Вестник Андрасте

И тьма подступает всё ближе, и жарко дышит она ― Шёпот в ночи, поступь обмана со снах. Песнь Преображений 1:6

Незадолго до того, как начинают приезжать первые маги Фионы, в Убежище прибывает фигура мадам де Фер. Как вкратце объясняет Андерсу Жозефина, это она устроила ее приезд, ведь мадам де Фер очень жаждала встретиться с Вестником Андрасте лично, а еще она имеет хорошие связи при орлейском дворе. Их друг другу представляет Жозефина, и по итогу у Андерса остаются далеко не самые хорошие впечатления. Вивьен — мага. Но мага того ненавистного ему рода, которой храмовники гораздо роднее, чем остальные маги. Андерс ждет, что она быстренько споется с Мередит, учитывая их общее мнение по поводу Кругов и того, что магов хорошо бы держать на коротком поводке, но с большим удивлением после Андерс обнаруживает, что вообще-то Мередит тоже не в восторге от ее компании. А однажды, проходя по Церкви до кабинета Жозефины — меленького помещения сбоку от зала совета — он даже обнаруживает их двоих ссорящимися. Мередит, вернее, ссорится, а у Вивьен при этом на лице выражение полного умиротворения и владения ситуацией. Тогда же Андерс понимает, что с этой женщиной просто нельзя общаться, повышая голос, ведь тогда она сразу же выигрывает. Мередит, впрочем, голос и не повышает, кажется, но все равно на этот самый голос она давит, что Вивьен, кажется… забавит. Андерс никогда еще не видел, чтобы злоба командующей войсками Инквизиции кого-то забавила. Ему должно быть приятно от того, что Мередит кто-то утер нос и заставил так злиться, но насладиться этим триумфом у него совсем не получается, ведь эта кто-то — Вивьен. Что же, у него с Мередит впервые появляется что-то общее. Конечно, Мередит не нравится ему тоже, и она тоже его бесит, но от Мередит по крайней мере уже знаешь, чего ожидать. К тому же, она храмовница, и ей магов ненавидеть, презирать и желать посадить на поводок положено по долгу службы. Да, конечно, храмовница она бывшая, но это, как и выдержку Круга, из человека уже не вытравишь, и Андерс признает про себя, что он это ей в каком-то смысле прощает. К тому же, сама Мередит магией не владеет. А Вивьен Андерс воспринимает как… Как предательницу, наверное. Его злит, что такие маги существуют: такие, какие не видят дальше своего носа. Его злит то, что она, прекрасно зная, как плохо и мерзко обходятся с магами, оправдывает это, его злит, что в споре Вивьен ничего не высказывает Мередит о том, что она воспользовалась правом уничтожения, и Андерс решает для себя, что Вивьен способна оправдать даже это. Ведь все, что делает Круг для нее — это правильно. Незыблемо. Так, как должно быть. — Конечно, были Круги, где правила были строже, — говорит она ему так, будто знает что-то, хотя на самом деле ничерта ей неизвестно, ее не было в Киркволле, она не видела, что там творилось, она не видела, как магов там пытались душить. Она и в Кинлохе никогда не была и тоже не видела, что там происходит. А говорит так, будто… — Но, цветик мой, большинству магов дозволено было видеться с семьями. Андерс пытается не взорваться, помня их спор с Мередит. Не стоит повышать голос, хотя ему хочется закричать, а Вивьен уже выглядит так, будто в этом разговоре победила, и его это просто выбешивает. Он чувствует, как бурлит в его венах Справедливость. Чувствует, как сильно его жжет желанием показать ей, как же она неправа. Видеться с семьями? Это кому же? Это детям, которых отнимают от матерей и отвозят на другой конец континента, в другую страну? Андерса начинает подташнивать, и он пытается вспомнить, зачем вообще ввязался в этот разговор. — Если все так радужно, как вы то описываете, мадам де Фер, — говорит он. — То отчего же восстал и Белый Шпиль? — Всегда и везде найдутся недовольные глупцы, которые, видя стену, несутся, чтобы сломать ее, не понимая, что эта стена является несущей, — отвечает она совершенно спокойно, и Андерса злит еще сильнее, что он не смог ее подловить. Она сразу же нашлась с ответом, и наверняка этот ответ был заготовлен, пусть и очень размыт. Наверняка она произносила это все не в первый раз. Больше всего его бесит, что он не знает, что ответить, а потом, когда до него доходит, то внутри разгорается только сильнее: она считает тех магов, которые страдали, которые не могли больше терпеть насилия, унижения и ограничения… глупцами. Но он не успевает взорваться: она задает вопрос, и Андерса накрывает очень ярким, как все те же орлесианцы говорят, déjà vu. — Могу я спросить, цветик мой? Что же такого приключилось с вами в Круге, что теперь вы так ненавидите все, что с ним связано? Даже себя остается невысказанным. Андерсу кажется, что такой разговор уже когда-то был. Впрочем, наверное, у него спрашивали об этом не раз и не два. Он уже и не вспомнит. Но точно то, что он каждый раз отвечает одинаково. — Так вы признаете, что маги могут страдать не только от самих себя и демонов, которые так и жаждут добраться до какого-нибудь простачка? — его ремарка совершенно ее не впечатляет, так что приходится продолжить. — Нет. Ничего со мной не приключилось, как вы выразились, — отвечает он, заставляя голос звучать спокойно. Он произносил это столько раз за жизнь, что воспроизвести было проще простого. — Дело не в том, что меня избил… удар в живот с размаху после первой же провальной попытки побега, которая окончилась, едва начавшись, смех — и новые удары, потому что это, наверное, смешно — поставить зарвавшегося мага на место. — … или изнасиловал… рука в волосах — рука давящая на шею — руки руки руки — память об этом мутная и почти несущественная, но она по-прежнему есть — и он бы очень хотел, чтобы она принадлежала не ему. — … какой-нибудь храмовник. Дело в принципе. И в том, что свободой обладает каждый и каждая, кто рожден в Тедасе, по праву. — Так вы, цветик мой, из тех глупцов, кто сносит стены, — отвечает Вивьен все с той же практически мягкой интонацией. Она бы так, наверное, могла говорить с маленьким ребенком. — Пусть так, — соглашается он и не сдерживается. — По крайней мере, я не склонен к предательству своих людей. Вивьен это снова ни капли не впечатляет. — А кто же ваши люди, цветик мой? — спрашивает она. В голосе не слышно усмешки, но она там есть. Конечно, она не воспринимает всерьез, и Андерса так и тянет сказать ей, что это он был тем, кто все это начал. Просто чтобы увидеть, как изменится выражение на ее лице. Обязано же оно хоть иногда меняться, так? — Маги, конечно. — Должно быть, те самые маги, которые тянутся к запретным знаниям, демонам и разрушению, — отвечает она, и Андерс с трудом вталкивает воздух в легкие. Справедливость под кожей почти пузырится, и терпеть это очень сложно. Ему нужно поскорее закончить разговор и сбежать от нее. Иначе он не стерпит и взорвется праведным светом. — Маг, который устроил теракт в церкви в Киркволле, тоже относится к «вашим людям»? — спрашивает она, и Андерса тянет засмеяться. Он закусывает щеку изнутри и отвечает как можно более обтекаемо, потому что за лишние проблемы с союзницами Лелиана не погладит его потом по голове. — Если вам нравится так считать, — отвечает он и цепляет краем глаза Жозефину, спешащую в свой кабинет. — Я вынужден откланяться, мадам де Фер. — Благодарю вас за очень приятную беседу, цветик мой. Андерс сбегает и прячется у Жозефины в кабинете, выдыхая, но повода, почему он пришел сюда, не находит. — Вы что-то хотели, милорд? — спрашивает она, подняв глаза от бумаг, которые уже успела разложить перед собой. — Нет, — отвечает Андерс. Почему-то из уст Жозефины даже извечное «милорд» ни капли не раздражает. — Я просто искал спасения от неприятной компании. Жозефина, кажется, улыбается ему едва-едва, почти украдкой. Эта улыбка ложится в уголках губ еле заметными тенями, может, так просто прыгает свет свечи на ее столе. Но Андерсу приятно думать, что она единственная из советниц, которая действительно более-менее хорошо к нему относится. Может, так проявляется ее дипломатичность. Он не знает, но все же с ней он находит маленький островок спокойствия и комфорта, а таких в его жизни немного. — Я бы не советовала вам ссориться с мадам де Фер, милорд, — отвечает она все же и возвращается к бумагам. — Мы сейчас не в том положении, чтобы выбирать союзников, а она имеет очень полезные связи в Орлее, при дворе. И будет довольно прискорбно, если она повернет эти связи против нас. — Я понимаю, — отвечает Андерс. — Обещаю, что если мы и будем спорить, то осторожно. — Я волнуюсь не только о вас, милорд, — отвечает Жозефина и вздыхает тяжело. — Наша командующая довольно вспыльчива, и она тоже не нашла с мадам де Фер общий язык. Это очень… прискорбно. И может затруднить дальнейшее сотрудничество. — Уверен, если вы проведете с Мередит профилактическую беседу, она вас послушает. — Вы переоцениваете мои дипломатические способности, — отвечает Жозефина, отложив перо. У нее на губах снова виднеется эта приятная легкая улыбка, на которую хочется смотреть и смотреть. — А вы их недооцениваете, — отвечает Андерс, вернув ей улыбку. Жозефина действует на людей вокруг по-особому, и, что удивительно, на Мередит — особенно по-особому. В последнее время если они с Андерсом и начинали спорить, то до хрипоты и взаимных угроз убийств больше не доходило. Особенно стоило Жозефине тяжко вздохнуть. — Что ж, я побеседую с ней, — отвечает она и берется за какие-то новые бумаги, так что Андерс отступает. — Не буду вас больше отвлекать, в таком случае, леди Монтелье. — Милорд, — отвечает она, кивнув, и он уходит. Торопливо прошмыгнув мимо матери Жизель и Вивьен, Андерс выбирается наружу. Солнце сегодня светит ярко, сразу же бьет по глазам, и он щурится, прикрывшись рукой. Людей в Убежище прибавилось, и Андерс довольно окидывает взглядом небольшую кучку магов, занятых разговором. Он опасался, что между магами и бывшими храмовниками будут возникать конфликты, но Каллен, вроде, этот вопрос каким-то чудом уладил, так что теперь все конфликты, если и возникали, то сводились к нехорошим переглядкам с большого расстояния и в открытое противостояние это все перерастать не планировало. Андерс торопливо проходится по Убежищу, у ворот ловит одного из прикормленных им котов и какое-то время гуляет с ним на руках, прижимая к груди этот ленивый теплый комок шерсти. Кот совсем не против его компании и того, что его куда-то несут, только сверкает большими умными зелеными глазами и вертит головой. У конюшен Андерс замечает Блэкволла: значит, Лелиана его не убила, не запытала и ничего с ним не сделала. Разговаривать с ним совершенно не хочется, и Андерс слегка кривит губы, когда Блэкволл его замечает, склоняет голову слегка в бок и подходит. Ладно, раз уж не сбежать… — Серый Страж, значит, — говорит Блэкволл, сложив руки на груди, и Андерс прячется за котом, прижимая его к себе поближе. — Можно и так сказать. Удивлен, что Лелиана ничего с тобой не сделала. — Леди Лелиана может быть очень… настойчива. И убедительна, — говорит Блэкволл и прочищает горло, тряхнув головой. — Зачем было врать, что ты Страж? — спрашивает Андерс, и Блэкволл качает головой. — По своим причинам, — говорит он очень, заметно посмурнев. — Леди Лелиана обо всем этом уже знает, можете не сомневаться, милорд. Мне бы не слишком хотелось все это повторять. — Мутная история? — Андерс знает о мутных историях и о том, как они неприятны, довольно много, и решает не давить, хотя и странно все это. — Можно и так сказать, — отвечает он осторожно. — Скажу вам вот что: я был рекрутом, но стать Стражем не успел. Так что… мое вранье имеет долю правды. — До тех пор, пока ты можешь держать в руках меч, меня это не слишком интересует, — отвечает Андерс. Ему не хочется в этом копаться. Раз Лелиана с ним ничего не сделала, значит, все в порядке. Логично? Логично. Вот пусть она и разбирается, если что. Блэкволл, кажется, слегка удивлен таким словам. — Послушайте, милорд, — говорит он, — раз уж вы Серый Страж, то… — Нет, — отвечает Андерс резковато, зная, к чему ведет разговор. Блэкволл замолкает, но ненадолго. — Мне казалось, Стражи никогда не откажутся от призыва рекрута, — говорит он. — Я не Страж. Я был им, но больше себя им не считаю. И, поверь, Блэкволл, сейчас далеко не самое лучшее время для призыва. Ты мне потом за это спасибо не скажешь. Он хмурится. — Я не из тех, кто будет бежать от опасности, — говорит он и осекается странно. — Ты лучшую службу сослужишь, не будучи Стражем. Больше Блэкволлу спорить не хочется. Должно быть, он все еще под впечатлением от Лелианы и беседы с ней, так что он отступает, и Андерс очень надеется, что тот снова не поднимет эту тему позже. Инквизиция полнится очень сомнительных людей и… не только людей, конечно, и его это утомляет. После Андерс возвращается в стены деревни и почти сразу же натыкается на Дориана. — О, а я тебя искал, — говорит он и смотрит на кота, приподняв брови. — Дориан, познакомься, это сер Рыжий Нос. Сер Рыжий Нос, это Дориан. — Очень приятно познакомиться, — отвечает Дориан и улыбается. Он выглядит слегка печальным: Алексиуса уже отправили обратно в Тевинтер, Феликс, конечно же, отбыл вместе с отцом. Андерс подозревает, что дело в этом. Дориана от этого хочется отвлечь, и мелькает мысль предложить ему выпить, например. Или прогуляться, хотя гулять холодно, а Дориан очень уж легко одет. Опять. — Ты же помнишь, что зимой лучше не ходить настолько раздетым? — спрашивает Андерс, и Дориан смеется. — Тебе не нравится, что я настолько раздет? Какая досада. У него оголено плечо в этой его странной манере, и кожа кажется особо смуглой на фоне белых снегов. Андерс бы подумал, что это что-то тевинтерское, если бы не видел других тевинтерцев за последние недели. Или, может, Дориан один такой модник? — Боюсь, дело не в том, против я или нет, — отвечает Андерс, слегка прищурившись. — Будет нехорошо, если ты заболеешь, вот и все. — Как мило, — отвечает Дориан с улыбкой, она теплая и жжется, как солнце, которое весной пригревает сквозь теплую одежду. Но до весны далеко, а они в горах, где все времена года сливаются в одну сплошную снежную мешанину. Дориан все же хмурится и ежится. — Я тут поговорить с тобой хотел. Вот демоны, как вы только живете тут на юге… — Одеваемся тепло. Пойдем, а то промерзнешь совсем. У тебя же вроде есть теплый плащ? — Есть, конечно, — отвечает Дориан с усмешкой, но от приглашения не отказывается и следует за ним. Кота Андерс оставляет у порога дома. — Но плащ плохо сочетается с моей фигурой. Андерс фыркает. Создатель, ну почему он такой… — Дориан, знакомься, это сер Пятнышко, — добавляет Андерс, указав на котенка, который свернулся у огня. Он успел подрасти за все это время, но из своих нежных лет… месяцев, вернее, еще не вырос, конечно. — Очень рад знакомству, — снова говорит Дориан. Кот на них только ухом поводит, но больше никакой заинтересованности не проявляет. — Андерс, ты что, всех котов здесь в мордочку знаешь? — Знаю, конечно, — фыркает Андерс наигранно-оскорбленно. — За кого ты меня держишь? Он садится возле очага и берет Пятнышка на колени. Тот возится немного и затихает опять, развалившись на нем, и Андерс довольно чешет его за ухом, расслабленно улыбаясь. Дориан присаживается рядом, поближе к огню и, явно стараясь спрятать облегченный вздох, почти прислоняется к каменной кладке. — Красота требует жертв, — заявляет он на насмешливый взгляд. — Да, конечно. Так о чем ты хотел поговорить? — Я хотел спросить по поводу ваших дальнейших действий. Ну, дело-то конечно же не мое, ты не подумай, что я тут шпионю… — Мередит докапывалась до тебя? — хмурится Андерс. — Или еще кто? Он чувствует странный порыв защитить его и огородить — особенно от Мередит, которая, испытывая к магам особую нелюбовь, наверняка точно такую же особую нелюбовь испытывает к тевинтерцам. Как и все здесь, что Андерса выматывает и раздражает. — Я бы не сказал, что это было прямо докапывание, — смеется Дориан. — Ко мне относятся с подозрением, я привык. Ничего страшного. Но мне правда интересно. Я слышал какие-то обрывки обсуждений… не подслушивал, конечно. — Еще не все маги Фионы добрались до Убежища, — отвечает Андерс. — Так что как только это произойдет, мы займемся закрытием Бреши, — он косится на свою ладонь и встряхивает ей, сжимая-разжимая пальцы. — У меня одного на это просто не хватит сил, нужна помощь, они перенаправят энергию и сделают завесу более стабильной. В теории. — Похоже, ты не чувствуешь по этому поводу особого энтузиазма, — замечает Дориан, и Андерс осекается. Он глубоко вздыхает и качает головой. — Просто… мое положение довольно шаткое. Скажем так. Дориан щурит слегка глаза, а Андерсу страшно не хочется ему обо всем говорить. Конечно, он может недосказать. В этом не будет ничего такого, ему необязательно рассказывать про Киркволл, чтобы объяснить, в чем дело. Но еще Дориан слишком его к себе располагает, и Андерса это тревожит, и просто вываливать свои главные сокровенные страхи… тяжело. — Я слышал, что сначала люди обвиняли во взрыве на Конклаве единственного выжившего. Дай угадаю, это связано с этим? Андерс кивает, благодарный за то, что Дориан высказывает это за него. Язык неожиданно кажется неповоротливым, и все эти тяжелые тревожащие мысли наваливаются с новой силой — о Киркволле, о Мередит о том, что ее никто никогда судить не грозился. — Сначала, еще даже до первой стабилизации Бреши, мне грозились судом. — И ты боишься, что они про это вспомнят? — Дориан вскидывает брови. — Да ладно, ты же теперь Вестник Андрасте, тебя люди судить не позволят. Учитывая то, сколько и как о тебе говорят, за тебя порвут просто. Андерс качает головой. Ему в это не верится. К тому же, звучит это неприятно. Спорить с Дорианом не хочется. — Вообще, — добавляет он, окидывая Андерса странным задумчивым взглядом, — учитывая все, что ты делаешь, я бы сказал, что твое единственное преступление в том, что ты не носишь черное. — Что? — Черное тебе бы очень пошло. Дориан прочищает горло и достает из-за пазухи какую-то свернутую бумагу. — Я, собственно, все это к чему, — говорит он и разворачивает лист. Он оказывается пустым, Дориан кладет его на пол и, оглядевшись, крадет из камина маленький уголек, лежащий не в самом огненном жерле. — Вы же, я надеюсь, не без плана собираетесь этим заниматься? — Солас в этом понимает больше меня, так что вопросы к нему, — отвечает Андерс негромко, все еще слегка растерянный из-за того замечания про черный. Это… Это флирт? — Но он пока ни о каком особом построении не говорил, так что я не знаю… — Уверен, что Солас не просто так здесь и что он прекрасно понимает в Тени и магии, но, не в обиду ему, образования у него все-таки нет. Андерс приподнимает брови. — Это я к тому, что у меня есть одна идея, — продолжает Дориан и кивает на лист, начав что-то чертить. Андерс склоняет голову вбок. — Я тут прикидывал, как можно расставить магов, чтобы правильно распределить энергию и так, чтобы никого при этом не убило. Как я успел заметить, ты не самым лучшим образом чувствуешь себя после закрытия разрывов, а Брешь такая огромная, что… ну, сам понимаешь. Андерс кивает. Он-то точно понимает. Умирать не очень хочется. Суд не хочется тоже. Сказать по правде, ничего вообще не хочется, только чтобы все отстали и стало очень-очень тихо. Желательно на пару вечностей. Впрочем, компания Дориана здесь будет исключением. Дориан заканчивает чертить и передает Андерсу бумагу. Тот разглядывает схему с полминуты, понимая, что раньше никогда такого не видел. В Кругах нельзя было колдовать какие-то сложные групповые заклятия, за этим очень строго следили, а если Андерс в чем-то таком и участвовал, то то были исключительно учебные заклинания, которые только красиво выглядели, но реальной силы не имели. Он чувствует непонятный укол, похожий на досаду и ревность, но быстро это прогоняет. Должно быть, что-то такое изучается в Тевинтере. Там, где Круги — это не тюрьмы, а академии, в которые выстраиваются очереди из желающих учиться. Дориан объясняет ему коротко, как это должно в теории работать, потом добавляет: — Надо, конечно, сделать поправку на количество магов в твоем распоряжении. А так… думаю, вот это должно сработать. Это достаточно безопасно и для тебя, и для остальных. Может, займет больше времени, чем если передавать энергию прямо напрямую, но зато стабильнее. — Нужно показать это Соласу. И советницам, — отвечает Андерс, довольно представив, как Мередит снова наверняка начнет шипеть, пусть и про себя. — А я еще тут видел одну даму, вроде как тоже мага, — роняет Дориан, и Андерс, не сдержавшись, кривит нос. Дориан смеется. — Вижу, что не вариант. — Мы с ней не поладили. — Что ж, мы с ней тоже. Я уже успел с ней поздороваться, и ничего хорошего из этого не вышло. Но, вынужден признать, что она одна из немногих здесь, у кого есть вкус в одежде. Без обид. Теперь смеется Андерс. Это все кажется ему таким далеким: мода, одежда и его веселит то, что Дориану — и Вивьен, очевидно — такие вещи важны. Но еще это как-то расслабляет и позволяет отвлечься от всего остального, так что Андерс совсем не против таких разговоров. Слышится, как хлопает дверь, потом легкие шаги, и та самая девушка, которая ухаживает за Пятнышком, аж подпрыгивает, увидев их. — Ой, простите, не знала, что вы тут, — бормочет она, Андерс быстро машет рукой, мол, ничего страшного, и просит ее найти Соласа и прислать сюда. Она кивает и ретируется, а, пока она ищет Соласа, с Дорианом заходит разговор про кошек, и Дориан жалуется, что ему родители никогда не разрешали никакого заводить: разве что в саду они держали павлинов — птиц с огромными хвостами, о которых Андерс никогда раньше не слышал — но павлинов нельзя потискать, а еще они очень мерзко орут, даром, что красивые. Андерс слушает его расслабленно, чувствуя себя очень уставшим и сонным. Он плохо спал всю ночь, а с Дорианом… хорошо. Спокойно. Его болтовня расслабляет, и голос у него приятный. Андерс бы слушал еще, как можно дольше, но потом приходит Солас и присаживается возле них, поздоровавшись. Кажется, они с Дорианом тоже не очень ладят, но, впрочем, визуально держат определенный нейтралитет. Впрочем, Соласу, как эльфу, положено не жаловать Тевинтер и тевинтерцев. Наверное? Солас какое-то время изучает схему Дориана, а потом они начинают спорить — к их чести, совершенно без агрессии и очень спокойно — так что Андерс прислоняется к каменной кладке плечом, обнимает Пятнышко, разбудив его, и прикрывает глаза, слушая их в пол-уха. Есть ощущение, что они используют совершенно разную терминологию для одного и того же — а Андерс же о такой вообще никогда не слышал, и большую часть разговора он пропускает мимо ушей. Понимает, что задремал, только когда его окликают, вздрагивает и часто моргает. Они смотрят на него так, будто ждут ответа, но вопрос Андерс прослушал. Он трет глаза, переспрашивает, и тогда Солас спрашивает с этой своей особой мягкостью в голосе, с какой говорит только с ним. — Как давно ты спал? — Позавчера вроде. Оставаться одному и ложиться спать нормально Андерсу не так уж и хочется, но и спать с кем-то рядом тоже чревато — ему очень не хочется, чтобы ему приснился кошмар и кричать так, чтобы слышали, ему не хочется тоже. Солас вздыхает длинно и снова поворачивается к Дориану, говоря о том, что схему нужно будет показать на совете и все это обсудить, но время разобраться еще с этим есть, и Дориан не спорит. В итоге они его оставляют, и Солас говорит Андерсу поспать, тот в ответ ворчит, что спать не хочет, но в итоге засыпает, обнявшись с котом, почти сразу, как они уходят. Ему ничего не снится. Из дома Андерс выползает под вечер, чувствуя себя еще более разбитым, чем когда ложился. Последующие дни сливаются в ленивое снежное марево. Начинается затяжная холодная метель, и Убежище кажется пустым, ведь люди прячутся в домах и палатках, и в этой тишине только слышно, как Мередит гоняет солдат за стенами деревни. В какой-то момент со Штормового Берега возвращается Варрик, и Андерсу даже удается перекинуться с ним парой ленивых слов за тарелками супа. Варрик ворчит на красный лириум и бандитов, которых они удачно вытравили из парочки фортов с небольшим отрядом Железного Быка. Андерс слушает его и ловит какую-то неясную тоскливую ностальгию. Они никогда не собирались с ним вдвоем, всегда были в компании, когда еще жили в Киркволле. Хоук связывала их всех воедино, и, если бы не она, Андерс никогда бы не общался со всеми теми, с кем общался. Они в те годы постоянно играли в порочную добродетель, и Андерс был просто в этой игре отвратителен. Когда ему надоело проигрывать, он просто наблюдал, как играет и блефует Хоук. Как она улыбается довольно, победно, — он обожал ту ее яркую искрящуюся энергией ухмылку, обожал целовать ее за победу… Он все в ней обожал. Сейчас же «Висельник», ставший ему когда-то родным из-за нее, далеко-далеко, и хода ему туда больше нет, и нет больше того узла, который связывал их, и с Варриком они перебрасываются лишь несколькими фразами, и все же Андерсу… приятно видеть его, находиться рядом. Знакомое лицо из тех дней, когда все еще было хорошо. Так давно. — Что решили с магами? — спрашивает Варрик. Они сидят в таверне у окна, уже поздно, и за окном сплошное бело-черное снежно-ночное марево. — Удивлен, что наша Красная Леди тебя за это не прибила. Андерс фыркает. За окном ветер воет, в таверне сквозняки, но все же здесь тепло, пахнет едой и приятный желтый свет разбавляет мрак. Хочется вот так застыть. — Еще не все доехали, — отвечает Андерс. — Сама Фиона должна была прибыть через день или два, но, раз метель не утихает, то она задержится скорее всего. Они молчат какое-то время, и Андерса так и тянет спросить, почему даже Мередит — Красная Леди, а он по-прежнему лишен права на Блондинчика. Его раньше раздражало слегка, что Варрик никак его имя запомнить не может. А сейчас его мучает совсем обратное. — Как тебе тот кунари? — спрашивает Андерс, и Варрик пожимает плечами. — Признаться честно, сначала было как-то не очень, — говорит он и смеется. — Киркволл, сам помнишь. О, Андерс помнит. — Но он нормальным мужиком оказался. Да и какой-то совсем он не кунарийский. Не знаю. Ну, так же, как Солас совсем не эльфийский какой-то. Фиона пребывает в Убежище одной из последних, и Андерс замечает, что с Вивьен они как-то нехорошо друг на друга смотрят, так что старается занять лидерку восстания своей компанией. Они долго говорят о магах и о проблемах Круга, и Андерс все больше и больше проникается к ней уважением, понимая, что сам бы вряд ли до такого дошел, но еще довольный тем, что его действия к тому, что все это случилось, привели. Мередит на Фиону тоже смотрит как-то недобро, но, с другой стороны, Мередит смотрит так на всех, так что как раз это Андерса больше не напрягает. Они долго обсуждают схему Дориана, дорабатывают ее и переставляют группки магов, прикидывая, как будет лучше. Участвуют сам Дориан, Солас, а Вивьен к моменту обсуждения отъезжает в Вал Руайо по настоятельной просьбе Жозефины наладить пару контактов, и Андерс в очередной раз убеждается в том, что Жозефина — просто одна из лучших людей, каких он только встречал. Мередит явно не слишком комфортно от такого обилия магов на одну маленькую комнату, но в обсуждение она, надо же, совсем не лезет. Слушает только внимательно и над душой стоит, что в очень ее храмовничьем духе, и Андерс старается не обращать на это никакого внимания, а все равно нервирует. Но он молчит. В итоге сходятся они на одном из вариантов схем, и все равно, ясное дело, она по-прежнему может быть опасна для его жизни. Вслух об этом уже никто не говорит, чтобы не повторять по сотне раз, но Андерсу… почти все равно. Сбегать он давно уже не планирует, несколько недель здесь уже провел и, вроде как, неплохо вписался. И эту смерть, если она случится, он сам себе выбирает, а не кто-то за него, так что все более чем в порядке. Он даже в каком-то смысле доволен. Умирать героем всегда неплохо. Да и те, кто знает о том, кто он на самом деле, будут только рады. Мередит уж точно обрадуется его смерти, и это, конечно, досадно. Но что поделать. В итоге отправиться к Бреши решают послезавтра, сразу после рассвета, и на том оканчивают собрание. Фиона сразу же уходит к своим магам, а Андерс долго стоит у статуи Андрасте, и в голове у него совсем пусто. Даже Справедливость никак себя не проявляет. Он, наверное, тоже должен его возможной скорой смерти радоваться. Это же тоже будет… справедливо. Он когда-то сравнивал себя с ней, и на него за это смотрели, как на умалишенного. Может, не зря, но Андрасте утопила мир в крови, чтобы что-то изменить. И ее за это не возненавидели, ей поклоняются даже в Тевинтере, сделав свою, удобную для них, версию истории. Так все это странно и глупо. И еще глупее то, что Андерс стал тем, кого зовут ее Вестником. Вестник Андрасте — мужчина, маг. Мужчины предавали Андрасте и сжигали ее на костре, а маги опорочили град Создателя. И вот как получилось, что и маг, и мужчина — теперь главная надежда на то, чтобы зашить разорвавшееся небо. Андерсу бы испытывать по этому поводу злорадство, да только кому злорадствовать? Безликому миру? Некому, конечно. Может, поэтому у него внутри так странно пусто. Никак. Андерс сжимает зубы и встряхивает головой сильно, а после, торопливо проскочив мимо Матери Жизель, выходит наружу. Метель улеглась, и снова очень солнечно и морозно, и Андерс окидывает взглядом Брешь в небе. Так и висит, как висела, крутит в себе воздух и Тень, потоки магии. Это даже по-своему красиво, необычно, Андерс вынужден признать, что от зрелища его больше не тошнит. А раньше почти укачивало, как на кораблях бывало. Андерс обходит всех прикормленных кошек, находит того, с подранным ухом, которого окрестил сером Рыцарем и даже умудрился его потискать. Кот не оставляет его без сувениров в виде царапин, но Андерс не против. И коту он очень рад. Весь следующий день состоит из инструктажа магов, и Андерсу почти тревожно находиться рядом с ними. Он опасается, что кто-то может узнать его, хотя предпосылок к тому нет, и он не видит ни одного знакомого лица. Но время имеет свойство эти самые лица стирать, а сразу же после Киркволла он какое-то время путешествовал с группой отступников. И есть шанс того, что среди этих магов будет кто-то из них. А еще есть шанс того, что, даже если здесь есть маги из той группы, они точно так же не помнят его лица, ведь для них точно так же прошли годы. Но все проходит спокойно, и, когда освобождается вечер, Андерс чувствует, что не способен спокойно усидеть на месте, а Брешь все мозолит и мозолит глаза, и он чувствует себя так, что точно не заснет сегодня спокойно. Он чувствует, как Справедливость ворочается в венах, колется иголками. Ему тоже очень хочется действовать, Андерс понимает и старается его угомонить, глотает эту дрожь, как может. Ничего, чуть-чуть надо потерпеть. Состояние немного похоже на то, что он испытывал прямо перед взрывом церкви в Кирволле. Он тогда не мог есть, спать, Справедливость давил на него и требовал делать дело, а не тратить время на бесполезные человеческие слабости. Хоук была единственной такой «слабостью», от которой Андерс отказаться не мог. Он мог отказываться от еды и сна, но от нее — никогда. По крайней мере… до того, как все случилось, перечеркнув, поставив крест на всем том, что между ними было, и Андерс никогда не перестанет себя за это винить. Он только надеется, что у нее — где бы она ни была — все хорошо. Андерс гонит от себя эти мысли, да только безуспешно. Бродит по Убежищу и по окрестностям, недолго следит за тем, как Каллен тренирует солдат, а самой Мередит на ее постоянном посту не видно, и Андерс выдыхает. Как бы странно это ни было, но Каллен его почти не раздражает. Особенно вот так, издалека. Да и Мередит гораздо его хуже, и тот их с Калленом неприятный разговор Андерс не вспоминает даже. Андерс мерзнет за стенами, обняв себя руками, слушает, как звенят клинки, и солдат, кажется, так мало, что даже тревожно становится, как они умудрились так далеко зайти с такой-то кучкой… Понятно, что большая их часть на точках по разным уголкам Ферелдена и Орлея, разведчики постоянно там, но отсюда их… войско? Войско кажется таким крохотным. Храмовников в Киркволле было гораздо больше. Андерс вспоминает сейчас, как они сновали туда-сюда. Видит, что и здесь этих храмовников — бывших уже, конечно — просто навалом. Хорошо, они не лезут к магам. Андерс опасался, что это начнет происходить, ведь старые привычки из себя не вытравить. Уж он-то знает. Когда ему надоедает мерзнуть, он возвращается за стены Убежища, перебрасывается парой слов с Соласом: тот задумчивее, чем обычно, и на Брешь все поглядывает так, будто ждет, что она вот-вот разрастется, и они не успеют. Потом он поворачивает к Андерсу голову и серьезно говорит. — Надеюсь, завтра все пройдет гладко. Не хотелось бы, чтобы ты пострадал. Андерсу… странно. Но он улыбается в ответ кривовато и чувствует, что тонет. У церкви он пересекается с Кассандрой и проглатывает огромное желание спросить у нее, что будет после. Она обещала суд, но это было еще до того, как она узнала, что Андерс — это тот самый Андерс, взорвавший церковь в Кирволле несколько лет назад. Тогда Андерс еще был достаточно глуп, чтобы надеяться на то, что все обойдется, и что он сможет сбежать. А теперь он Вестник Андрасте. И Вестник Андрасте больше не будет нужен, как только закроется Брешь в небе. Он это понимает, и это неизбежно. Героев люди забывают очень быстро. А, раз так, то он снова возвращается к мысли о том, что хорошо было бы завтра умереть. Впрочем, надо было думать раньше… и обращаться к храмовникам. А между своей смертью и поддержкой магов Андерс обязан выбрать второе. Статуя Андрасте здесь совсем не похожа на ту угрожающую бронзовую деву, нависавшую над прихожанами в Киркволле. Она маленькая даже, смотрит… ласково. Насколько ласково может смотреть статуя, по крайней мере. Андерсу вспоминается Себастьян. Его дикие злые глаза, клочок голубого неба на фоне полыхающего огня застарелой беспомощной ненависти к угнетению. Тот взрыв в Киркволле был криком отчаяния, но так этого никто никогда и не понял. И не поймет уже. «Не сравнивай себя с Андрасте». Себастьян то и дело пытался разговорить его и, может, даже понять. Но так никогда и не понял. Не попытался достаточно, чтобы сделать этого. — Милорд, — слышит он, вздыхает и прикрывает глаза на пару секунд, чтобы угомонить мысли и сердце. Это мать Жизель, и с ней бы ему сейчас совершенно не хотелось разговаривать. Ему снова вспоминается Эльтина, и снова его покалывает каким-то давним застаревшим раздражением, хотя Эльтина давным-давно мертва, а мать Жизель ни капли на нее не похожа. — Что вы хотели? — спрашивает он, взглянув на нее. Мать Жизель на него не смотрит, глядит на статую Андрасте, задумчивая и спокойная, и в пляшущем свете свечей ее кожа кажется бронзовой. — Всего лишь пожелать вам доброго пути завтра, — говорит она мягко, и Андерс снова обращает взгляд к Андрасте, неожиданно чувствуя себя страшно усталым. Хочется лечь спать, и он надеется, что сегодня ему не приснится никаких кошмаров. Зов, ему кажется, становится все ближе, и Андерса это очень тревожит, но он пока не знает, что с этим делать, так что молчит, хотя очень хочется порой кому-нибудь пожаловаться. Справедливость по-прежнему давит Зов, скрежет, подобие песни, превращая все это в сплошную постоянную головную боль, которая не отпускает его ни на мгновение. Это выматывает. — Да пребудет с вами Создатель. Андерс кивает. Он не уверен, верит ли он в Создателя. Он постоянно раньше говорил о том, что маги — дети его, такие же, как и все. Но он слишком устал, и веры в нем не осталось. И, порой, пугливо, на краю сознания мелькает мысль о том, что все было глупо и все было зря, и что он не прав: мир таков, каков он есть и, может, он такой не зря. Может, вся эта несправедливость, все угнетение, все столетия оков и цепей, насилия и боли — может, все это было… правильно. Может, он единственный здесь, кто не прав. Справедливость безжалостно раздавливал эту мысль, как муху, как букашку, и она пропадала, но изредка воскрешалась, прилетала вновь и вновь. Особенно часто она надоедала ему сразу после Киркволла, когда все души убитых людей легли на его плечи, когда Хоук посмотрела на него огромными небесными глазами, через которые вся ее душа кричала «ПРЕДАТЕЛЬ, КАК ТЫ МОГ?». Спать Андерс уходит с этими душными мыслями и уснуть очень и очень долго не может, зная, что подъем предстоит ранний, потом — долгая дорога до Бреши, а потом — ее закрытие. Он лежит, обнимая спящего Пятнышко. Кот спит у него на груди, и Андерс механически почесывает его за ушком, смотря в потолок, а все его мысли — только о Хоук. Он не хочет о ней думать. Он устал страшно от этих мыслей. Он не хочет вспоминать прикосновения ее губ и не хочет желать этого, но сбежать уже не может. Тело — помнит. Губы — помнят. Ее жар, ее руки. Хоук — мага, а силы в ней было столько, будто она каждый день размахивала двуручником, и Андерс так хорошо помнит, как она вдавливала его за плечи в постель. Он встряхивает слегка головой, не понимая, почему и с чего воспоминания лезут и лезут. Справедливость недоволен, что он думает об этом, когда на носу такое важное дело. Андерс чувствует это покалыванием в глазах и на корне языка. И это тоже так до боли напоминает ему Киркволл, что выть хочется. Засыпает Андерс только под утро, да и то всего лишь на пару часов.

***

Все проходит на удивление гладко. Андерс даже не теряет сознания. Он чувствует себя выжатым, едва стоящим на ногах, но все-таки удержаться на них он еще способен, а небо медленно избавляется от остатков зеленого света, вытравливает его и снова становится голубым, каким и должно быть. Андерс не чувствует руки с меткой, но смотрит на небо и даже не верит. Солас придерживает его бережно, не позволяя потерять равновесие, потому что Андерс слишком сильно запрокинул голову. Он слишком занят этим синим небом, спокойным, чистым, правильным, что даже не слышит радостные возгласы вокруг. Они, кажется, опять что-то там говорят про Вестника Андрасте. Опять, опять, одно и то же, но ему все равно, потому что он не слышит. Пусть говорят, что угодно, ему же страшно хочется спать… Андерс даже не вспоминает о том, что вообще-то предпочел бы умереть. Впрочем, сейчас, смотря на небо, он понимает, что, может… Может, это все-таки не так. И, чувствуя руку Соласа, крепко держащую его за плечо, еще думает, что, может, мир не такое уж и плохое место. Ощущение Тени отступает, Завеса уплотняется, и дышать становится чуточку легче. Справедливости теперь не так просто проявлять себя, и Андерс чувствует себя самую малость увереннее и, наконец, не так, будто он может взорваться в любой момент. Мередит выглядит хмурой и вид у нее такой, будто ей очень не хочется признавать, что маги действительно сработали, и что все прошло гладко. Они с Фионой наблюдали за происходящим с некоторого отдаления, с остатков храма и вежливо друг друга игнорировали. Андерс ждет, что Мередит что-нибудь скажет, обязательно язвительное, не похвалит же она за усилия. Она, похоже, тоже ждала, что он умрет. Что ж, Андерс понимает. Фиона же улыбается ему тепло, мягко, даже как-то непривычно, замечает, что та схема сработала, и что им так повезло. Андерс улыбается ей в ответ устало, чувствуя себя выжатым, и чувствительность к руке возвращается постепенно, очень медленно. Ее теперь покалывает, ощущение неприятное. — Возвращаемся, — распоряжается Мередит хмуро. Она явно недовольна тем, что ей пришлось гнать сюда солдат попусту, да еще и так близко тереться с магами, над которыми у нее нет никакой власти, и Андерсу очень приятно с ее молчаливой беспомощной злости. В Убежище их встречают радостно и… как героев, наверное? Андерс сглатывает, и ему хочется сбежать от всеобщего внимания, потому что голова начинает болеть сильнее, и это как-то тревожит. Как будто… Как будто что-то надвигается. К вечеру в Убежище разгорается праздник, и закат впервые за очень и очень долгое время выглядит нормально. Правильно. В горах не видно горизонта, так что не видно ни закатного золота, ни алого пламени, какое бывает обычно, вместо этого небо становится приятного розовато-кремового цвета, и зелени больше никакой нет. Хорошей новостью становится то, что никто не спешит заковывать Андерса в кандалы, и Кассандра смотрит на него даже миролюбиво. Да даже Мередит больше не глядит волчицей, а Каллен подходит к нему, чтобы очень неловко переброситься парой фраз. Дориан же выглядит жутко довольным тому, что его схема сработала, улыбка у него широкая и красивая, он откуда-то успел украсть бутылку вина и теперь пьет прямо из горла. Андерсу хотелось бы разделить общее веселье, но голова ноет все сильнее, и он по-прежнему не чувствует себя частью происходящего. Будто есть какая-то незримая черта, через которую ему нужно переступить, и почему-то все, даже Солас, кажутся ему теперь… далекими. Андерс старается поменьше быть в центре внимания, но в Убежище все знают его в лицо, и это выматывает. Он так и не вздремнул сразу после возвращения в деревню и после закрытия Бреши, и хочется в дом, к котам, но все же что-то его останавливает. Среди обилия людей — откуда и почему их только оказывается так много? — он находит Варрика. Или Варрик его скорее находит, хлопает по плечу, и Андерс вздрагивает, но глаза на него не поднимает. Сидеть на снегу холодно, но вставать не хочется, и Варрик присаживается рядом с ним. — Ты будешь об этом писать? — спрашивает Андерс через четверть минуты, и Варрик хмыкает. — Я об этом думал. Но Искательница сказала, чтобы я не вздумал таким заниматься, пока все не кончится. Впрочем, оно и понятно. Да и я не собирался. А то было бы очень неловко, — он смеется, и Андерс дергает уголком губ. — Искательница ничего еще не говорила? — переспрашивает он. — Про тебя-то? Нет. Боишься, что она тебя в кандалы и в темницу? Андерс вздыхает неслышно, и Варрик фыркает. — Она такое, несомненно, любит, — смеется он. — Уж я-то знаю. Но, если хочешь услышать мое мнение, вряд ли они с тобой что-то сделают. — Почему ты так думаешь? — Потому что посмотри вокруг, Андерс, — Варрик широким жестом обводит Убежище, счастливых людей. — И представь, что случится, если они узнают, что их Вестник Андрасте куда-то пропал. — А что случится, если они узнают, что их Вестник Андрасте — взорвавший церковь «безумец»? — отвечает Андерс глухо. Варрик осекается. Вздыхает. Пихает его в плечо легонько. — Ты думай поменьше. Тебе не идет. Андерс дергает уголком губ и трет висок. Почему все так же болит? Ведь Брешь закрыта. Значит, дело по поводу Зова было не в ней. В висок стреляет сильнее, и сквозь боль прорывается очень характерный… и очень знакомый скребущий шепот. Андерс вздрагивает, из легких выбивает весь воздух, поэтому у него даже не выходит вскрикнуть. Он сгибается, прижимая основания ладоней к глазам, потому что ощущение такое, будто они вот-вот вывалятся. — Эй? Блондинчик, ты чего? Почему ощущение такое знакомое? Почему? Справедливость под кожей шипит. — Ты начинаешь светиться, ты в курсе? — Варрик сильно сжимает его плечо, и Андерс трясет головой. Светиться — это плохо. Плохо. Ему так плохо. Тошнота давит на горло, Андерс сглатывает электричество часто. — Вы чего тут устроили? Это Мередит, но Андерс ее едва слышит, звуки расползаются, искажаются, никак не доходят, и он сжимает веки крепче, горбясь только сильнее. Дурно, дурно. Справедливость в венах беснуется, потому что… Контроль. никто никогда не будет больше тебя контролировать никто никогда… Андерс сильно трясет головой, бьет себя по щеке, и это позволяет, проморгавшись, посмотреть на нее. Судя по ее взгляду, она увидела демона, не меньше, но, судя по взгляду Варрика, глаза у Андерса не светятся. Мерзкий призывающий шепот в голове отступает, позволяя вдохнуть полной грудью, а головная боль — это уже привычно и пережить можно. — Что-то приближается, — говорит Андерс, чувствуя, как плохо ему поддаются губы и язык. Лицо будто занемело. Почему так знакомо? Мередит мрачнеет и вскидывает голову, оглядывая горы. — В смысле? — Зов… — Андерс трет над бровями. Мередит мрачнеет еще сильнее. Хороший знак в том, что не из-за него, и ее внимание, к счастью, переключается. Мередит окидывает внимательным взглядом Убежище, людей, которые ничего не подозревают, вслушивается в музыку, и поворачивается к ним снова. — Сидите тихо, — бросает и уходит куда-то. И тут до Андерса доходит. — Знаешь, на что это похоже, — говорит он шепотом, всматриваясь в горы. Ему кажется, в темноте снегов, среди полоски густого хвойного леса, он замечает маленькие крохотные огоньки. Первая мысль о том, что ему кажется, потому что голова по-прежнему ощущается так, будто вот-вот лопнет. Ему даже дышать ровно сложно. — Это… это Корифей. Тот Старший, о котором все бормочут. — Чего? Мы его убили, — отвечает Варрик, но его усмешка меркнет, когда Андерс к нему поворачивается. — Я знаю. Да. Я помню. Они были в тюрьме стражей с Хоук, они убили Корифея, она, Варрик, Андерс, с ними еще был Фенрис. Они убили его, видели его тело, лежащее на земле. Андерс еще ткнул его кончиком посоха. — Но это… Я его чувствую. Прямо как тогда. Андерс снова смотрит на горы и понимает, что огни ему уже не кажутся. Он вспоминает того странного жуткого Стража, которого они встретили в тюрьме и который под влиянием Корифея лишился рассудка. Андерс чувствует себя недалеко от такого же состояния. — Видишь? — говорит он шепотом. Плохо. Варрик вскакивает на ноги. — А ты боялся, что тебя в темнице закроют, — бормочет он. — Тут дела поважнее, чем взрыв в церкви четырехлетней давности.