Возможно, однажды...

      Драко рухнул перед ней на колени. В тусклом свете его заклинания он увидел все. Настоящее все.              Ее лицо было бледным, как мрамор, и покрытым тонкой паутиной кровавых трещин у уголков губ и глаз, будто ее кожу растягивали до предела. Но это было не самое страшное. От левого виска и вниз по шее, уходя под воротник мантии, ползли черные, похожие на гниющие корни, узоры. Они пульсировали слабым, зловещим светом, и с каждым пульсом Гермиона тихо стонала, ее тело вздрагивало в бессознательной судороге.              Он потянулся к ней, и его пальцы коснулись ее щеки. Кожа была ледяной. Не холодной от сырости подвала, а пронзительно, неестественно холодной, будто она лежала в гробу уже несколько дней.              — Гермиона, — его голос прозвучал чужим и надтреснутым. — Я здесь. Все кончено.              Она не ответила. Ее дыхание было поверхностным и хрипящим. Каждый вдох давался ей с видимым усилием.              Он схватил свою палочку дрожащей рукой.       — Витале Сангуис! — его голос дрожал вместе с рукой.              Золотистый свет окутал ее, но он не задерживался. Он скользил по ее коже, как вода по стеклу, не впитываясь, не исцеляя. Черные узоры лишь пульсировали чуть ярче, словно поглощая попытку исцеления. Холод от ее тела не отступал.              — Нет... Нет, — зашептал Драко, чувствуя, как паника сжимает ему горло. — Эннервате! Вивум Сангуис!              Он бросил палочку — она с глухим стуком отскочила в сторону — и схватил ее лицо обеими руками, пытаясь растереть ледяные щеки, вдохнуть в нее хоть каплю собственного тепла.              — Дыши, — умолял он, прижимая лоб к ее лбу. Ее холод проникал в его кости. — Пожалуйста, просто дыши. Я же нашел тебя. Я отведу тебя домой.              Ее веки дрогнули. С нечеловеческим усилием она приоткрыла глаза. Взгляд был мутным, невидящим, но он поймал его. В карих глазах, помутневших от боли, не было страха. Было лишь бесконечное изнеможение и глубокая, всепрощающая печаль.              Ее губы шевельнулись. Он наклонился ниже, почти касаясь их своим лицом, чтобы услышать.              — Дра... ко... — ее голос был тише шелеста паутины.              — Я здесь, любовь моя, я здесь, — он гладил ее волосы, сжимая в ладонях ледяные пряди.              — Я... так... боялась... — каждое слово давалось ей ценой невероятных усилий. Она пыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса. — Нашего... «возможно»...              Слезы, горячие и соленые, хлынули из его глаз и упали ей на лицо.              — Не бойся больше, — рыдал он, прижимая ее к себе, пытаясь согреть своим телом. — Ничего не бойся. Наше «возможно»... оно было. Оно было всегда. Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя!              Он кричал это, вкладывая в слова всю свою боль, всю ярость, все отчаяние, на которое был способен.              Она смотрела на него, и в ее глазах на мгновение вспыхнуло что-то теплое. Что-то похожее на облегчение. Ее рука дрогнула, она попыталась ее приподнять, дотронуться до него, но сил не хватило. Рука бессильно упала.              Ее взгляд сфокусировался на его лице, будто она пыталась запечатлеть его в памяти навсегда.              Потом ее глаза медленно закрылись. Словно кто-то невидимый опустил ей веки.              Он ждал. Затаив дыхание. Ждал нового вздоха.              Но его не последовало.              Тишина.              Тишина была оглушительной. Ее хриплое, прерывистое дыхание, которое было саундтреком его кошмара последние несколько минут, оборвалось. Резко. Навсегда.              Он сидел, не двигаясь, все еще держа ее в своих объятиях, и не мог понять, что случилось. Мир сузился до этой комнаты, до этого холодного тела в его руках.              Потом до него дошло.              Он отшатнулся, уставившись на ее лицо. Оно было спокойным. Слишком спокойным. Все морщинки боли разгладились. Но черные узоры на ее коже все еще пульсировали, бессмысленные и зловещие, в теле, из которого ушла жизнь.              Он потряс ее слегка.       — Гермиона?              Никакого ответа. Только мертвая тяжесть в его руках.              Он потряс ее сильнее.       — Гермиона, перестань! Дыши!              Он прижал ухо к ее груди, слушая. Ничего. Только оглушительная тишина и леденящий холод, проникающий в его собственное сердце.              — Гермиона, дыши! — его голос сорвался на истеричный шепот, полный слез. — Пожалуйста, просто дыши!              И тогда ее веки дрогнули.              Сердце Драко замерло. Он застыл, не дыша, уставившись на ее лицо. С нечеловеческим усилием она приоткрыла глаза. Взгляд был мутным, плывущим, но он поймал его. В карих глубинах, помутневших от боли, не было страха. Было лишь бесконечное, всепоглощающее изнеможение и тихая, всепрощающая печаль.              Ее губы шевельнулись. Он наклонился так близко, что их дыхание — его прерывистое и горячее, ее слабое и холодное — смешалось.              — Дра... ко... — ее голос был тише шелеста паутины, хриплый и разбитый.              — Я здесь, — он гладил ее волосы, сжимая в ладонях ледяные пряди, пытаясь передать ей свое тепло, свою жизнь. — Я здесь.              Он видел, как она пытается сглотнуть, как ей не хватает воздуха. Каждое слово было пыткой.              — Я... так... глупо... — выдохнула она, и в углу ее глаза выступила слеза, медленно скатившаяся по виску. — Боялась...              Он не понимал. Его собственный разум был затуманен болью.              — Чего? Чего ты боялась?              Она снова попыталась улыбнуться, и снова получилась лишь жалкая, болезненная гримаса.              — Сказать... — прошептала она. Ее рука дрогнула, бессильно дернулась, пытаясь подняться, но упала обратно на холодный камень. — Всегда... с самого начала... нашего... «возможно»...              И тогда до него дошло. Их разговор. Комната отдыха. Его вопрос. Ее уклончивый, испуганный ответ. «Возможно».              Слезы, которых он больше не мог сдерживать, хлынули из его глаз потоком, капая на ее лицо, смешиваясь с ее единственной слезой.              — Нет, — простонал он, прижимаясь лбом к ее лбу, чувствуя смертельный холод ее кожи. — Нет, не сейчас. Не говори этого сейчас.              Но она продолжала, цепляясь за последние крохи сознания, чтобы выговорить то, что не решалась сказать всю жизнь.              — Оно... было... «да»... — выдохнула она, и в этом выдохе была вся ее невысказанная любовь, все сожаление, вся боль за упущенное время. — Всегда... «да»...              Боль, которую он почувствовал в этот момент, была острее любого Круциатуса. Эти слова, которых он ждал годами, прозвучали как смертный приговор. Они были прощанием. Они были признанием в том, что все могло бы быть иначе, если бы не их гордость, не их страх.              — Я знаю, — рыдал он, сжимая ее в объятиях, пытаясь вобрать ее в себя, спасти, вернуть. — Я тоже. Я люблю тебя. Слышишь меня? Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!              Он кричал это, вкладывая в слова всю свою душу, всю ярость на несправедливый мир, всю надежду, которая умирала вместе с ней.              Она смотрела на него, и в ее глазах, на мгновение, вспыхнуло что-то теплое. Что-то похожее на мир. На облегчение. Словно она наконец-то сбросила тяжелейший груз.              Потом ее взгляд снова помутнел. Он медленно расфокусировался, глядя куда-то сквозь него, в какую-то бесконечную даль. Ее глаза медленно закрылись. Словно кто-то невидимый опустил ей веки с нежностью и окончательностью.              Он замер, все еще держа ее, все еще ожидая.              Но следующего вздоха не последовало.              Ее тело, и без того тяжелое, стало абсолютно безжизненным в его руках. Голова бессильно откинулась назад.              Он сидел, не двигаясь, не в силах осознать, что только что произошло. Он держал в руках самое дорогое, что у него было, и слушал, как в оглушительной тишине комнаты затихает эхо ее последних слов.              «Всегда... «да»...»              Эти слова должны были сделать его счастливым. Они должны были стать началом. А стали концом. И от этого они жгли его изнутри больнее, чем любая темная магия.              Он сидел, оглушенный тишиной, которая воцарилась после ее последнего слова. «Да». Оно висело в воздухе, такое же холодное и безжизненное, как и она сама. Потом инстинкт, сильнее разума, заставил его дернуться.              Его пальцы впились в палочку, которую он поднял с пола.       — Эннервате! — его голос прозвучал громко и уверенно, как на тренировке.              Золотистый свет брызнул из кончика и окутал ее. Драко жадно вглядывался, ожидая увидеть, как вздрогнут ее веки, как дрогнут губы. Но свет не задерживался. Он стекал с нее, как вода с масла, не оставляя и следа. Черные узоры на ее виске лишь слабо пульсировали, поглощая магию.              Его дыхание стало сбивчивым. В груди поднялась паника, холодная и липкая.       — Нет... нет, нет, нет, — забормотал он, хватая ее за руку, пытаясь растереть ледяные пальцы. — Работай, черт тебя дери! РАБОТАЙ!              Он снова поднял палочку. Но теперь его рука дрожала.       — Эннервате... — на этот раз это был уже не приказ, а мольба.              Свет из кончика палочки был тусклым, едва заметным в полумраке. Он погас, даже не коснувшись ее кожи.              Отчаяние, острое и животное, сдавило ему горло. Он опустил палочку и прижал свои ладони к ее груди, к тому месту, где должно было биться сердце. Он представлял, как его собственная жизненная сила, его тепло, его магия перетекают в нее. Он концентрировался изо всех сил, чувствуя, как голова кружится от напряжения, как темнеет в глазах.              Но единственное, что он чувствовал, — это всепроникающий холод, который, казалось, шел из самого ее сердца. Он отдавал ей все, что имел, а взамен не получал ничего. Его энергия утекала в черную дыру, в ледяную пустоту, оставляя его опустошенным и еще более беспомощным.              — Почему?! — крикнул он в тишину, и его голос сорвался на рыдание. — ПОЧЕМУ НЕ РАБОТАЕТ?!              Он снова схватил палочку, уже почти не видя ее сквозь слезы.       — Эннерв... — он не мог даже выговорить заклинание до конца. Его рука бессильно опустилась.              Он смотрел на ее лицо. Спокойное. Неестественно спокойное. Все морщинки боли разгладились. И это было самым ужасным. Она не выглядела так, будто спит. Она выглядела так, будто ее никогда и не было. Будто все эти годы их споров, их совместной работы, их немого обожания — всего лишь мираж.              Он потянулся к ней и осторожно, как ребенка, приподнял ее, прижав к своей груди. Ее голова бессильно упала ему на плечо. Он качал ее, сидя на холодном каменном полу, и беззвучно шептал в ее волосы уже не заклинания, а бессвязные слова, полные отчаяния.              — Прости... Прости, я не смог... Я должен был... Я не знал, как... — он гладил ее по спине, чувствуя, как под тонкой тканью мантии проступают кости. — Вернись. Пожалуйста, просто вернись. Я все сделаю иначе. Я скажу тебе все. Каждый день. Просто... открой глаза.              Но ее глаза оставались закрыты. Ее тело было тяжелым и безответным багажом в его руках. Все его умения, вся его магия, вся его ярость — все оказалось бесполезным против простой, неумолимой реальности смерти.              Он сидел и качал ее, и тишина вокруг была громче любого крика. Он проиграл.              Он сидел, качая ее в своих объятиях, и шептал бессвязные слова, мольбы и обещания, в которые уже не верил. Его слезы капали на ее волосы, но они не могли смыть ту страшную реальность, что наступала с каждой секундой.              Сначала он заметил, что ее рука, которую он держал в своей, стала другой. Раньше в ней была хоть какая-то податливость, остаток жизни. Теперь она стала тяжелой. По-настоящему тяжелой, как мешок с песком. Его пальцы впивались в ее холодную кожу, но он не чувствовал ответного напряжения, только мертвый груз.              Он замер, прислушиваясь. Последние минуты его мир сузился до звука ее дыхания. Оно было хриплым, прерывистым, едва слышным, но оно было. Якорем. Доказательством, что она еще здесь.              И вот это дыхание изменилось. Оно вдруг... выровнялось. Стало тише, но четче. Один ровный, спокойный вдох. Потом выдох.              Сердце Драко бешено заколотилось, в груди вспыхнула дикая, безумная надежда. Он припал к ней ближе, не дыша.              — Гермиона?              Она не ответила. Ее глаза были закрыты.              Прозвучал еще один выдох. Тихий-тихий. Как будто кто-то выпускает последний воздух из сдувшегося шарика.              И все.              Тишина.              Он ждал. Секунду. Две. Пять.              Нового вдоха не последовало.              Он отстранился, уставившись на нее, все еще не понимая. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Он потряс ее за плечо.              — Дыши, — прошептал он. — Ну же.              Она не дышала.              Ее грудь не поднималась. Не было слышно знакомого, пусть и хриплого, свиста в легких. Ничего.              Он прижал ладонь к ее губам, ища хоть малейшую струйку воздуха. Ничего. Только леденящий холод.              Тогда он посмотрел ей в лицо. И увидел, что ее взгляд, который всего минуту назад был устремлен на него, полный печали и любви, изменился. Глаза были все так же открыты, но теперь они смотрели в никуда. Они стали стеклянными, пустыми. В них не осталось ни боли, ни облегчения, ни осознания. Ничего. Как у куклы.              Он провел рукой перед ее глазами. Никакой реакции. Зрачки не сузились.              — Гермиона? — он снова позвал ее, и в его голосе уже не было надежды, только нарастающий ужас.              Он потянулся и осторожно прикрыл ей веки своими пальцами. Кожа век была холодной и восковой. Когда он убрал руку, веки остались закрытыми. Она не сопротивлялась. Не моргнула.              И тут до него наконец дошло.              Он не просто держал ее. Он держал ее тело.              Тот вес, что он чувствовал, — это был вес смерти. Та пустота во взгляде — это было отсутствие души. Та тишина — это был конец.              Он отпрянул от нее, отползая по камням, уставившись на неподвижную фигуру, лежащую на полу. Его разум кричал, отрицал, но его тело, его инстинкты уже все поняли. По его спине пробежали мурашки, желудок сжался в тугой узел.              Он снова посмотрел на свои руки, которые только что держали ее. Они были пусты. В них не было жизни. В них был только холод, который теперь проникал и в него.              Он обхватил себя за плечи, пытаясь сдержать дрожь, но его трясло всю. Он смотрел на нее, на эту знакомую и такую чужую форму, и не мог осознать. Вот она. Его Гермиона. Но ее больше не было. Осталась только оболочка. Красивая, разбитая, холодная оболочка.              Он проиграл. Не в схватке с Муром. Не в погоне. Он проиграл самой смерти. И это поражение было абсолютным и безоговорочным.              Он сидел на холодном камне, сгорбившись, и смотрел на свои пустые руки. В них еще жило эхо ее веса, ее холода. В ушах стояла оглушительная тишина, которая пришла на смену ее хриплому дыханию. Его разум, онемевший от шока, медленно, как скрипящий механизм, начал обрабатывать реальность.              Она не дышит.       Ее глаза не видят.       Ее сердце не бьется.              Он повторил эти фразы про себя, как заклинание. Сначала тихо, потом громче. Каждое слово вонзалось в него, как нож.              Она не дышит.       Ее глаза не видят.       Ее сердце не бьется.              Он поднял голову и посмотрел на нее. Она лежала там, такая же прекрасная и такая же мертвая. Спокойная. Слишком спокойная. И это спокойствие было хуже любых следов пыток. Оно означало конец. Полный и бесповоротный.              Сначала в его груди что-то просто сжалось. Потом это сжатие стало нарастать, превращаясь в давление, такое сильное, что ему стало нечем дышать. Горло перехватило спазмом. Он попытался вдохнуть, но вместо воздуха в легкие ворвалась боль. Острая, разрывающая.              Он открыл рот, чтобы крикнуть, но не смог издать ни звука. Только беззвучный, судорожный выдох.              Он снова посмотрел на нее. На ее бледное лицо. На ее темные ресницы, лежащие на щеках. На ту самую прядь волос, что всегда выбивалась из ее пучка, и которую он так часто мысленно поправлял.              И тогда стена, сдерживающая боль, рухнула.              Это не могло быть правдой. Он только что нашел ее. Он только что сказал ей...              И тогда из его горла вырвался звук. Не крик, не рыдание. Это был протяжный, животный вой, полный такой всесокрушающей боли и отчаяния, что казалось, от него задрожат самые камни этого проклятого места. Это был звук разрывающейся души.              Он сидел на коленях, безумно пытаясь вдохнуть в нее жизнь, сыпля заклинания, которые отскакивали от ее холодного тела. Его пальцы впивались в ее плечи, тряся ее, будто мог силой заставить ее сердце снова забиться.              Он не кричал слова. Он кричал самой своей сущностью, своим отчаянием, своей смертью, которая случилась в тот миг, когда перестало биться ее сердце.              Рев, казалось, длился вечность. Он выворачивал его изнутри, выжигал все остальные чувства, оставляя только эту невыносимую, оголенную боль. Он ревел, пока в легких не кончился воздух, и тогда, захлебнувшись, сделал судорожный вдох, и снова закричал.              Наверху, в коридорах поместья, где авроры все еще вели бой с оставшимися приспешниками Мура, этот звук прокатился, как ударная волна. Бой на мгновение затих. Люди застыли с поднятыми палочками, смотря друг на друга в немом шоке. Они никогда не слышали ничего подобного. В этом крике не было ничего человеческого. В нем было только чистое, ничем не разбавленное отчаяние.              Рон, пробивавшийся к потайному ходу, услышав это, замер как вкопанный. Лицо его побелело. Он понял. Он понял все без слов.              Тео, стоявший неподалеку, сжал свою палочку так, что костяшки побелели. Он закрыл глаза на секунду, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он знал, что этот крик будет преследовать его до конца дней.              А Драко все кричал. Он уже не чувствовал горла. Он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей пустоты, которая разверзлась внутри него. Когда силы окончательно оставили его, он согнулся пополам, уткнувшись лицом в колени, и его тело начало биться в беззвучных, сухих рыданиях.              Но эхо его крика все еще висело в воздухе, пронизывая стены, пропитывая самый камень поместья Малфоев. Оно было памятником. Памятником тому, что он нашел ее. И тому, что потерял навсегда.              Эхо жуткого крика еще висело в воздухе, когда в проеме потайной двери появилась фигура. Рон. Он стоял, тяжело дыша, его лицо было испачкано сажей, а в руке он сжимал палочку. Его взгляд скользнул по Драко, сгорбленному и трясущемуся в центре комнаты, а затем упал на то, что лежало у его ног.              На Гермиону.              Рон замер. Словно его ударили обухом по голове. Его пальцы разжались, и палочка с глухим стуком упала на каменный пол. Звук был неестественно громким в звенящей тишине.              Он не закричал. Не бросился к ней. Он просто стоял и смотрел. Его лицо, обычно такое выразительное, стало пустым и восковым. Он медленно, почти механически, сделал несколько шагов вперед и опустился на колени в нескольких футах от нее. Он не смотрел на Драко. Только на нее. Его губы шевельнулись, но не издали ни звука. Просто беззвучно повторяли одно и то же слово. «Нет».              Следом в дверь втиснулся Гарри. Он был в разорванной мантии, с царапиной на щеке. Увидев Рона на коленях и неподвижную фигуру Гермионы, он резко остановился.              — Нет, — выдохнул он, но это был не шепот Рона, а хриплый, полный ужаса отпор. — НЕТ!              Он рванулся вперед, оттолкнув Рона, и рухнул на колени рядом с Гермионой. Его руки потянулись к ней, чтобы встряхнуть, проверить пульс, сделать что угодно, но замерли в сантиметре от ее плеча. Он не мог прикоснуться. Не мог поверить.              — Гермиона? — его голос дрогнул. Он потряс головой, словно отгоняя дурной сон. — Это не... Это не может быть...              Он посмотрел на ее бледное, безжизненное лицо, на закрытые глаза, и его собственное лицо исказилось от боли и ярости. Но гнев был направлен не на Мура, не на предателей. Он был направлен внутрь.              — Я... я послал ее... — прошипел он, сжимая кулаки так, что ногти впились в кожу. — Это я... Это моя вина...              Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись. Рыдания, которые он пытался сдержать, вырывались наружу тихими, надрывными всхлипами.              В дверях появился Тео. Он обошел Рона, все еще сидевшего в ступоре, и Гарри, сломленного виной. Его взгляд на секунду задержался на Гермионе, и его обычно невозмутимое лицо дрогнуло. Но он взял себя в руки. Кто-то должен был это сделать.              Он подошел к Драко. Тот не двигался. Он сидел, сгорбившись, уставившись в одну точку перед собой, его тело все еще время от времени вздрагивало от беззвучных рыданий.              — Мур мертв. Вероятно она убила его прежде, чем ее..              Тео не стал говорить. Не стал пытаться его утешить или поднять. Он просто опустился рядом с ним на корточки и молча положил руку ему на плечо.              Драко вздрогнул от прикосновения, как от удара током. Его голова резко повернулась, и Тео увидел его глаза. Они были пустыми. В них не было ни слез, ни ярости, ни отчаяния. Только серая, безжизненная пустота. Океан боли, который высох, оставив после себя лишь выжженную солончаковую пустыню.              Но он не оттолкнул его — позволил руке Тео остаться на своем плече. Это был единственный якорь в море невыносимой реальности.              В подвале стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь сдавленными рыданиями Гарри и тяжелым дыханием Рона. Они все были здесь. Победители. Они нашли логово Мура. Они, наверное, даже победили бы его. Но в центре этой победы лежало их самое страшное поражение.              И они не могли с этим смириться. Рон смотрел на нее и не видел. Гарри видел и винил себя. Тео видел и молча держал своего друга, который, казалось, ушел вслед за ней.              А Драко... Драко просто сидел. Рука Тео на его плече была единственным доказательством, что он еще в мире живых. Потому что внутри него все уже умерло.              Прошло несколько минут. Или часов. Время потеряло смысл. Гарри перестал плакать. Он сидел, обхватив голову руками, и смотрел в пол. Рон все так же неподвижно стоял на коленях, его взгляд был прикован к неподвижной руке Гермионы.              Тео продолжал молча сидеть рядом с Драко, его рука все так же лежала на его плече. Он чувствовал, как все мышцы Драко напряжены, как камень.              И тогда Гарри поднял голову. Его лицо было опустошенным, но в глазах зажегся огонек долга. Ответственности. Кто-то должен был это сделать.              — Драко, — тихо сказал он. Его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине. — Нам... нам нужно ее забрать. Отсюда.              Драко не пошевелился. Не ответил.              Гарри медленно поднялся на ноги. Он сделал шаг вперед, потом еще один, осторожно, как будто подходя к спящему зверю.              — Мы не можем оставить ее здесь, — продолжал он, и его голос дрогнул. — Драко, пожалуйста. Дай нам... дай нам забрать ее.              Он протянул руку, чтобы коснуться ее плеча.              Это было ошибкой.              Драко двинулся с такой скоростью, что Тео едва успел отпрянуть. Он не закричал. Он зарычал. Низкий, гортанный, животный звук, полpure такой дикой, первобытной угрозы, что у Гарри кровь застыла в жилах. Драко рванулся вперед, закрывая своим телом Гермиону, словно дракон, защищающий свое сокровище. Его глаза, до этого пустые, теперь пылали безумным огнем.              — Нет! — это было не слово, а рык. — НЕ ТРОГАЙ ЕЕ!              Гарри отшатнулся, подняв руки в защитном жесте.              — Драко... — начал он, но Драко перебил его.              — ОНА МОЯ! — закричал он, и в его голосе снова появились слезы, смешанные с яростью. — ТЫ ОТДАЛ ЕЕ ИМ! ТЫ ВСЕХ ИХ ОТДАЛ! А ТЕПЕРЬ ХОЧЕШЬ ЗАБРАТЬ? НЕТ! НИКТО НЕ ЗАБЕРЕТ ЕЕ У МЕНЯ!              Он снова прижал ее тело к себе, обхватив его так крепко, что, казалось, кости трещат. Он начал раскачиваться вперед-назад на коленях, прижимая ее голову к своей груди.              — Ты же не уйдешь, да? — зашептал он ей в волосы, его голос стал тихим, срывающимся, почти детским. — Ты же не оставишь меня одного? Ты же обещала... ты всегда... ты всегда была права... Мы же еще не закончили наш спор... Ты должна сказать мне, что я был неправ... Ты должна...              Он бормотал эти бессвязные слова, вцепляясь в нее пальцами, словно боялся, что ее унесет ветром. Он говорил с ней, как будто она могла его услышать. Как будто она просто спала.              Рон, наконец, пошевелился. Он поднял голову и посмотрел на эту душераздирающую сцену: Драко, качающий на руках безжизненное тело их лучшей подруги, и шепчущий ей безумные слова утешения.              Гарри смотрел на это, и его собственное горе смешалось с леденящим душу пониманием. Это было не просто горе. Это было помешательство. Драко отказывался принять реальность. Он предпочел бы жить в кошмаре, где она просто спит, чем в мире, где ее не было.              Тео снова осторожно приблизился.              — Драко, — сказал он очень тихо, не протягивая рук. — Ей больно. Ей холодно здесь, на камнях. Дай нам отнести ее в место, где тепло. Пожалуйста.              Драко замер. Его раскачивание прекратилось. Он посмотрел на Гермиону в своих объятиях, на ее бледное лицо.              — Холодно... — повторил он чуть слышно. — Да... ей холодно.              Он снял свой разорванный плащ и начал с болезненной, почти нежной заботой укутывать ее, стараясь прикрыть каждую часть ее тела, как будто это могло ее согреть.              — Я согрею тебя, — шептал он, продолжая укутывать ее. — Я все исправлю. Все будет хорошо.              Но он по-прежнему не отпускал ее. Он просто сидел теперь с закутанным свертком на руках, продолжая тихо раскачиваться, уйдя в свой собственный мир, откуда не было возврата. Дверь в реальность для него захлопнулась. И ключ был в руках у мертвой женщины.