Возможно, однажды...

      Заброшенное поместье Малфоев возвышалось перед ними, черное и безмолвное, словно огромная гробница. Острые шпили впивались в серое, низкое небо, а разбитые окна смотрели на подступающих авроров слепыми глазами. Воздух был холодным и неподвижным, пахнущим влажной землей, плесенью и чем-то еще — сладковатым и гнилостным, что заставляло сжиматься желудок.              Драко стоял впереди группы, и его собственное прошлое давило на него тяжелее любой брони. Он вырос за этими стенами. Бегал по этим лужайкам. А теперь он возвращался сюда с отрядом авроров, чтобы штурмовать собственный дом.              — Ничего себе хибарка, — пробормотал кто-то сзади. — И это все твое, Малфой?              Драко не ответил. Его взгляд был прикован к массивной дубовой двери с облупившимся семейным гербом. Он помнил, как в детстве боялся этих змеиных голов.              Рон, стоявший рядом, бросил на него короткий взгляд.       — Ты уверен, что хочешь внутрь?              — Она там, — коротко бросил Драко. Его голос прозвучал хрипло.              Он поднял палочку. Старая, почти забытая команда вертелась на языке. Он произнес ее, и тяжелые засовы с грохотом отодвинулись. Дверь с скрипом отворилась, выпустив на них волну спертого, мертвого воздуха.              Внутри царил хаос. Роскошные некогда гобелены висели клочьями, мебель была перевернута и разломана, а на стенах зияли темные пятна плесени. Но сквозь разруху проступали призраки былой роскоши — мраморный камин, обломки хрустальной люстры, позолота на потолке.              Группа двинулась внутрь, выстроившись в боевой порядок. Шаги гулко отдавались в пустых залах.              — Держись левее, — тихо сказал Драко Рону, когда они проходили мимо огромного зеркала в золоченой раме. — Под плитой ловушка. Раньше там стояла ваза, которая кричала при приближении чужаков.              Рон кивнул, переводя группу. Драко вел их, как проводник по минному полю, которое сам же и заложил когда-то в прошлой жизни. Каждый угол, каждая потертость на паркете вызывала в памяти вспышку — вот здесь он бегал с отцом, когда был маленький, вот там Нагайна любила греться на солнце...              Они вышли в Галерею Предков. Длинный зал, где когда-то в ряд висели портреты его высокомерных предков. Теперь большинство холстов были испорчены, изрезаны или просто пусты. Но несколько портретов уцелели. И они молчали. В отличие от былых времен, когда они осыпали его советами и упреками, сейчас они просто смотрели на него пустыми глазами. Молчаливое осуждение было хуже любых криков.              Он почувствовал, как Тео тронул его за локоть.       — Все в порядке? — тихо спросил он.              Драко лишь покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Он не был в порядке. Он был в аду, который когда-то называл домом.              Они поднялись по массивной лестнице. Драко машинально свернул в узкий коридор.              — Куда? — резко спросил Рон.              — Детская, — буркнул Драко. — Там есть потайной ход на нижние этажи. Более безопасный.              Он толкнул дверь. Комната была такой, какой он ее оставил, только покрытая толстым слоем пыли. Игрушечная метла в углу, маленький стол, на котором когда-то стояли его первые зелья. И на кровати, свернувшись кольцом, лежала старая, истлевшая змеиная кожа — последнее, что осталось от Нагайны.              По спине Драко пробежали мурашки. Он отвернулся, стараясь не смотреть.              — Где этот ход? — торопил Рон, его нервы тоже были на пределе.              Драко подошел к камину. Он нащупал пальцами знакомую неровность в резном камне и нажал. С тихим скрипом часть стены отъехала, открывая темный, узкий проход, пахнущий сыростью и тайной.              — Вперед, — приказал Рон группе.              Драко пропустил остальных вперед, бросив последний взгляд на свою детскую. На призрака счастливого, избалованного мальчика, которым он когда-то был. Того мальчика, который и представить не мог, что вернется сюда с миссией спасения, чтобы вычищать монстров, которых его семья когда-то приютила. Мур был ярым последователем Темного Лорда.              Он глубоко вздохнул и шагнул в темноту. Впереди была тьма, опасность и она. А позади оставались лишь пыль и сломанные воспоминания.              Тьма была густой и липкой, как деготь. Гермиона лежала на холодном каменном полу, не в силах пошевелиться. Чужие мантии, пахнущие пылью и чужим потом. Ее запястья были скованы тяжелыми железными обручами, которые жгли кожу при малейшей попытке использовать магию. Она уже пробовала. Результатом была только новая волна боли, от которой темнело в глазах.              Она не знала, сколько времени прошло. Часы растянулись в бесконечную вереницу страха и боли. Они приходили нечасто, но методично. Никто не задавал вопросов. Они просто... причиняли боль. Короткие, точные всплески темной магии, которые пронзали ее насквозь, не оставляя внешних следов. Они будто проверяли ее на прочность, как материал. И с каждым разом ее защита, ее воля, трещали по швам.              В перерывах между агонией ее сознание цеплялось за воспоминания, как утопающий за обломки.              Мама. Она стоит на кухне, пахнет корицей и свежей выпечкой. Она поворачивается и улыбается, ее глаза такие теплые...              Воспоминание рассыпалось, когда дверь скрипнула, и в камеру вошли двое. Гермиона инстинктивно съежилась, прижимаясь спиной к стене. Новый виток боли, острая, жгучая волна, вырвавшийся стон. Она кусала губу до крови, чтобы не закричать. Не дать им этого удовольствия.              Когда они ушли, оставив ее дрожащей в луже собственной крови, она снова убежала в прошлое.              Гарри. Их первый год. Библиотека. Он и Рон что-то горячо спорят о квиддиче. Она делает вид, что читает, но украдкой улыбается. Они ее друзья. Они придут за ней.              Но придут ли? Она ведь сама всех обманула. Солгала Джинни. Бросила Драко... Драко.              Он сидит напротив за своим идеально чистым столом, ворчит на какой-то отчет. Его светлые волосы падают на лоб. Он поднимает на нее взгляд, и в его серых глазах вспыхивает знакомое раздражение, смешанное с чем-то еще, что она всегда боялась назвать...              Еще один приход. Еще одна боль. На этот раз она не сдержала тихий всхлип. Слезы текли по ее грязным щекам сами по себе. Она молилась, чтобы они просто убили ее. Все было бы лучше, чем эта бесконечная, одинокая пытка.              Они ушли. Тишина снова сомкнулась над ней, давящая и абсолютная. Она осталась одна. Совсем одна. Как и предупреждал Забини. «Ты теперь одна. Полностью.»              Ее мысли поплыли, потеряв связность. Она вспомнила Буклю. Тот ужас, когда она не могла пошевелиться, заточённая в собственном теле. Это было похоже. Такое же бессилие.              Рон. Он держит ее за руку на выпускном балу. Его уши красные, он говорит что-то глупое, но она смеется. Ей тепло и безопасно.              Тепло. Ей было так холодно. Она пыталась подтянуть ноги к животу, но наручники больно впились в запястья.              Аврорат. Ее работа. Ее миссия. Ради чего все это? Чтобы умереть одной в темноте, как какой-то отброс? Кингсли, Гарри... они считали ее сильной. Непобедимой Гермионой Грейнджер. Если бы они видели ее сейчас — сломленную, испуганную, плачущую от боли.              И снова Драко. Их последний разговор. Его лицо, искаженное болью и страхом. «Если с тобой что-то случится, я никогда себе этого не прощу.»              Она тогда не обернулась. Ушла. Оставила его одного с его болью. А теперь она умирала, и ее последним и самым горьким сожалением было то, что она не обернулась тогда. Не сказала ему... что? Что он был прав? Что она боится? Что эти его «возможно, однажды» были и ее «возможно, однажды» тоже?              Новая волна боли, более сильная, вырвала у нее крик. Она забилась на холодном полу, рыдая от бессилия и ужаса. Никто не придет. Никто.              — Драко... — прошептала она в темноту, и это имя было похоже на молитву и на проклятие одновременно. — Прости...              Она закрыла глаза, позволяя тьме поглотить себя. Осталась только боль. И тишина.              Они двигались по узкому каменному коридору, вырубленному в толще стен. Воздух был спертым и пыльным. Впереди, освещая путь шаровыми заклинаниями, шли Рон и двое авроров. Драко замыкал группу, прикрывая тыл с Тео.              И вдруг его сердце сжалось. Не от страха. Это было физическое ощущение — тупая, сжимающая боль где-то глубоко в груди, заставившая его замедлить шаг. Он почувствовал... пустоту. Острую, зияющую, как будто часть его самого внезапно исчезла.              — Что такое? — тут же спросил Тео, заметив его странность.              — Ничего, — буркнул Драко, стараясь дышать ровнее. Боль отступила, оставив после себя странное, тянущее чувство, слабый внутренний компас, стрелка которого указывала куда-то вглубь особняка, вниз. Он инстинктивно знал — это она. Ее присутствие, ее жизнь, каким-то образом отзывались в нем. Возможно, это было накоплением лет работы бок о бок. Возможно, чем-то большим.              Они вышли из потайного хода в заброшенную оранжерею. Стеклянная крыша была разбита, и скелеты засохших растений торчали из горшков, как кости. Группа замерла, прислушиваясь.              И тогда это случилось снова. Внезапный, острый укол страха. Чужого, но такого знакомого. Он пронзил Драко, как ледяная игла, заставив его вздрогнуть и схватиться за стену. Одновременно с этим в ушах прозвучал тихий, подавленный стон. Ее стон.              — Слышал? — резко обернулся Рон, его глаза метнулись по углам.              — Нет, — хором ответили авроры.              Но Драко слышал. Он слышал это не ушами, а чем-то внутри. И этот внутренний сигнал, эта связь — она ослабевала. Словно свеча на ветру.              — Она здесь, — тихо сказал Драко. Его голос прозвучал чужим. — Где-то внизу. И с ней... с ней что-то делают. Сейчас.              Рон скептически посмотрел на него.       — Ты не можешь этого знать, Малфой.              — Я знаю! — голос Драко сорвался на крик, эхом раскатившийся по пустой оранжерее. Все вздрогнули. Он тяжело дышал, чувствуя, как та нить, что связывала его с ней, истончается с каждой секундой. — Мы идем не в ту сторону! Нам нужно вниз! В подвалы!              — План — обыскать первый этаж, — холодно парировал Рон. — Мы не можем менять маршрут, основываясь на твоих... ощущениях.              В этот момент связь снова дернулась. Волна такой беспомощности и отчаяния накатила на Драко, что у него потемнело в глазах. Ему показалось, что он чувствует холод камня под ее щекой. Это длилось мгновение, но его хватило, чтобы снести все барьеры.              — Черт с тобой и с твоим планом! — рявкнул он и, не раздумывая, рванул с места.              — Малфой! Стой! — закричал ему вслед Рон.              Но Драко уже не слушал. Он бежал, подчиняясь только этому тянущему чувству в груди, этому слабеющему сигналу. Он слышал за собой топот ног — Тео и, возможно, еще кто-то бросились за ним. Он мчался по знакомым коридорам, сворачивал наугад, спускался по лестнице, которую не помнил.              Связь дергалась, как порванный провод, посылая ему короткие, обрывочные всплески: вспышку боли — он вздрагивал, спотыкаясь, привкус крови на языке — он медленно сглатывал, густой, всепоглощающий страх — его собственное сердце колотилось в бешеном ритме.              Он влетел в какой-то зал, и его нога провалилась сквозь сгнившую половицу. Дерево хрустнуло, он с трудом удержал равновесие, чувствуя, как острый сук впивается ему в голень. Боль была острой и реальной, но она меркла перед тем, что он чувствовал от нее. Ее присутствие таяло, как дым.              — Гермиона... — прошептал он, хватаясь за окровавленную ногу и пытаясь вытащить ее. Он был в ловушке. А она умирала.              Тео догнал его, его лицо было искажено яростью и страхом.       — Ты конченый идиот, Малфой! Ты мог убить себя!              — Она уходит, — просто сказал Драко, и в его глазах стояла такая пустота, что Тео отшатнулся. — Я чувствую... она гаснет.              Он с силой дернул ногу, чувствуя, как ткань рвется, а боль пронзает все тело. Он попытался встать, но его схватил с другой стороны Рон, подбежавший с остальными.              — Хватит! — рычал Рон, с силой прижимая его к стене. — Ты подведешь всю операцию! Ты всех нас выдашь!              Драко отчаянно сопротивлялся, его взгляд был диким.       — Вы ничего не чувствуете?!              Внезапно связь... исчезла. Тот слабый, болезненный компас, что вел его, погас. В груди воцарилась абсолютная, леденящая пустота. Его силы оставили его. Он обмяк в хватке Рона, и его голова бессильно упала на грудь.              Рон все еще держал его за плечи, пытаясь встряхнуть, вернуть к реальности. Тео стоял рядом, бледный, глядя на Драко с немым вопросом. Остальные авроры окружили их, создавая живой щит.              — Очнись, Малфой! — кричал Рон ему в лицо. — Ты что, совсем спятил?              Драко не отвечал. Он смотрел сквозь него, в пустоту, которая была теперь у него внутри. Связь оборвалась. Полная тишина. Ее не было.              И вдруг его взгляд упал на что-то в углу комнаты, за грудой обломков шкафа. Что-то длинное и тонкое, лежащее в пыли.              Он рванулся вперед с такой силой, что вырвался из ослабевшей хватки Рона. Он не бежал, он почти полз, спотыкаясь о разбросанные кирпичи, не сводя глаз с того места.              — Драко! — закричал Тео, но было уже поздно.              Драко упал на колени перед тем, что увидел. Его руки, обычно такие уверенные, дрожали, когда он потянулся вперед.              На полу лежала палочка. Сломанная пополам. Две части лежали рядом, будто их бросили с отвращением.              Он узнал ее мгновенно. Даже сломанную, даже лежащую в грязи. Его пальцы коснулись дерева, и он почувствовал... ничего. Ничего, кроме слабого, угасающего эха. Эха ее магии. Оно витало в воздухе, как дух, сладкое и знакомое, но безжизненное. Это был не просто кусок дерева. Это была часть ее. Часть ее души. Та самая палочка, что была с ней последние несколько дней.              Он медленно поднял обе половинки на ладони. Они были легкими, хрупкими. Слом были неровными, рваными. Ее не переламывали в бою — ее сломали. Специально. С жестокостью. После того, как она была обезоружена.              Рон и Тео подошли, застыв у него за спиной.              — Это... это ее? — тихо спросил Тео. — Не похожа.              Драко не ответил. Он не мог. Ком сдавил ему горло. Он сжимал в руках осколки ее магии, и его собственная душа кричала от боли.              Рон наклонился, его лицо было мрачным. Он осмотрел пол вокруг.       — Борьбы тут не было, — констатировал он безжалостно. — Ни следов, ни разрядов магии. Ее обезвредили быстро. А потом... — его взгляд скользнул по сломанной палочке в руках Драко, — ... потом сломали ее палочку.              Драко смотрел на эти две части. Он помнил, как она держала эту палочку. Как ее пальцы неуверенно обхватывали новый предмет.              Он почувствовал приступ тошноты. Его надежда, тот слабый внутренний огонек, что вел его, рассыпался в прах вместе с этими обломками. Она не просто была в плену. С ней обошлись как с вещью. Унизили. Сломали.              Он поднес одну из половинок к лицу, закрыв глаза, пытаясь поймать последние следы ее присутствия. Ему почудился слабый запах — чернил, пергамента и ее духов. Или это ему только казалось?              — Драко, — голос Рона прозвучал неожиданно мягко. — Нам нужно идти.              Но Драко не мог сдвинуться с места. Он сидел на коленях в пыли, сжимая в руках осколки ее воли, ее силы, ее самого себя. Все, что осталось от Гермионы Грейнджер. Две половинки сломанной палочки.              Он больше не чувствовал ее. Только холодную, безжизненную пустоту. И леденящую ярость, которая медленно поднималась из самых глубин его существа, сжигая остатки страха и отчаяния.              Он осторожно, почти с благоговением, положил обе половинки во внутренний карман своей мантии, прямо у сердца. Дерево было холодным, как лед.              Потом он поднял голову и посмотрел на Рона. Его глаза были сухими и пустыми.              — Хорошо, — тихо сказал он. — Идем.              Но в его голосе было нечто новое. Не отчаяние, а холодная, безжалостная решимость. Они сломали ее палочку. Но он найдет ее. Живую или мертвую. И тогда те, кто это сделал, пожалеют, что вообще родились на свет.              Они продвигались дальше, и теперь Драко шел впереди. Его движения были резкими, почти механическими. Он не искал скрытых ходов, не проверял ловушки. Он просто шел, и его молчаливая ярость расчищала путь. Рон и Тео переглядывались, но не решались его остановить.              Именно Драко первым услышал слабый стон, доносившийся из-за груды обрушившейся штукатурки в одном из будуаров. Он замер, подняв руку, заставляя группу остановиться. Стон повторился.              Он обошел завал, с силой отшвырнув обломок балки. За ним, прислонившись к стене, сидел Забини. Его лицо было землистым, губы побелели от боли. Он сжимал рукой бок, из-под пальцев сочилась темная кровь, пропитавшая его разорванную мантию. Рядом с ним лежала его палочка — целая, но он, казалось, не в силах был ее поднять.              Увидев их, его глаза на мгновение расширились от паники, а затем в них погасла последняя надежда.              — Уизли... Малфой... — его голос был хриплым шепотом. — Предатель... в Министерстве...              Рон мгновенно оказался рядом с ним на коленях, его лицо стало жестким.       — Кто, Забини? Кто-то работает на Мура?              Забини с трудом сглотнул, его взгляд помутнел от боли.       — Не... не знаю имени. Кто-то, кто... тормозит расследования... Кто знал... о миссии Грейнджер с самого начала...              Ледяная рука сжала сердце Драко. Предатель был в их рядах. Тот, кому они доверяли.              — Почему? — прошипел Рон, хватая Забини за плечо. — Зачем ты с ними связался?              Искаженное болью лицо Забини искривилось в чем-то похожем на усмешку.       — Они... обещали силу. Место... не в архивах... а за настоящим столом. Тот, с кем я говорил... он говорил, что после войны... таких, как я... всегда будут держать... на поводке. Сын Пожирателя... вечный подозреваемый... — Он закашлялся, и на его губах выступила пена. — А Мур... он не судит по крови. Только по результату.              — И каков твой результат? — холодно спросил Драко, не двигаясь с места. — Где Гермиона?              Забини посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — не раскаяние, а горькое понимание собственной ошибки.       — Мур... он использовал меня. Как и всех. Узнал... что я вышел на его след... и предложил сделку. А когда Грейнджер... провалилась... он решил... почистить ряды.              — Он тебя ранил? — уточнил Рон.              Забини слабо покачал головой.       — Его люди... Узнал... что я вышел на связь... с вами. Попытался... предупредить... — Он снова закашлялся, и на этот раз кашель был долгим и влажным. Когда он утих, его голос стал еще тише. — Он... высоко. Очень высоко. Тот, кому... ты доверяешь... свои отчеты, Поттер...              Его глаза закатились. Тело обмякло. Рон тряхнул его за плечо.              — Забини! Кто? Назови имя!              Но Забини был без сознания. Его дыхание стало поверхностным и хриплым.              Рон медленно поднялся. Его лицо было бледным. Он посмотрел на Драко, и в его глазах читался тот же ужас, что клокотал теперь и в Драко.              Предатель был в Министерстве. На высокой должности. Тот, кому Гарри доверял свои отчеты. Круг подозреваемых сузился до нескольких имен, и все они были ужасны.              — Что делаем? — тихо спросил Тео, нарушая тяжелое молчание. — Тащить его с собой?              Рон смотрел на бесчувственное тело Забини, и на его лице боролись долг и реальность.              — Мы не можем его бросить, — наконец сказал он. — Но и нести с собой — значит обрекать на смерть и его, и себя. — Он повернулся к двоим аврорам. — Вызывайте эвакуацию. Немедленно. Выносите его. И передайте Поттеру... — он запнулся, — ... передайте, что у нас чрезвычайная ситуация. Утечка информации. Источник — Забини.              Пока авроры возились с Забини, пытаясь остановить кровь и готовить портал, Драко стоял в стороне. Его ярость нашла новый фокус. Он смотрел в темный проход, ведущий вглубь особняка. Где-то там была Гермиона. И где-то там, в их же рядах, был тот, кто предал ее. Кто отдал ее Муру.              Гермиона плавала в темноте. Грань между сном и реальностью стерлась, растворилась в бесконечной боли и страхе. Она то проваливалась в черные, беззвёздные пустоты, то всплывала, чтобы снова почувствовать холод камня под щекой и жгучую боль в запястьях.              И вот сквозь этот туман до нее донесся звук. Приглушенный, далекий. Стук.              Она замерла, затаив дыхание, которого и так не хватало. Ей показалось. Всегда казалось. Ее мозг, измученный пытками и одиночеством, постоянно подкидывал ей обрывки голосов, шагов, надежды. А потом она просыпалась, и была только тьма.              Но звук повторился. Глухой, как будто кто-то стучит по дереву где-то далеко, за стеной. Потом еще один. И еще.              — Сон, — прошептала она себе мысленно, прижимаясь лбом к холодному полу. — Это сон. Не надо надеяться. Надежда больнее всего.              Шаги. Теперь это были шаги. Не легкие, призрачные шаги ее галлюцинаций, а тяжелые, уверенные. Несколько пар. Они приближались. Гул голосов. Мужские голоса. Она не могла разобрать слов, только низкий гул, прерывистый, как радиопомехи.              — Гарри? — подсказало измученное сознание. — Он пришел?              Но тут же другой, более жуткий голосок в голове возразил: Они. Они возвращаются. Снова.              Она сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее. Сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало все звуки снаружи. Она боялась пошевелиться, боялась дышать. Если это они — новая боль будет невыносимой. Если это сон — пробуждение будет горше смерти.              Голоса стали громче. Один из них... он показался знакомым. Резкий, отрывистый. Гневный.              — Рон?              Нет, не может быть. Ее Рон, ее бывший Рон, был там, в безопасном Министерстве. Он ненавидел такие миссии. Он бы не пришел. Слишком высока должность для всего этого.              Другой голос. Тише, спокойнее. И от него что-то сжалось внутри нее. Что-то старое и теплое, что она давно закопала глубоко-глубоко.              — Нет, — отрезала она сама себя. — Не его. Нельзя думать о нем. Его здесь нет. Он зол на тебя. Он... он не придет.              Шаги замерли прямо за стеной. Она услышала скрежет, будто что-то тяжелое с силой сдвигают с места. Поток пыли упал с потолка ей на лицо. Она зажмурилась.              Это было реально. Слишком реально.              Кто-то крикнул. Яростно. И этот крик пробился сквозь стены и через барьеры в ее сознании. Она узнала этот голос. Это был... Малфой.              Сердце у нее в груди сделало что-то странное — не заколотилось сильнее, а наоборот, замерло, а потом рванулось в бешеной скачке. Он. Он был здесь. Он пришел.              Но это же невозможно. Это новая уловка. Новая пытка. Они могли подстроить все это. Они могли проникнуть в ее разум и показывать ей то, чего она так отчаянно хочет.              Она услышала его голос снова. Ближе. Он что-то говорил. Звал? Ее имя? Нет, ей показалось. Ей всегда казалось.              Шум за стеной стих. Шаги удалились.              Тишина. Снова тишина.              Она лежала, не двигаясь, прислушиваясь к гулу в собственных ушах. Ничего. Ни стука, ни голосов. Только ее собственное прерывистое дыхание и стук сердца, который теперь казался самым громким звуком во вселенной.              Она снова одна. Конечно же, одна. Это был сон. Жестокий, прекрасный сон. Или, что еще хуже, — игра Мура. Проверка на прочность.              Слезы, горячие и соленые, покатились по ее грязным щекам и впитались в холодный камень пола. Она не пыталась их сдержать. Не было сил. Не было больше сил даже на надежду.              Она снова закрыла глаза, позволяя тьме унести себя. Лучше уж ничего, чем эта пытка обманутыми надеждами.                     Сначала пришла боль. Не тупая, а острая, рвущая, будто внутрь залили раскаленное стекло. Каждый мускул, каждая кость кричали своим отдельным голосом агонии. Холод камня под щекой был единственным якорем в этом море огня, а железные наручи на запястьях впивались так глубоко, что она чувствовала, как кости трутся друг о друга. Дышать было невозможно. Каждый вдох — это нож в легкие, каждый выдох — хриплое, кровавое бульканье. Она попыталась пошевелиться, и белое, ослепляющее пламя боли пронзило грудь, вырвав из горла беззвучный, надрывный стон.              «Мамочка, я упаду!» — маленькая девочка, ее пальчики вцепились в руль велосипеда, а сердце колотится от страха и восторга. Мамины руки, теплые и надежные, крепко держат седло.       «Не упадешь, солнышко. Я же держу. Я никогда не отпущу».              Слезы хлынули из ее глаз потоком, смешиваясь с грязью и кровью на камне. Здесь ее никто не держал. Здесь ее разрывали на части. С каждым ударом, с каждой новой, изощренной пыткой, она чувствовала, как от нее откалываются куски рассудка, воли, самой ее сущности. Оставалась лишь дрожащая, избитая плоть, залитая невыносимой болью. Она чувствовала, как темная магия разъедает ее изнутри, оставляя после себя не шрамы, а пустоту. Ощущение, будто ее душу медленно выскабливают тупым ножом.              Она судорожно сжала кулаки, и металл наручников впился в старые раны, вызвав новую волну тошноты и огня. Ей до слез, до истерики хотелось обратно. В тот солнечный, беззаботный день. К маминым объятиям, которые лечили все синяки. К папиному смеху, который заставлял забыть обо всех страхах.              «Улыбнись, наша умница!» — папа щелкает фотоаппаратом. Она, одиннадцатилетняя, зажатая между самыми родными людьми в мире, в своем самом красивом платье. Она верит, что впереди — только чудеса. Они с ней. Они всегда будут с ней.              Здесь не было никого. Только тьма, пожирающая ее целиком, и боль, ставшая ее единственным спутником. Она пыталась вызвать в памяти лица друзей — Гарри, Рона. Но их образы расплывались, искажались гримасами ужаса, превращались в маски, которые смотрели на нее с упреком. Они были далеко. В безопасности. Они не знали, каково это — когда твою душу рвут на клочки, когда от тебя остается только кричащая от ужаса оболочка. Когда ты молишься о смерти, но тебе не дают даже этой милости, возвращая к жизни снова и снова, чтобы продолжить муки.              И тогда, сквозь пелену боли, проступило другое лицо. Холодное, отчужденное, с серыми глазами, которые смотрели на нее свысока.              «Грязнокровка», — бросает он, и слово жалит больнее любого заклинания. Она, маленькая и беззащитная, сжимает свою палочку, единственный источник силы, и глотает слезы, давая клятву себе никогда не показывать ему свою боль.              Они сражались годами. Он был ее врагом. А потом… потом он стал тем, кто знал ее лучше всех. Кто приносил ей кофе именно таким, как она любила, даже если ворчал. Кто стоял у нее за спиной в бою, прикрывая ее. Кто смотрел на нее так, словно видел не «самую умную ведьму своего поколения», а просто женщину. И молчал. И она молчала.              — Ты веришь в судьбу? — его вопрос, заданный в полумраке, висел в воздухе, полный невысказанного.       — Я верю, что у каждого есть вторая половинка. И самое страшное — осознать, что ты ее нашел, когда уже слишком поздно.       — А ты нашла свою?       — Возможно, — солгала она, и это «возможно» сожгло ей горло, как яд.              Она так и не сказала. Глупая, гордая дура. А теперь она умрет здесь, в грязи и собственной крови, и он никогда не узнает, что ее «возможно» было отчаянным, паническим «да». Всегда «да». Мысль о том, что он будет жить, не зная, что был любим, причиняла почти физическую боль, острее любой пытки.              Отчаяние нахлынуло, удушающее, безысходное. Она устала. Слишком устала. Ее веки стали свинцовыми, маня черным, безболезненным небытием. Стоило только перестать бороться. Стоило только позволить себе уйти.              «Мама, не уходи», — шепчет девочка, засыпая. Мама нежно гладит ее по волосам. «Ты сильнее, чем думаешь, моя девочка. Сильнее всех в мире. Просто помни это».              — Я не сильная, мама, — ее голос был хриплым шепотом, полным сломленной покорности. — Я сдаюсь. Я больше не могу. Прости.              Она отпустила последнюю нить, связывающую ее с реальностью. Голова с глухим стуком упала на камень. Холод был единственным утешением. Ее жизнь истекала, капля за каплей, унося с собой боль, страх и все несбывшиеся «возможно». Она чувствовала, как что-то важное внутри гаснет, как свеча на ветру. Темнота на краю зрения смыкалась, и она уже почти не сопротивлялась.              И тут она услышала. Сначала — призрачный гул. Потом — глухой удар, от которого содрогнулась стена. Шаги. Голоса.              — Обман, — завыл в ее голове измученный инстинкт. — Они снова здесь. Новая боль. Не верь.              Но звуки приближались, становились отчетливее. Реальными. Она услышала яростный крик — Рон. А потом другой. Тот, от которого сжалось все внутри, и слезы хлынули с новой силой. Голос, полный такой дикой, неконтролируемой ярости и боли, что ее собственная агония на мгновение отступила.              Драко.              Сердце, казалось, выпрыгнуло из груди, бешено заколотившись, словно пытаясь вырваться навстречу этому голосу. Он здесь. Он пришел за ней.              Надежда вонзилась в нее, острая и жестокая, как лезвие. Она из последних сил приподнялась, слушая, как ее собственное тело трещит по швам. Шумы были прямо за стеной. Она услышала, как он кричит ее имя, и этот крик был полон такого отчаяния, что ей захотелось кричать в ответ.              Она открыла рот, но вместо крика вырвался лишь хриплый, кровавый шепот. Горло было разорвано, кричать она больше не могла. Силы покинули ее, и она рухнула обратно, в лужу собственных слез и крови. Отчаяние было таким всепоглощающим, что она почувствовала, как сходит с ума. Он был так близко! Всего лишь за стеной!              Шум за стеной стих. Шаги затихли.              Тишина. Абсолютная, мертвая, всепоглощающая тишина.              Он ушел. Он был в сантиметрах от нее, и он ушел. Не нашел. Не услышал. Или… это был последний, самый изощренный трюк Мура? Внушить ей голос того, чье признание в любви стало бы для нее спасением, и отнять даже эту, самую жестокую иллюзию?              Рыдания, беззвучные и безжалостные, терзали ее изнутри. Она лежала и плакала, и слезы были солеными на ее разбитых губах, и каждая слеза была каплей яда. Это была самая страшная пытка — дать вкус спасения и отнять его, оставив лишь горькое послевкусие полного, окончательного краха. Она чувствовала, как последние остатки ее разума поглощаются тьмой. Больше не было мыслей, только животный, всепоглощающий ужас и боль.              Она закрыла глаза. В последний раз. Она больше не боролась. Не было сил. Не было надежды.              «Возможно, однажды…» — ее собственный голос, такой наивный и полный глупой надежды, прозвучал прощальным эхом.              Однажды не наступит никогда. Она так и не скажет ему. Она уйдет, и ее последней мыслью будет его имя, которое она прошепчет в безразличную темноту.              Маленькая девочка, верившая в чудеса, в дружбу и в любовь, сдалась. Больше не было ни девочки, ни женщины. Был только бесконечный, всепоглощающий мрак. И тишина.       Драко метался по коридору, не слушая доводов Рона. Он чувствовал ее! Он чувствовал каждый ее вздох, каждую судорогу боли, отдававшуюся в его собственном теле. Это было похоже на раскаленную иглу, вонзенную прямо в мозг. Связь то появлялась, слабая, как дыхание мотылька, то обрывалась, оставляя после себя леденящую пустоту, хуже любой пытки.              — Она здесь! — его голос сорвался на крик, полный ярости и бессилия. — Я чувствую ее боль, черт возьми! Каждую секунду!              — Это может быть ловушка, Малфой! — Рон схватил его за плечо. — Мы идем по плану!              — К черту ваш план! — Драко вырвался. — У нее нет времени на ваш план!              Он побежал, подчиняясь лишь этому внутреннему компасу, этому жгучему чувству в груди, которое тянуло его все дальше и дальше, в самые темные углы особняка. Он влетел в очередную комнату, его взгляд бешено метался по стенам. Ничего. Пустота. И снова эта ужасающая тишина в его душе, где секунду назад была она.              — Гермиона! — закричал он снова, и в его голосе уже слышались отчаяние и надрыв. — Гермиона!              Тишина. Его собственное эхо. Он прислонился лбом к холодной каменной стене, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Он терял ее. Он чувствовал, как ее присутствие тает, как дым. Ее жизнь угасала, и он был бессилен. Мысль о том, что он может опоздать, что найдет ее уже холодной и бездыханной, сводила его с ума. Он представил ее лицо — не то, из кошмаров, пустое, а то, живое, с умными, горящими глазами, которые сужались в гневе или загорались азартом во время спора. И он понял, что готов отдать все — карьеру, жизнь, душу — только бы снова увидеть в них огонь.              Он оттолкнулся от стены и снова побежал, уже не разбирая дороги. Он споткнулся о груду мусора, упал, разбив колено в кровь, но тут же поднялся и побежал дальше. Боль была ничто по сравнению с той агонией, что он чувствовал через свою связь с ней.              И вдруг он увидел его. Почти невидимый глазом, скрытый под слоем пыли и паутины, — едва заметный шов в стене. Потайная дверь. Та, о которой знал только он. Та, что вела в старые винные погреба, превращенные его отцом в хранилище для самых темных артефактов. Сердце его упало. Если Мур нашел это место…              Он нашел скрытый механизм, его пальцы дрожали. Дверь с тихим скрипом подалась.       Сквозь опустошающую боль и надвигающееся забвение до нее донесся звук. Тихий, прерывистый скрип. Как будто старая, неподдающаяся дверь. Потом — сдавленный, хриплый выдох. И голос. Тот самый голос. Но теперь не яростный, не отчаянный. Тихий. Сломленный. Полный такого ужаса и боли, что ее собственная агония померкла перед ним.              — Нет… О, нет… Гермиона…              Она не поверила ушам. Это снова сон. Предсмертная галлюцинация. Она боялась открыть глаза и увидеть пустоту.              Но потом она почувствовала тепло. Чье-то прикосновение. Осторожное, дрожащее, к ее щеке. Оно было таким реальным. Таким живым.              Она с невероятным усилием заставила себя приоткрыть веки. В тусклом свете чьего-то заклинания она увидела его. Он стоял на коленях перед ней, его лицо было искажено гримасой такого страдания, что ей захотелось его утешить. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, были полны слез. Он смотрел на нее, и в его взгляде была не просто боль, а всесокрушающий ужас, вина и безумная, отчаянная надежда.       Он рухнул перед ней на колени, и мир перевернулся. Он видел ее. Его Гермиону. Его умную, сильную, неутомимую Гермиону. Но то, что он увидел, было ее тенью. Ее прекрасное лицо было изуродовано синяками и ссадинами, губы распухли и были в крови. Ее тело неестественно выгнулось, залитое грязью и чем-то темным, что он боялся признать кровью. На ее запястьях были железные наручники, впившиеся в плоть.              Он не помнил, как оказался рядом с ней. Его руки сами потянулись к ней, но он боялся прикоснуться, боялся причинить еще больше боли. Его сердце разрывалось на части. Каждый его вздох был полон ее страданий.              — Гермиона… — его голос сорвался на шепот, полный слез. — Прости меня… Я так долго… Я так долго шел…              Он наконец коснулся ее щеки, и ее кожа была холодной, как лед. Ужас сжал его горло. Он опоздал?              Но потом ее веки дрогнули. С невероятным усилием она приоткрыла глаза. И в их карих глубинах, помутневших от боли, он увидел это. Узнавание. И что-то еще. Что-то, что заставило его сердце сделать болезненный рывок. Не страх. Не боль. Облегчение.              Он сорвал с себя плащ и накрыл ее, стараясь уберечь от холода. Его пальцы потянулись к наручникам, но они не поддавались.              — Я здесь, — прошептал он, наклоняясь к ней так близко, что его дыхание смешалось с ее прерывистым, хриплым дыханием. — Я здесь. Я выведу тебя отсюда. Я обещаю.              И впервые за долгие годы он позволил слезам течь свободно, капая на ее спутанные волосы, смешивая его боль с ее. Он нашел ее. И теперь он умрет, но не оставит ее снова.