Торг

— Мы нашли тело, — говорит Локи голосом стражника. Сложно не засмеяться после этих слов. Ему и правда стоило бы держаться подальше от Асгарда, особенно учитывая недавний побег из вечного заточения, идиотизм Тора и собственную почти потерянную жизнь. Вот только в прошлый раз, когда все считали Локи мертвым, у него не было возможности увидеть реакцию Всеотца. Тор, в свое время, уверял его, будто отец скорбел, но Локи не слишком в этом уверен. Он помнит лишь взгляд Одина и настороженную тишину, сопровождавшую падение принца в Пустоту. Локи здесь лишь из праздного любопытства. Вот и все. Больше нет причин. Ну. Может, одна. Часть его все еще хочет знать, правда ли то, что Одину не наплевать на него, как Локи сказали. Он жаждет совершенно любой реакции — хорошей или плохой — чего угодно, кроме безразличия. Он бы предпочел ему даже прямое выражение ненависти. И все равно, выражение лица Всеотца не меняет своей безразличной отстраненности. — Локи, — предполагает он. Локи вскидывает взгляд на Всеотца. Он ждет большего, но Один ничего не говорит. Вместо этого он встает со своего трона и тяжело спускается по ступенькам, используя Гунгнир, как трость. Ни произнося ни слова, старик выходит из тронного зала и, шаркая ногами, движется по одинокому коридору. Локи колеблется, не зная, стоит ли ему следовать за Одином. Что-то упорно шевелится в его сердце, хотя он отказывается давать этому чувству имя. — Государь? — зовет он. Раздается грохот. Звон металла о камень. Локи рвется с места быстрее, чем успевает одернуть себя от этого, и вскоре его тень падает на Всеотца, свалившегося на землю. Его глаз закрыт, и старик погрузился глубоко в Сон Одина. Гунгнир блестит всего в дюйме от его пальцев.

***

Локи сидит в своей клетке остаток ночи, и продолжает сидеть днем. Одиночество раздражает его. Он жаждет действий, буйства, решений — но, все что у него есть, так это одинокие часы, полные тревог. Темницы тише, чем он помнит. Он, конечно, все еще окружен обычным набором заключенных, но ассортимент его «друзей» ограничен, потому как Мародеры в этом временном потоке не принесли в миры разгром. Это еще один положительный эффект того, что Локи упал назад во времени, хотя он все равно оказался в той же ситуации, что и раньше. Это не удивительно, потому что он знает, что эта клетка — то самое истинное желание Одина избавиться от него, забыть о своем своевольном сыне. Она нужна, чтобы Локи прочувствовал каждую толику этого пренебрежения, целенаправленно, ощутимо. Потеряв любое чувство внешнего приличия, вместе со своим ледяным спокойствием, Локи сидит на полу, опираясь спиной о стену. Он грызет ноготь, и видно, как разум бушует в глубине его немигающих глаз. Хотя он пытается найти решение, Локи понятия не имеет, сколько времени у него осталось. У него может получиться вылгать себе свободу, но обману нужно время, чтобы сложиться — особенно, если он хочет, чтобы Всеотец на него купился. Но даже если бы у Локи было время на то, чтобы провернуть подобное, ему нужен кто-то, кому можно солгать, а посетителей нет. Под ненадежным взглядом ламп сложно понять, сколько времени прошло с его прибытия, но Локи считает его с помощью приемов пищи и смены караула. Примерно восемнадцать часов спустя Тор спускается в подземелья и подходит к камере Локи. С ним нет оружия, а на лице — нечитаемое выражение. Локи мгновенно поднимается на ноги и подходит к барьеру так близко, как может, не касаясь его. — Наконец-то, — огрызается он. — Где ты был? Тор не впечатляется настроением брата. — Ты пробыл здесь меньше суток. Уймись. Я пытался попасть к тебе прошлой ночью, но отец запретил. — И когда тебя это останавливало? — говорит Локи. Тор сжимает зубы, а затем отвечает: — Теперь я здесь. Локи, что происходит? Отец сказал, что ты отправился за чем-то очень мощным, в одиночку, и оно практически одолело тебя. Почему ты не сказал мне? Локи игнорирует вопрос. — Ты можешь попросить мать спуститься ко мне? Я думал, она уже бы пришла, но она так и не появилась. — Ты слышал, что я сказал? — спрашивает Тор. — Отец запретил. Твоя удача, что я вообще смог прийти. Кроме того, кто, по-твоему, прислал меня к тебе? Царица желает, чтобы я передал тебе, что сейчас самое время стать честнее по отношению к своей семье. Локи зажимает глаза ладонями. — Этого не может быть. Брат, ты должен вытащить меня отсюда. Это сейчас важнее всего. — Сначала скажи мне, зачем. Позволь мне помочь. Едва заметным движением, Локи бьет своим и без того израненным кулаком по барьеру. Костяшки горят и чешутся, как будто столкнувшись с молнией Мьёльнира. Ощущение проходит по руке и расходится по телу глубокой болью. — Ты можешь помочь мне, выпустив отсюда, — говорит Локи. — Я поверить не могу, что после всего, через что мы прошли, мы вообще спорим об этом. И что случилось со всеми этими разговорами о том, какие мы братья, или о том, как ты никогда не разорвешь нашу связь? Ты все равно позволил ему запереть меня здесь, хотя я не совершал никаких преступлений. Выражение лица Тора не меняется, и он опускает взгляд на израненные руки Локи. — Я не сказал, что не вытащу тебя. Мне просто хочется знать, по какой причине я ради тебя рискую прослыть изменником. О чем ты отказываешься рассказывать Всеотцу? Я твой брат. Ты можешь сказать мне. — Ладно, — рычит Локи. — Как тебе такая причина: если ты не поможешь мне вытащить Эфир из Асгарда, наша мать погибнет. Слова повисают в воздухе. Локи рискует. Он бы не посмел сказать что-то такое Одину, который задавал бы только больше и больше вопросов, чтобы понять, как именно, и почему Локи вообще думает, что нечто подобное случится. Но Тор, по-своему умный, не думает так же быстро. Тор добровольно пошел за Локи в Мидгард и задал всего несколько вопросов о причинах этого. У него нет причин не слушать брата сейчас, особенно если учесть, что прошлые его допросы кончились не самым лучшим образом. Но Тор только усмехается — твердым, невеселым смехом, совсем не подходящим тому, чей голос обычно звучит так тепло. — Локи, это смешно. Ты никак не можешь этого знать. Скажи, что ты правда хочешь сделать. У Локи опускаются плечи. — Я только что сказал, — шепчет он, делая шаг назад. — И ты думаешь, будто я поверю, что ты можешь видеть будущее? — снова смеется Тор. — Ты когда-то говорил с прорицателями на улицах. Я думал, ты давно перерос это. Чем дольше Локи смотрит на Тора, тем сильнее ледяной ужас расползается по его телу. — Ты не мой брат. Тор щурит глаза. — И почему ты говоришь такое? — Он бы не смеялся, — отвечает Локи. — Тор бы задавал мне вопросы, но он бы не издевался. Он говорит, что я могу рассказать ему все, что угодно, и он уже не раз доказал это. Снимай свою маску, Всеотец. Она не сработает на мне дважды. Мелькает зеленоватое свечение, и иллюзия спадает. Вместо Тора у камеры стоит Всеотец, держа в руке Гунгнир. — Так скажи мне, сын мой, — говорит Один, — твои слова о смерти матери были лишь попыткой заручиться поддержкой Тора или ты действительно считаешь, что смерть настигнет ее? Локи пылает гневом. Всеотцу невероятно повезло, что их разделяет энергетический барьер. — Ты и вправду желаешь рисковать жизнью своей царицы, лишь бы это выяснить? Зная твое бессердечие, ответ, скорее всего, «да». — Что ж, я скорее думал спросить у царицы ее мнения об этом, — отвечает Один. — Игнорировать твои предупреждения, очевидно, опасно, но как еще я должен выманить опасность, чтобы устранить ее? Я не единственный твой родитель, как и не единственный, кто беспокоится о тебе. И все же я вполне уверен, что знаю, каким будет ответ твоей матери. Должен ли я спросить о ее решении сейчас, или тебе есть, чем еще поделиться, прежде, чем я снова оставлю тебя? Локи проводит пальцами по волосам. Хотя он невероятно злится на Всеотца, истерика ничего не решит. Ему нужно как-то сказать Одину столько, сколько нужно, чтобы он принял предупреждения всерьез. И как бы сильно Один не пытался сделать вид, что выманивает опасность, он все еще просто следит за реакцией Локи. Это все не более, чем игра для него. Не реальность. Он не понимает или не принимает значимость угрозы. Локи не почувствовал предупреждающей боли в своем одолженном сердце, когда он сказал замаскированному Одину о возможной смерти Фригги. Это странно. Локи пытается вспомнить, что именно ведьма сказала ему, когда объясняла правила, прежде, чем бросить его назад во времени. Она точно заостряла внимание на том, что Локи не должен никому говорить об их сделке. Но как она ответила Одину, когда он спросил: «Что если кто-нибудь другой догадается?» — Это будет не важно, — говорит Локи, наконец вспоминая ее слова. — Что ты сказал? — спрашивает Один. Локи поднимает взгляд, и его глаза широко распахнуты, рассудительны. — Есть кое-что, о чем я не могу тебе сказать. Кое-что, что я прятал, и, как ты уже догадался, у меня есть весомая причина хранить молчание. Но я думаю, что не нарушу правила, если ты угадаешь. — Правила? — повторяет Один. Боль. Острый удар в сердце, выбивающий из Локи дыхание. Это слово нельзя было говорить. Упоминая правила, ты упоминаешь, что есть кто-то, кто их устанавливает. Это быстро напоминает Локи, что он не должен говорить о ведьме, не давать даже намека на ее существование. Но этот эксперимент дает Локи идею. Если он не будет отвечать Одину о том, откуда он знает, то может поделиться знанием о будущем. Локи все равно, даже если он останется запертым в клетке до тех пор, пока его время не выйдет. У ведьмы хватит сил призвать и присвоить его душу откуда угодно. Но, по крайней мере, его мать и весь Асгард сможет спастись от неминуемой атаки, если он заговорит. Взгляд Одина опускается вниз, замирая на ладони Локи, беспокойно потирающей грудь. — Я слушаю, сын мой. Не торопись, выбирай слова осторожно. Видимо, тебя настигнут последствия, если ты скажешь слишком много. — Я уже сказал тебе все, что нужно знать, — говорит Локи. — Эфир должен покинуть Асгард. Жизнь царицы зависит от этого. Если ты не сделаешь, как я говорю, на Асгард нападут. И да, Всеотец, за ним придут. Не могут прийти. Придут. Не спрашивай, откуда я знаю все это, ибо лишь сотрясешь воздух. Локи выдыхает весь воздух из легких, когда заканчивает говорить. Что за восхитительное облегчение — наконец вынуть все это из своей груди. Он, возможно, только что навлек на себя серьезную беду, сделав это, но ему плевать. Осталось лишь несколько недель, прежде чем он должен будет отдать свое будущее ведьме. Но может держать рот на замке до тех пор, вне зависимости от того, как сильно Всеотец будет давить. Как только Фригга и Тор будут в безопасности, вдали от загребущих рук Малекита, Локи будет нечего терять, но он не может просто стоять и позволить катастрофе случиться, если у него есть шанс предотвратить ее. Один сжимает губы, обдумывая смелые заявления сына. — Придут кто? Ты упоминал, что события прошлого Схождения могут повториться. Локи накрывает новой волной облегчения, и он кивает. Один попался на удочку, и задал нужный вопрос. Теперь они могут к чему-то и прийти, если Всеотец примет его слова всерьез. — Они нападут с воздуха, — говорит Локи. — Ты должен усилить щиты, но не полагаться только на них. Тронный зал должен быть пуст, а Биврёст — закрыт, чтобы враги не могли проскользнуть внутрь. — Щитами и тронным залом я могу заняться, но Биврёст закрывать не стану, — отвечает Один. — Я не буду выпытывать из тебя больше информации о том, как ты смог предвидеть атаку, но я вот что скажу — я начинаю бояться, что кто-то может использовать тебя, чтобы ты собрал Камни Бесконечности для этих «кого-то». Я не понимаю, как иначе ты смог бы узнать о таком развитии событий, если только ты сам не был среди этих врагов. И все же, твое сердце, кажется, обращено в нужную сторону. Твои действия напрямую привели к разгрому легионов Читаури, и теперь ты советуешь мне готовить Асгард к битве. Я хочу знать, кто стоит за этой силой. Возможно, он ищет мести тебе, воздаяния за тот ущерб, что ты нанес из Мидгарда. Я думаю, он мог так же угрожать жизни твоей матери, и потому ты боишься ее смерти. Кого бы ты ни отказывался называть, он только что заполучил себе нового врага. Я поговорю с твоей матерью и уверюсь в ее безопасности. Если твои предупреждения верны, то ты дал нам преимущество. Асгард силен, и что бы не ждало нас, мы встретим это с поднятой головой. И потому я призываю этого врага, придет ли он через Биврёст или с воздуха. Я буду ждать, готовый разделаться с ним так, как посчитаю нужным. Они должны знать, с кем имеют дело. Слезы режут глаза Локи. Это неожиданный всплеск эмоций, предательский по своей натуре, потому что Локи не верит, не доверяет Всеотцу. И все же так приятно, когда он так смотрит на него. Надежда, веющая от его слов, отравляет. Предположения Одина неверны, конечно, о том, откуда у Локи это предвидение. Локи знает, что должен воспринимать это как нечто положительное, тот факт, что Один все еще не подозревает о его торге с ведьмой — но в то же время, Локи чувствует себя таким беспомощным. Он может спасти всех, кроме себя. Ведьма расставила хорошую ловушку. — Спасибо, отец, — говорит Локи тихо. — И все же, я должен сказать, что ты не понимаешь, с чем играешь. Это тоже может кончиться катастрофой. — Ты так сильно не веришь в своих людей? Локи напрягается. — Они не мои люди, если помнишь. — Тогда зачем ты пытаешься защитить их? — спрашивает Один. — Я долго пытался найти в твоих действиях корыстный мотив, но не смог. — Может, если Асгард подготовится к бою, есть шанс, — признает Локи. — Если ты не желаешь уносить Эфир отсюда, то, по крайней мере, выпусти меня из этой клетки. Я сотрудничал и был с тобой так честен, как мог. Я могу помочь. — Уверен, ты мог бы, — отвечает Один. — Но не станешь — не так, как хочешь, чтобы я думал. Я знаю тебя, Локи. Если я освобожу тебя, ты попытаешься украсть Эфир и утащить его подальше от Асгарда и твоей матери. Я не могу позволить тебе сделать это. Я поговорю с царицей и, потому как ты сотрудничал, позволю ей спуститься к тебе после этого. Никуда не уходи. Иронично усмехнувшись, Один развернулся, собравшись уйти. Локи давится подступившими к горлу эмоциями. Он более, чем расстроен оттого, что Один отказывается выпускать его, но в то же время благодарен за обещание отца защитить Асгард. Только если все это не ложь. Одолженное сердце не знает, надеяться ему или отдаться страданиям. Ярость кажется самым простым вариантом. — Я тебя ненавижу, старик! — кричит Локи ему вслед. — Слышишь меня?! Один не отвечает, поднимаясь по лестнице из темниц, и Локи думает, не показалась ли ему едва заметная слабость в обычно уверенной походке царя.

***

Фригга не появляется до следующего утра. На ней — шелковое платье и мягкая усмешка. — Думаю, ты захочешь проверить мою личность, — говорит она. — Спроси меня о чем угодно, милый. О чем-то, что только мы с тобой бы знали. Локи вздыхает, отталкиваясь от стены. — Не нужно. В трех предложениях ты продемонстрировала уважение, внимание и привязанность. Это доказывает, что ты не можешь быть Всеотцом в маскировке. Ты не должна была спускаться в темницы лично, хоть я и всегда счастлив видеть тебя. — Я пришла бы раньше, — говорит Фригга. — Но твой отец был слегка разозлен. Он даже запретил мне посылать тебе иллюзию вчера, так что я крайне рада тому, что ты решил говорить с ним более открыто. Локи вздрагивает. Хоть он и пытается выдержать ее взгляд, вместо этого он понимает, что сильно отвлекается смыслом ее слов, и мысли затуманивают его так взор так сильно, будто они материальны. — Я-я не знал, что Всеотец может помешать твоим способностям. Это значит, что Один не мешал Фригге в другой временной линии, несмотря на жестокий приговор, что он вынес, о том что Локи никогда больше не увидит свою мать. Фригга пожимает плечи и складывает руки перед собой. — Он нечасто прибегает к этому. Без сомнений, он беспокоится за тебя. Знаешь, вчера было созвано собрание. Твой отец призвал Хеймдалля, Сиф, Трех Воинов, твоего брата и меня, и все мы обсудили то, что знаем. И появились кое-какие интересные догадки. — Дай угадаю, — говорит Локи, — что я сошел с ума? Невозмутимое выражение лица Фригге не меняется. — Ты всегда так тревожишься, что люди подумают о тебе лишь худшее. Общим решением было принято, что хоть мы чего-то не понимаем, мы не будем сидеть сложа руки. Мы все согласны с твоим отцом. Что бы не ждало Асгард, ты встретим это с поднятой головой. Локи сжимает ладони в кулаки. — Это просто глупо. — Мы твоя семья, — отвечает Фригга, поднимая брови. — Это просто любовь. Локи опускает подбородок. Он не знает, что сказать. После всего, что он натворил, и со всем, чем он является, он заслуживает такой любви или верности не больше, чем заслуживает называть эту прекрасную женщину своей матерью. Он подходит ближе, и тихо спрашивает: — Матушка, если бы я попросил тебя покинуть Асгард, ты бы согласилась? Уголок ее губ поднимается в понимающей улыбке. — Ни за что. Хоть это далеко от того, что он хочет услышать, глаза Локи наполняются яростной любовью. — Смелая, упрямая женщина. — Ты мной восхищаешься, — подмигивает Фригга. Губы Локи дергаются, и он старается подавить собственную улыбку. — Неустанно. — Я не покину Асгард, — говорит Фригга. — Не когда тебя это так тревожит, и уж точно не когда мое дитя сидит, запертый в клетке. Твой отец говорил со мной об угрозе моей жизни, но я бы с радостью пожертвовала собой, если бы такова была цена за твою безопасность — и он тоже. Локи разражается горьким смехом прежде, чем успевает одернуть себя. — Прости мне мою грубость. В тебе я не сомневаюсь. — Почему ты можешь простить мои грехи против тебя, но не его? — спрашивает Фригга. В ее глазах сияет печаль. Локи старается не замечать этого. — Я не доверяю ему. Он манипулировал мной с тех пор, как я был младенцем. Он играет нами, словно шахматными фигурками. Фригга глубоко и медленно вздыхает, словно выбирая, как ей лучше выразиться. — Правда, что ты в семье не единственный плут, как и не единственный гений. Ты похож на своего отца больше, чем думаешь, и, как и ты, он не всегда осознает самого себя или то, как люди видят его или его действия. Но я думаю, что знаю твоего отца достаточно хорошо, если учесть, что я замужем за ним вот уже несколько тысяч лет. Мой дорогой, я больше никогда не солгу тебе — потому прошу, поверь, когда я говорю, что без тени сомнений знаю о том, что твой отец любит тебя. Локи отступает от барьера и отворачивается. Почему она делает это с ним? Если бы это сказал кто-то другой, он бы рассмеялся над последними словами. Но вместо этого Локи ощущает глубокую трещину, расползающуюся по его решению вечно презирать Всеотца. Почему-то так трудно вспомнить, когда Один, не раскаиваясь в этом, позволил Локи пасть. Вместо этого он вспоминает ощущение теплой ладони отца, лежащей на его голове, когда он был еще мальчишкой, и какие чувства этот простой жест вызывал. Или как Один отреагировал на новости о кончине его сына в Свартальфхейме, или как он предотвратил смертоносный прыжок Локи во время ссоры о его происхождении, после которой Один всю ночь гладил своего сына по волосам и размышлял, в какой же момент он свернул не туда, воспитывая его. Один не всегда давал ему упасть. Это опасно. Так опасно. Если он позволит себе вновь доверять Одину, это разобьет его еще сильнее, чем в прошлый раз. Ведьма, может, и ждет его, чтобы убить, но только Один способен по-настоящему уничтожить Локи. И потому он склоняет голову и возводит стены вокруг своего сердца. — Уверен, он заставил тебя так думать. Он очень хорош в обманах. Фригга наблюдает за сыном, и в ее глазах нарастает тревога. — Локи, он и правда думает, что ты его ненавидишь. — Что же, это, вероятно, потому что так и есть. — Я знаю, что это не так. Хоть гнев и вправду опутывает твое сердце, ты любишь своего отца так же сильно, как он любит тебя. Локи фыркает. — Я бы сказал, что говорю правду. Хотя слова звучат безучастно, даже он сам не уверен в их истинности. По правде сказать, он колеблется. — Знаешь, — говорит Фригга, — я помню, что спустя не так много времени после того, как ты узнал о предательстве Всеотца, ты сражался за его жизнь. Неужели ты забыл? Ты направил Биврёст на землю, где родился, и поставил на колени правителя этого царства, своего кровного отца, чтобы защитить жизнь приемного. Если ты заглянешь глубоко в свое сердце, то удивишься, как сильно любишь его. В этом нет ничего постыдного, Локи. На самом деле, это достойно восхищения. Локи внимательно следит за тем, чтобы направлять свой взгляд куда угодно, но только не на ее лицо. — Хотел бы я, чтобы меня это не заботило, — бормочет он. — Мазохизм в лучшем его проявлении. — Заботиться непросто, — соглашается Фригга, — но это смелый поступок, путь к развитию. Хотя он этого и не показывает, твой отец сильно переживает из-за того, как сложились ваши отношения. Мы много раз говорили с ним о том, как сложно ему с тобой общаться. Он стал более открытым, разве нет? Это мое влияние и его желание дать этому шанс. Он реагирует на то, что ранит его, так же, как и ты — отталкивая это. И факт того, что он все еще держится за тебя, когда ему так больно, говорит сам за себя. Ты уже признал, что заботишься о своем отце. Теперь ты должен принять возможность того, что он может заботиться о тебе в ответ. Лишь возможность, прошу тебя. Позволь ему доказать все остальное. — Это бы означало, что во мне есть надежда, — подчеркивает Локи. — Опасное чувство. С ним сложно справиться. Я благодарю за твою мудрость, матушка. Обещаю, что обдумаю ее. Теперь, выпусти меня из этой клетки, чтобы я смог оставить на твоей руке надлежащий поцелуй, в знак моей признательности. Фригга тихонько мычит, улыбаясь. — Ах, ты маленький обольститель. Я не стану больше давить на тебя, касательно твоего отца, но я надеюсь, что вскоре мы сможешь поговорить еще, и добраться до самого центра твоей раны. А пока, я принесу немного твоих вещей, чтобы в твоей камере было чуть более комфортно. Зная твое легендарное упрямство, которое вы делите с твоим отцом, боюсь, ты здесь задержишься. Локи открывает рот, чтобы ответить, но в какой-то момент отводит свое внимание от матери. Пять стражников становятся полукругом вокруг нее, отвернувшись, держа оружие наготове. — Простите за вторжение, государыня, — говорит капитан, кланяясь. — В темницы ведут нового пленника. Не больше, чем мера предосторожности. По спине Локи пробегают мурашки. — Немедленно сопроводите царицу из подземелий. — Не глупи, — говорит Фригга, поправляя ткань своего рукава. — Я совершенно в порядке. По правде говоря, ваши заключенные должны больше бояться меня, чем Эйнхериев. Тихий смех стражников отвечает на ее слова, но они быстро смолкают, сосредотачиваясь, когда заключенного ведут вниз по лестнице. Дыхание Локи легкой дрожью покидает легкие и не возвращается, как только он узнает замаскированного Алгрима. Чудовище пересекается взглядом с Локи, проходя позади Фригги всего в нескольких дюймах, пока его ведут в клетку. — Этого не может быть, — шепчет Локи. Особенно так скоро. Малекит и темные эльфы, должно быть, проснулись, когда Локи забрал Эфир, тогда как Джейн нашла его позже, ближе к Схождению. Локи думал, что у него больше времени, но, похоже, он сам начал ранний отсчет к атаке на Асгард. Дворец в опасности уже сейчас. Если Малекит не отошел от своего старого плана, он разобьет корабль в тронном зале. Локи не может сделать ничего, чтобы помешать этому, из своей клетки, но он надеется, что Всеотец не пропустил его предупреждения мимо ушей. Локи опускает взгляд на Фриггу и тихо говорит: — Тебе нужно уходить отсюда. Скажи Всеотцу, что нападение начнется с минуты на минуту. Держись подальше от тронного зала, спрячься где-нибудь в безопасном месте. Улыбка Фригги тут же сменяется сосредоточенностью. Она бросает взгляд на Алгрима, которого ведут в камеру. — Ты меня пугаешь, Локи. Кто это? — Я позже объясню, — отвечает Локи. — Пожалуйста, иди. Если с тобой что-то случится, я никогда себя не прощу. Фригга недолго колеблется, а затем тянется к контрольной панели камеры и снимает энергетический барьер. Локи понимает, что она освободила его, но не смеет пошевелиться, потому как стражники тут же наставляют на него оружие. Они растеряны, потому что знают, что их принц, и бывший царь, не совершал ничего дурного. Стражники вздыхают с облегчением, когда Локи поднимает руки, словно сдаваясь. — Я должна попросить вас отступить и позволить принцу покинуть клетку, — говорит Фригга. — Локи находится под стражей лишь до тех пор, пока скрывает информацию. Всеотец сказал мне освободить его, если он заговорит, и он сейчас он это сделал. Более того, мы подозреваем, что на Асгард надвигается атака, и он должен будет защитить себя. Сейчас — чрезвычайная ситуация, и я советую вам приготовить оружие и подчиниться приказам своего принца. Стражники тут же выпрямляются и переглядываются. Если бы они столкнулись с заявлениями о скорой битве от кого угодно, кроме своей любимой царицы, то тут же бы запротестовали. — Я разберусь со Всеотцом, — уверяет Фригга капитана. — Даю вам слово. Она протягивает Локи ладонь. — Можешь оставить знак своей признательности, дорогой. Локи переступает порог своей камеры и берет ее за руку. Поцеловав тыльную сторону ее ладони, он говорит: — Мама, прошу, найди укрытие, — а затем его взгляд переходит на капитана стражи, и Локи обращается уже к нему, — Пошлите с ней двух своих людей. Пусть не выпускают ее из виду. Прежде, чем уйти, Фригга смотрит на Локи взглядом, который подвластен только ей — наполненный равно любовью, тревогой, гордостью и яростным пожеланием выиграть любую битву, что ему предстоит. Локи провожает ее взглядом так долго, как может, пока она покидает темницы вместе с двумя стражниками, идущими за ней по пятам. Только когда он теряет мать из виду, Локи вновь обращает внимание на клетку Алгрима. Монстр заметил внимание, которое он привлек. Он видит тревогу Локи и вскоре понимает, что попал под подозрение. Но уверенность Алгрима лишь возрастает, и он вырывает окровавленный камень из раны в своем боку. Локи ругается на выдохе. В другом времени он не видел трансформацию Алгрима в Проклятого из-за отвратительного обзора своей клетки. И хотя он, очевидно, заворожен, сейчас не время для исследований. — Встаньте за меня, — командует Локи оставшимся гвардейцам. Сделав шаг вперед, он дает им время сгруппироваться. — Принц Локи, — зовет капитан. — Это всего лишь пленник, что мы поймали во время драки у границ, и о нем должным образом позаботились. Нам перевести его в более охраняемую камеру? Локи игнорирует его, потому что Алгрим крошит камень в ладони. Пламя тут же загорается под его кожей и расходится по всему телу, черный дым заполняет камеру, словно там извергся вулкан. Острый запах серы и сгоревшей плоти наполняет воздух. Тело Алгрима увеличивается, его рога затвердевают, закручиваясь в свою знакомую, угрожающую форму. Он издает глубокий рев, что волной прокатывается по пораженным стражникам. Локи единственный, кто не вздрогнул. Он призывает свою броню, расставив руки, пока кожа и металл материализуется на его теле. — У вас есть оружие? — спрашивает капитан. Локи улыбается, неотрывно глядя на свою цель, словно лев на добычу. Алгрим не единственный, у кого есть рога. Вес золотого шлема заставляет Локи чувствовать себя опасным и неуязвимым. — Еще как, есть, — говорит он. Громкие шаги раздаются у них за спинами, и Локи оборачивается, видя запыхавшегося Тора, крепко сжимающего Мьёльнир в ладони. Стражники снова неуверенно мнутся на месте, узнавая выражение на лице наследного принца. Им доводилось видеть его в битве. — Отец послал меня за тобой, — говорит Тор. — Он получил твое предупреждение и поднял тревогу. Идем. Мы должны помочь своим воинам. Кулак Агрима с грохотом бьет по энергетическому барьеру, и Тор тут же переводит недоуменный взгляд со своего брата на чудовище в камере. — Что это такое? Локи ощущает проблеск благодарности Одину за то, что он принял его предупреждения всерьез. Когда-то словам Локи не верил никто, так что он определенно не ожидал подобной поддержки со стороны Всеотца. Но сейчас не время размышлять о подобном. — Темный эльф, — отвечает Локи. — Из Проклятых. — Локи, что происходит? — спрашивает Тор, становясь рядом с братом. — Я думал, темные эльфы вымерли. — Видимо, нет, — говорит Локи. — Приготовься. Алгрим продолжает пробивать свой путь на свободу, каждый его удар сравним с залпом артиллерии, так что вскоре энергетический барьер начинает поддаваться давлению. — Это невозможно, — тихо говорит капитан. — Ничто не может проникнуть через барьер. Словно желая опровергнуть его слова, Алгрим наносит финальный удар, развоплощающий последнее, что защищало асгардцев от его гнева. Дым стелется по полу темниц, и Проклятый выходит из клетки, поворачиваясь к ним лицом. — Все вы, встаньте за меня! — кричит Локи. Тор прокручивает молот в ладони, готовясь к битве. — Это не так работает, младший братец. Локи делает шаг вперед и призывает Ларец из своего тайника. Как только тот полностью проявляется, он хватает его с обеих сторон и выпускает всю мощь прямо на Алгрима. Зимние ветры воют в подземельях, покрывают древний камень льдом, гасят пламя в металлических факелах и проносятся сквозь волосы и одежду Локи, оставляя там острые осколки льда. Он чувствует, как меняет свой образ, словно защищаясь от того, что в противном случае убило бы его. И хотя он презирает саму мысль о своей йотунской внешности, Локи сжимает зубы и позволяет себе меняться. Никто в Асгарде, кроме его семьи и, может, Хеймдалля, не знает об истинном происхождении Локи, но вскоре узнают все. Он слышит встревоженный вопль стражника за своей спиной, но не прекращает атаковать. Вид Алгрима, закованного в лед, стоит той высокой цены, что Локи платит. Он уже однажды использовал этот трюк на Хеймдалле, и знает, что тонкой кромки льда будет недостаточно. Хотя Локи уверен, что не убьет Алгрима, это хотя бы задержит его, давая им достаточно времени, чтобы придумать, как точно разделаться с чудовищем. Локи закрывает Ларец только когда убеждается в том, что Алгрим не сможет пошевелиться. Ему хочется продолжить, но принц понимает, что мощь Ларца может серьезно навредить строению дворца. Темницы уже как будто сделаны из стекла — лед так сильно пропитал камень, что холод буквально разрушил его структуру. Становится тихо, и слышно только тяжелое дыхание и стучащие зубы гвардейцев. Локи оборачивается, чтобы взглянуть на них, и солдаты содрогаются либо от страха, либо от холода, видя незнакомую внешность своего принца. Локи и так знает, что его никогда не полюбят, так что он надеется, что видит в их глазах именно страх. — Ладно, — говорит Тор своему брату. — Я просто постою за тобой. Братья облегченно улыбаются друг другу. Это длится лишь мгновение. Тело Алгрима наполняется огнем, и он, никого не предупреждая, разрывает ледяную ловушку. Осколки летят во все стороны, один из них впивается в плечо Локи, а другой рассекает ему щеку, когда принц пытается отвернуться. Ларец падает на землю, и Локи вскоре не может стоять на ногах. Его шлем отлетает в сторону. Ему знакомы битвы, ранения. Локи умеет справляться в болью, подавлять ее, фокусироваться на более неотложной задаче. Но прежде, чем он успевает даже подумать о том, как Тор и солдаты перенесли атаку, Алгрим хватает его за кожаный ремень, пересекающий грудь Локи, и поднимает его на ноги. Локи скользит сапогами по ледяному полу, пытаясь помешать движению, но вскоре вообще не чувствует его, поднятый в воздух. Он лишь вцепляется ладонями в руку чудовища, пытаясь оторвать ее от себя. Его перепуганный взгляд встречается с глазами Алгрима, и Локи слышит, как Тор выкрикивает его имя откуда-то из-за спины. Локи пытается приказать брату бежать, но прежде, чем он успевает сказать хоть слово, кулак Алгрима врезается в его челюсть. Одной боли достаточно, чтобы выбить принца из реальности. Все в глазах плывет, пальцы немеют и немедленно теряют хватку. Яростные крики наполняют подземелье, голос Тора звучит громче всех, но Локи, едва улавливающий звуки, слышит только звон. Воздух наполняется треском молний Мьёльнира, лед плавится и испаряется, и Локи думает, что, может, он все-таки сбежит от ведьмы. Эту смерть он выбрал сам, и потому принц улыбается, фокусируя взгляд на Алгриме. Это последнее, что он может сделать, прежде чем Проклятый беспощадно швыряет его в ледяную колонну. Его голова и плечи так сильно бьются о замороженный камень, что от того откалываются куски. Он сползает на землю, и мир вокруг Локи крутится, будто кто-то отправил его в полет с отвесной скалы. Он едва успевает закашляться, выплевывая полный рот крови, прежде чем все вокруг покрывается болезненной чернотой.