятежно ответил Ло Бинхэ, продолжая с потемневшими от страсти глазами, пока его естество, всё ещё не покинувшее её тело, вновь начало наливаться силой. — Цинцин, я хочу тебя всю и целиком, полностью обладать тобой: твоим телом, помыслами, сердцем и душой. Заполнить всю тебя собой. Жажду соединиться в одно целое и никогда больше не разъединяться. — Ты мне тут словно в любви объясняешься, — усмехнулась презрительно Шэнь Цинцю. — Так и есть, — Ло Бинхэ смотрел со всей искренностью, на которую был способен, и, нежно обхватив ладонями её лицо, сказал с предельной серьёзностью. — Я люблю тебя всем сердцем и уже давно. — Ха-ха, смешно, — Шэнь Цинцю залилась смехом. — А как же твои многочисленные жёны? Наверное, ты всем говоришь одно и то же. Однако мне эти твои лживые уверения ни к чему, я всё равно им не верю. Зверь, уверена, ты даже не знаешь, что значит любить. — Ошибаешься, причём во всём, — голос Ло Бинхэ был твёрдым, но вместе с тем, сохраняя следы неизъяснимой нежности. — Я люблю тебя и всегда любил только тебя одну. Сначала просто не хотел признаваться себе, затем же, когда перестал себя обманывать, не мог поверить, что ты сможешь принять мои чувства хоть когда-нибудь. А неволить или принуждать никогда бы не стал. Поэтому я пытался забыться, найти тебе замену, полюбить кого-то ещё. Все эти женщины были лишь жалкими попытками тебя забыть. Но ничего не вышло, ни одна из них так и не смогла затронуть моё сердце. Они просто не были тобой. Именно поэтому, когда я окончательно убедился в бесплодности всех своих попыток выкинуть мысли о тебе, мечты о нас из головы, я и придумал этот план, чтобы заполучить тебя. Что касается гарема, его больше нет. Увидев на лице Шэнь Цинцю непонимание, он продолжил. — Я распустил гарем в ночь перед нашим браком, но придержал эту новость в течение двух дней. Присутствующие на нашей свадьбе гости ещё не знали об этом, а после, я запрещал тебе покидать дворец императрицы, не подпуская к тебе никого близко, кроме нескольких самых доверенных и, главное, немых слуг, дабы ты преждевременно не узнала об этом. Правда в том, что в тот день, когда ты вышла за меня замуж, никого кроме тебя уже не было; во всём императорском дворце ты была единственной супругой, — последние слова он произнёс, снова начиная в ней двигаться. Какое-то время раздавались лишь сладострастные вздохи и стоны. — Ох… Ах… — Цинцю хотела что-то сказать, но из её уст срывались лишь невнятные вздохи. Через какое-то время недюжинным усилием воли ей удалось вернуться к прерванной теме. — Разве ты сам… ох… не противоречишь себе? Ах… Ты же хотел только наследника и охотно согласился на развод. — Мне в жизни нужен лишь один человек, только одна-единственная жена — ты, — весомо произнёс Ло Бинхэ. А затем, отвлёкшись на какое-то время от своего занятия, высказал всё начистоту. — Небесные демоны практически бессмертны и могут жить очень-очень долго. Зачем мне спешить с наследником? Для чего мне вообще может понадобиться потенциальная угроза, которая априори даже сильнее меня. К тому же будь я страстным любителем детей, их у меня к этому моменту было бы десятками. От гарема у меня не было потомства исключительно потому, что я изначально не позволял никому от себя понести, используя предохраняющие заклинания. Про это просто никто не знал. Теперь, когда задумываюсь об этом, похоже, в действительности я никогда не собирался связывать себя нерушимыми узами с кем-то другим, в глубине души всегда желая построить семью лишь с тобой, и на самом деле никогда не отказывался от этой мысли. Сяо Юня я очень люблю, но только потому, что он твой сын. — Но почему же ты тогда так просто согласился на развод? — Шэнь Цинцю не могла взять в толк, если всё сказанное им правда, а в этом она уже почти не сомневалась, то почему он отпустил её так легко. — Я хочу разъяснить тебе всё так, чтобы между нами не осталось недопониманий. Я сказал о желании завести ребёнка только для того, чтобы заполучить тебя: стать к тебе ближе, приучить тебя к своим прикосновениям и присутствию в твоей жизни и привязать тебя к себе, — последние слова Ло Бинхэ практически прошептал ей на ухо, своим горячим дыханием опаляя ушную раковину и участок шеи за ней, что вызвало невольную дрожь во всём её теле. А вкрадчивость голоса и хриплые чувственные нотки в обычно всегда чистом голосе мужчины, заставили скулы Цинцю и даже её уши заалеть ярким румянцем. Ло Бинхэ вдоволь полюбовался этим исключительно восхитительным зрелищем, прежде чем продолжить. — А что касается моего охотного согласия на развод, как ты выразилась, это тоже не случайно. Невозможно удержать кого-то, если для него твоя любовь кандалы и цепи. Если бы я стал тебя удерживать, ты бы окончательно меня возненавидела, а жизнь со мной для тебя ассоциировалась лишь с рабством и темницей. Ты смогла бы принять меня только в том случае, если стала свободна в своём выборе. Когда последние отзвуки сказанного Ло Бинхэ утихли, он от души расхохотался. Но не успела Шэнь Цинцю поинтересоваться причинами такого неуместного веселья, Ло Бинхэ сам её опередил. — Кроме того я знал, что ты вернёшься: если не ко мне, то хотя бы к Фэйюню. Если не из-за меня, то ради него. Я ничего не терял и ничем не рисковал. Мы всё равно были бы вместе, только на этот раз выбор был бы твоим, поэтому наш союз наконец стал бы твёрдым, а семья настоящей, — закончив свой монолог, он снова подался бёдрами, вжимаясь в податливое мягкое тело жены. Император трёх царств рассчитал всё безукоризненно. Он хотел, чтобы она испытывала неуверенность в своём месте во дворце правителя мира и в его сердце, хотел, чтобы она поверила в то, что Юнь-эр может быть навсегда потерян. И не только Юнь-эр. Ло Бинхэ надеялся, что чувство бессилия и страх потери вынудит Шэнь Цинцю пересмотреть своё отношение к этому браку и свои чувства к ребёнку и… его отцу. Он с самого начала держал всё под контролем. Будучи во дворце, она никак не могла узнать обо всём этом. Однако позже он рисковал провалом своего замысла… Вернувшись к себе на Цинцзин, Шэнь Цинцю могла узнать правду. Что бы тогда он стал делать? Нет, на самом деле он не рисковал вовсе. Ло Бинхэ с самого начала отлично знал, что так будет. Он знал, что Шэнь Цинцю запретит какое-либо упоминание дворца или его собственной персоны. Вот же хитрый… жук. Он всё заранее просчитал. Её впервые перехитрили. Однако Цинцю не знала, как реагировать в данном случае — радоваться или злиться. Поэтому она и сама решила быть искренней. — Я пожалела о том, что… ушла… почти сразу, — едва выговорила Цинцю, прерывисто дыша, снова погрузившись в омут страсти. — Но из-за своей гордости и упрямства… не смогла вернуться или… даже себе признаться открыто. — Знаю, — ответил Ло Бинхэ, целуя нежно в висок. — Когда составлял свой гениальный план, я несколько подзабыл про эти твои основные качества. Но, вовремя вспомнив, подкорректировал план, и сам к тебе пришёл, прежде выждав какое-то время, чтобы ты созрела до искренности перед самой собой. А после… после им было уже не до разговоров — они полностью утонули в своей сладострастной любви. Когда третий раунд их слияния завершился, Шэнь Цинцю оглядела себя и, посмотрев сурово на своего бывшего будущего мужа, недовольно произнесла: — Посмотри, что ты сделал. И как в таком виде мне возвращаться к себе? Я же почти голая… Эти обрывки одеждой считаться не могут. — У меня есть идея получше, — лукаво улыбнулся повелитель трёх миров, подобрав Синьмо с земли, где он был небрежно брошен. Полукровка открыл портал прямо во внутренние покои Дворца Благоденствия императрицы. Подхватив Шэнь Цинцю на руки, Ло Бинхэ шагнул внутрь. Здесь совсем ничего не изменилось… Всё оставалось точно таким же, как и когда она здесь жила, заметила Шэнь Цинцю, окинув беглым взглядом обстановку. — Я хочу увидеть Юнь-эра, но сначала мне нужно вымыться, — она скривилась, ощущая, как семя Ло Бинхэ всё ещё стекает по её бёдрам. Ощущение это было неприятным, мягко говоря, если не сказать омерзительным. Цинцю срочно нужно было привести себя в порядок! — Этот муж сам с удовольствием поможет своей Цинцин с водными процедурами, — мурлыкнул полудемон нежно ей на ухо, подкравшись сзади и захватив в свои загребущие объятия. — Но сначала… С этими словами Ло Бинхэ повалил её на кровать и тут же придавил сверху своим телом. — Ты хочешь ещё?! — обескураженно и немного возмущённо воскликнула Шэнь Цинцю. — Мне всегда будет тебя мало, — сказал он просто и, разведя ей ноги, без предварительной подготовки мягко скользнул в достаточно разработанную за сегодня его стараниями плоть. А спустя ещё нескольких раундов, увидев, что вконец заездил свою возлюбленную, Ло Бинхэ наконец угомонился.

***

Шэнь Цинцю сидела в общем зале и с удовольствием тетёшкала своего малыша, что-то тихо напевая себе под нос. Юнь-эр в ответ возбуждённо агукал, как будто старался петь с ней дуэтом. Он в волнении размахивал своими маленькими ручками и ножками, тараща зелёные, как у мамы, глазки. «Ребёнок довольно подрос. Он уже не такой крошечный, каким был при рождении», — печально думала Шэнь Цинцю. Она сожалела, что оставила его на такое долгое время. Сожалела, что столь многое пропустила в его жизни. Теперь Шэнь Цинцю будто пыталась наверстать упущенное. Каждый день, пока малыш бодрствовал, она практически не спускала его с рук. Когда же спал, она устраивалась подле его кроватки с книгой, а зачастую просто смотрела, как он спит. Казалось, ребёнок испытывает сходные чувства. Он всегда так восторженно лепетал что-то на своём младенческом языке, когда Шэнь Цинцю была рядом... Но стоило ей на мгновение скрыться из вида, малыш тут же принимался горестно плакать, впадая в истерику. Так было в первые дни. Постепенно же Юнь-эр начал привыкать к стабильности её присутствия. Он уже не принимался сразу плакать, стоило Шэнь Цинцю на минуту скрыться с глаз. Однако, когда она отходила ненадолго, Юнь-эр всё ещё напряжённо выискивал её фигуру глазами, ожидая её возвращения. Каждый раз, когда Юнь-эр бросал свои детские игры и внимательно таращился в пространство, чтобы не пропустить её возвращение, заклинательница особенно остро чувствовала боль в сердце и свою вину. Шэнь Цинцю надеялась, что страх быть вновь брошенным и неуверенность вскоре полностью изгладятся из памяти ребёнка. Ей только и оставалось, что прилагать все силы, дабы малыш поверил — теперь она всегда будет рядом. Они больше никогда не расстанутся. В этот день, как и во все предыдущие с самого своего возвращения во дворец правителя мира Шэнь Цинцю проводила время со своим ребёнком. Она пыталась посвятить всю себя своему малышу, чтобы он смог наконец оставить позади страх оказаться покинутым, стремясь загладить собственную вину перед ним. Цинцю старалась компенсировать Юнь-эру эту неоправданно долгую разлуку. Однако кое-кому такое развитие событий, похоже, было уже трудно выносить, и он не собирался и дальше мириться с таким игнорированием своей персоны. Шэнь Цинцю как раз усадила малыша рядом с собой на диван и взяла одну из тех книг, которые были составлены по приказу Ло Бинхэ в то время, когда Юнь-эр ещё не родился, выбирая сказку, которую собиралась читать своему сыну сегодня, как подошёл Ло Бинхэ. Однако Шэнь Цинцю проигнорировала его и начала читать вслух своему малышу. Шэнь Цинцю уже дочитывала вторую сказку, когда терпение Ло Бинхэ подошло к концу. Шэнь Цинцю была вынуждена обратить внимание на Ло Бинхэ, когда он практически упал у её ног и, обхватив их крепко, положил голову Цинцю на колени. Не успела прошлая-будущая императрица Шэнь удивиться происходящему и поинтересоваться что нашло на её дражайшего муженька, как раздался несчастный голос полный слёз и детской обиды: — Шицзунь больше не хочет этого ученика… Шэнь Цинцю осталась совершенно безмолвна. Даже её рука, рефлекторно потянувшаяся к роскошным волосам Ло Бинхэ, дабы погладить эти кудри, замерла в воздухе, не достигнув цели. Что это было? Что это за представление он опять устраивает?.. Что с этим слезливым голосом капризничающего ребёнка?! Не может же он и впрямь плакать, как маленький, правда ведь? Это было бы слишком… Даже для этого ненормального существа. А эти «Шицзунь» и «ученик»? После визита в водную тюрьму своего дорогого ученичка, когда он шантажом вытребовал у неё эти смехотворные условия, Ло Бинхэ ни разу не взял за труд назвать Шэнь Цинцю учителем. Хотя нет, последний раз был сразу после заключения брака, но затем он обращался к ней только лишь как к жене или по этой дурацкой кошачьей кличке. А себя иначе как мужем и не называл. То был последний случай, если не принимать в расчёт тот чёрный день на долгое время разлучивший Цинцю с её малышом, про который ей до сих пор было больно вспоминать. С чего это ему вздумалось вновь изображать из себя почтительного ученика? Тем более, что этой нарочитой почтительностью уже никого не обмануть и тем паче саму Шэнь Цинцю. Уж она-то лучше всех знает, что грош цена этой «почтительности». Так в связи с чем он так внезапно вспомнил о давно быльём поросшем прошлом и их прежних отношениях учителя с учеником? Из мыслей Шэнь Цинцю вырвало какое-то движение — Ло Бинхэ ещё сильнее вцепился в её ноги, а следом потёрся головой о её предплечье, словно большая собака, вымаливающая ласки. Шэнь Цинцю почувствовала щекотку от прикосновения пушистых волос Ло Бинхэ к нежной коже руки. Она не удержалась и таки небрежно провела рукой по волосам Ло Бинхэ. Эту привычку Шэнь Цинцю, как уже было сказано, приобрела во время ответного расчёсывания волос. Ей вообще нравилось прикасаться к его волосам. Это так успокаивало… Однако на этот раз после лёгкого прикосновения к кудрям, Шэнь Цинцю крепче перехватила его волосы и осторожно потянула, чтобы приподнять голову Ло Бинхэ и заглянуть ему в глаза. Ло Бинхэ не стал противиться, позволив своей жене получить желаемое. Он с готовностью приподнял голову, дабы встретиться глазами с глазами своей императрицы и учителя, положив Шэнь Цинцю на колени вместо головы руки. Не учитывая их обоюдно молодо выглядящий вид, в этот момент эти двое скорее напоминали не мужа и жену, а мать и ребёнка. Ло Бинхэ обнимал колени Шэнь Цинцю и заглядывал ей в глаза с умоляющим видом провинившегося щеночка. Ло Бинхэ смотрел большими блестящими глазами полными слёз, которые в любой момент угрожали хлынуть водопадом. У Шэнь Цинцю сразу же разболелась голова от подобной картины. А слёзы с глаз Ло Бинхэ, не дождавшегося утешения или какой-то реакции от Шицзуня, закапали проливным дождём, умоляющий же взгляд стал ещё более несчастным. А Шэнь Цинцю уже и не знала плакать ей или смеяться от подобного спектакля в исполнении одного актёра. Неужели Ло Бинхэ пытается быть милым? Неужто он всерьёз надеется разжалобить её своим маленьким представлением? Шэнь Цинцю с трудом сдержала смешок. Вместо этого она большими пальцами стёрла с глаз Ло Бинхэ эти фальшивые слезы и сильно ущипнула за левую щёку. А потом ещё и ещё раз. — Поскольку мы оба здесь и обстановка располагает к откровенности, давай поговорим начистоту, — к великому прискорбию Ло Бинхэ, его жалкий облик страдающей красоты не только не разжалобил сердце супруги-учителя, но разговор сместился в явно опасную сторону. Великий лицедей уже какое-то время чувствовал, что Шэнь Цинцю хочет поговорить о чём-то определённом, и он прекрасно догадывался о чём именно, однако пытался избежать этого разговора, как только мог. — Ты хорошо знаешь, о чём я хочу спросить. Нин Инъин. Где она и… Что с ней? Я знаю, что ты распустил гарем, но куда делись твои жёны и что с ними стало. Нет, твои бывшие жёны меня нисколько не интересуют, мне есть дело только до трёх конкретных — Нин Инъин, Цю Хайтан и Лю Минъянь. Как они сейчас поживают? — У них всё отлично, — буркнул Ло Бинхэ, не сдерживая своего недовольства. — Этот муж искренне не понимает, почему Шицзунь так обеспокоена судьбой своей предательской ученицы, которая, однажды оболгав тебя, даже на суде не погнушалась давать против тебя заведомо ложные показания, как ему невдомёк и то, почему учитель так переживает о своей ненормальной бывшей невесте, которая, прекрасно зная, через что прошёл её так называемый жених в руках их семьи, всё равно не постыдилась объявить злодеем именно тебя. Про младшую сестру человека, разрушившего твою репутацию и чуть не разрушившего жизнь, я вообще молчу. Какое Шицзуню может быть дело до неё? До этой посторонней, что не поленилась продолжить «добрую» традицию своей семьи по твоему изведению. Была бы воля этого Бинхэ, всех этих людей, намеренно навредивших тебе, следовало убить. Безболезненная смерть сама по себе самое большое милосердие, которое они в принципе могут заслужить. — Ты… — грубо схватив за подбородок, Шэнь Цинцю приподняла лицо Ло Бинхэ, с яростью заглядывая в глаза. — Ты посмел навредить им? — Этот ученик и муж правда очень хотел, — бережно убрав руку Шэнь Цинцю, вновь спрятал голову у неё на коленях Ло Бинхэ. — Однако он знал, что это расстроит учителя. Если бы я это сделал, Цинцин уже никогда не вернулась ко мне. Даже наличие общего ребёнка не спасло бы положение. Поэтому я никогда не осмелился бы так поступить. — Значит, — произнесла Шэнь Цинцю настоятельно. — У них у всех всё прекрасно, — с готовностью дал ответ Ло Бинхэ на незаданный вопрос. — Этот Бинхэ позаботился об их нуждах и хорошо обеспечил всю их дальнейшую жизнь. — Ин-эр, она… Но прежде, чем Шэнь Цинцю имела шанс ещё что-нибудь сказать, Ло Бинхэ прервал её: — У неё действительно всё хорошо. Но если Шицзунь хочет попросить о встрече с ней, знайте, этот Бинхэ против. Я никогда не соглашусь. Цинцин, пожалуйста, просто забудь её… — Поскольку этот ученик так внезапно вспомнил о старых узах связывающих нас, — проговорила Шэнь Цинцю ледяным тоном, — он должен был вспомнить и о том, что не ученику указывать своему Шицзуню, что ему следует делать или не делать. Шэнь Цинцю и сама не знала хочет она видеть Инъин или нет. Но ей настоятельно было необходимо убедиться, что у неё действительно всё хорошо. — Если Цинцин так нужно увидеть, как поживает Нин Инъин своими глазами, пусть будет так, — после минуты молчания произнёс Ло Бинхэ разочарованно. — В ближайшие дни мы можем вместе съездить к ней. Однако я всё ещё прошу Шицзуня не встречаться лично, мы можем лишь прогуляться вблизи её дома, и жена сможет проверить всё, но издалека. Этот Бинхэ всё ещё считает, что учителю не следует думать о возобновлении связи, которую её ученица сама и разрушила… — Тогда так и поступим, — сразу же согласилась Шэнь Цинцю на предложение Ло Бинхэ. Но к великому удивлению последнего, совсем тихо следом она добавила слова согласия с его точкой зрения. — Возможно, ты и прав. Я просто взгляну на неё. Только в этот раз. Про себя же Шэнь Цинцю решила в этот день навестить и Юэ Цинъюаня. Через две недели ей всё равно возвращаться в Цанцюн к своим обязанностям учителя и повелителя Цинцзин, но она не хотела столько ждать. Не могла. Цинцю и так слишком долго ждала. Она припрёт этого предателя к стенке и заставит во всём сознаться. Он должен объяснить почему так рисковал, когда Ло Бинхэ захватил её в плен и почему так и не вернулся за ней в прошлом. Отчего такая разность поведения? Или, быть может, в этот раз поступок лидера секты вновь был продиктован чувством вины?.. Он должен всё хорошенько объяснить. На этот раз Юэ Цинъюаню не отвертеться! Шэнь Цинцю получит ответы на все интересующие вопросы, если потребуется, она из него их силой выбьет. — Раз мы всё уже прояснили, — к Ло Бинхэ вернулось хорошее расположение духа и он почти пропел, игриво заглядывая в глаза своей долгожданной мечте, — почему бы нам наконец не уделить внимание другому и поговорить о более приятных вещах. — Это о каких же? — притворилась Шэнь Цинцю невежественной, краем глаза наблюдая, как по знаку Ло Бинхэ кормилица забирает уснувшего ребёнка. — О нас, — просто ответил Ло Бинхэ и потянулся к своей императрице. Шэнь Цинцю не стала спорить или противиться, вместо этого она с готовностью потянулась к нему в ответ. Спустя две недели Шэнь Цинцю вместе с Юнь-эр и самовольно увязавшимся за ними приставучим псом вернулась на Цинцзин. А спустя ещё полгода состоялась её вторая свадьба — главные действующие лица были все те же. От предыдущей эту свадьбу отличало то, что она была несравнимо более роскошной. А вот лидер Цанцюн всё так же был среди гостей. Однако в этот раз он присутствовал в качестве старшего члена семьи невесты. Через три года после описываемых событий у имперской четы появился ещё один ребёнок — девочка. А у лисьей сущности Шэнь Цинцю неожиданно вырос третий хвост. Её лисий дух уже не был ребёнком, а, скорее, только вошедшим в пору отрочества подростком. Кроме того Шэнь Цинцю заметила, что с появлением третьего хвоста печать уже держится не столь крепко, как прежде, а силы многократно увеличились. В тот день Шэнь Цинцю поняла, пусть она и не оборачивалась легендарным девятихвостым лисом с самого начала в связи с запечатыванием божественных сил, но со временем имеет все шансы до этого мифа лисьего рода постепенно дорасти. Если, конечно, она доживёт до этого судьбоносного мига. Что же касается новорождённой девочки, унаследовав расу матери, она уже в первый месяц жизни обернулась полноценной девятихвостой лисичкой, пусть и совершенно крохотной. Этой малышке судьбой было уготовано потрясти все три царства, став первым заклинателем сумевшим вознестись, а затем взбаламутить уже всё небесное царство, по пути восстановив клан небесных лисиц и их величие. Но это уже совсем другая история.