Мона Лиза

Тони был чёртовым произведением искусства. Этот факт Питер осознал в один из тех вечеров, когда после тяжёлого дня грохнулся на неширокий диван в мастерской, вытянул ноги и облегчённо выдохнул от приятного чувства расслабления в стопах, а Старк незаметно склонился над ним с кружкой крепкого кофе и парой долек горького шоколада. Он едва нашёл силы оторвать затылок от мягкой спинки, чтобы буквально сразу же зависнуть от такого близкого к нему красивого лица в нескольких сантиметрах. Под тусклым светом лампы в этой части помещения карие глаза в обрамлении пушистых ресниц казались более тёмными и загадочными, чем при естественном освещении. В них хотелось вглядываться до потери пульса, ими хотелось молча наслаждаться и рассматривать при любой удобной возможности, будто стоит только отвести взгляд, как они выдадут гораздо больше, чем хотят показать на самом деле. Тони пока не выглядел достаточно взрослым, что, разумеется, вполне естественно для его лет, однако с лица уже успела сойти детская мягкость, а заменили её только проявившаяся резковатость и притягивающая внимание лёгкая небритость. Питер не находил в такой момент слов, чтобы оправдать своё громко бьющееся сердце, и отчаянно пытался найти этому логичное объяснение. Тони же продолжал терпеливо ждать его реакции, насмешливо вскинув бровь, будто чувствовал, замечал и чего-то ждал. Поэтому припомнив, сколько ему недавно стукнуло лет, Питер натянуто улыбнулся, тихо поблагодарил и отпил горячий кофе. Он не любил крепкий, ему больше нравился с молоком или со сливками, однако даже такой заботы было вполне достаточно, чтобы суметь хоть на секундочку пробраться к его сердцу. А Тони даже не замечал, что пробирался сквозь грудную клетку и безалаберно занимал в ней всё более разрастающееся место. Рядом с ним Питер старался смотреть куда угодно, только не в заискивающие карие глаза, глядящие так нагловато и так уверенно, что иногда совершенно вылетало из головы, что это он взрослый, что это ему нужно так смотреть, а не девятнадцатилетнему парню, ещё не совсем смыслившему в этой жизни. Пожалуй, не игнорируй его ЭмДжей два месяца подряд, она бы точно сказала, что он как ребёнок в теле взрослого, вроде как опытный, самостоятельный и принципиальный, а вроде как и совсем неспособный разобраться в собственной голове. А Питер бы даже не отрицал, потому что она была бы на все сто процентов права. Разбираться в отчётах, планах и разработках было куда легче, чем в том, какие смыслы Тони вкладывал в некоторые фразы. Возможно, Питер не понимал молодёжь или разучился смыслить в дружбе, однако для его мозга существовал непонятный, тщательно завуалированный подтекст. Странный такой, искушающий, волнительный, до чёртиков пугающий. Он невольно передёргивался каждый раз, как задумывался об этом — Господи, совсем крыша поехала в тридцать с лишним лет? Волнение на грани ужаса прокрадывалось в самое сердце, сжимало орган до немого крика в горле и тут же разжимало, играясь, позволяя искать оправдания, отмахиваться, как от несусветной мелочи. После развода у всех мозги не на месте, говорил себе Питер из раза в раз, когда обнаруживал себя, подолгу разглядывающим Тони. Да. Дело именно в этом. Он потерял ориентир, половину целей на будущее, уверенность в завтрашнем дне и родного человека, который бы ждал его домой. Одиночество было штукой отвратной, пробирающей до костей, особенно там, где раньше всего было по-настоящему хорошо. Бороться с назойливыми мыслями было так же тяжело, как и со Зловещей шестёркой, вынесшей в своё время ему все мозги. Они наступали единым фронтом, вторгались в размеренную пустоту сознания перед сном и периодически напоминали о себе в личном кабинете, когда он собирался спокойно поработать в одиночестве. Словно в подтверждение этих мыслей Тони окончательно добивал его внезапными проявлениями несвойственных ему личностных черт. Их можно было бы отнести к подростковым попыткам добиться расположения, однако Питер знал — ему не нужно добиваться чьего-то внимания, потому что весь мир и так будет делать это лет эдак через десять, когда он станет совсем взрослым. В такие моменты мозг против воли начинал воображать картинки, где Тони в дорогом итальянском костюме и не менее дорогих туфлях красуется на обложке «Форбс» в качестве гендиректора «Старк Индастриз». Усмехаясь, Питер качал головой — будущее, которое не может сложиться никак иначе, чем так, выглядело таким далёким и недостижимым. Будущее, где они двое наверняка будут видеться максимум на серьёзных заданиях Мстителей, или, возможно, в кабинете переговоров двух компаний, где придётся забывать абсолютно обо всех дружеских отношениях, потому что дружба и бизнес глав ведущих компаний — вещи нереальные, в жизни так не бывает. Это только на словах все обещают быть честными, справедливыми и верными, а на деле получается иначе. Питер помнил, сталкивался и знал. Ему так не хотелось бы, чтобы однажды этот самый Тони Старк, сейчас перебирающий грудную пластину брони неподалёку, взял и безжалостно расторг все дипломатические отношения между их компаниями, напоследок усмехнувшись и, как и все, бросив саркастичное «что поделаешь, мистер Паркер, нас не устраивают ваши условия, а вы не идёте на компромисс». Это казалось издевательством на грани безумия — Тони постоянно находился рядом с ним. Не всегда физически, не всегда звонком или голосовым, чаще всего — сообщением, однако всё же был. Даже когда Мэй повторно положили в больницу, Питер не помнил практически большую часть тех суток, пребывая в полнейшей апатии и не запоминая абсолютно ничего из того, что говорили окружающие. Голова не впитывала информацию, мысли то и дело возвращались к больничной палате с ласково улыбнувшейся ему тётей, сказавшей напоследок, что не стоит так волноваться, она из всего выкарабкается, вот только немного подлечит барахлящие лёгкие. А Питер смотрел на неё, прозрачно улыбаясь в ответ, и едва не плакал прямо на месте, ведь отказавшие пятнадцать процентов лёгких были ни черта не обычным ОРЗ. В её-то возрасте, с её-то слабым иммунитетом всё могло закончиться примерно через неделю. Тони в те дни находился вместе с отцом в Лос-Анджелесе, там, куда ему не нужно было ни по каким обстоятельствам, чтобы иметь оправдание сорваться с места и улететь туда как минимум до следующих суток, однако сообщения от него помогли самую малость отпустить тяжёлый камень с сердца. Питер даже подумал, что зря себя накручивал, ведь врачи сами говорили, что при соблюдении постельного режима и некоторых предписаний она вновь сможет свободно дышать. Вот только через несколько дней он выронил букет цветов, тут же кинувшись помогать Мэй, когда впервые увидел, как она задыхается, едва сделав пару шагов в сторону. Он подхватил её раньше, чем ослабшие коленки коснулись холодного больничного пола, а сам попытался сдержать обжигающие роговицу слёзы и испуг, отчаянно вырывающийся из горла. Мэй задыхалась от одного только шага, сделанного куда-то дальше постели, так с какой совестью он оставит её и уедет по делам в компанию? А тётя более-менее привела тяжёлое сиплое дыхание в порядок, нежно обхватила ладошками его ладонь и улыбнулась так же мягко, как когда успокаивала и давала понять, что всегда будет с ним вне зависимости от происходящего. — Всё будет в порядке, милый, — на грани шёпота пообещала она, поглаживая большими пальцами тыльную сторону его ладони. — Лучше побеспокойся о работе. Говорят, у тебя планируется сделка с другой компанией? Питер смотрел в её широкие карие глаза, которые обычно светились за линзами очков для компьютера, и едва находил в себе желание послушаться. Компания может подождать, никто не сойдёт с ума без генерального директора, зато сойдёт он, если с Мэй что-то случится. Всё, ради чего было приложено столько усилий, потеряет свою значимость в один миг, если однажды Питер ответит на звонок с телефона тёти, вот только голос будет там не её, и скажет этот голос, что Мэй Паркер скончалась, не дождавшись его: единственного племянника, кем дорожила; единственного, ради кого гробила своё здоровье много лет подряд, работая в несколько смен; единственного, кого любила настолько, что только им и жила. — Да, завтра у нас переговоры с «Озкорп», — вздохнул Питер, перехватил ладонь Мэй и аккуратно сплёл с ней пальцы, словно она могла рассыпаться прямо на его глазах. — Но это не означает, что я брошу тебя ради этого. Ты намного важнее, Мэй, — Питер со всей серьёзностью посмотрел на тётю, чтобы невысказанное «ты — моя мать, ты — последнее, что у меня есть» передалось и ей. Мэй растянула губы в слабой улыбке, протянула руку и провела кончиками пальцев по его скуле, проследив за собственным действием. Питер на секунду прикрыл глаза, поддававшись нежному прикосновению тёплой ладони. Касания тёти совсем не изменились с его шестнадцати, они остались такими же родными, поддерживающими и ласковыми, вот только теперь в них читалась немая просьба, которая расцветает с годами у каждого родителя, отпускающего ребёнка в жестокий взрослый мир. Мэй всегда боролась за то, что всё может сделать сама, ведь она — «мировая тётя», коей сам Питер не раз её называл, после чего она гордо вскидывала подбородок и гладила по голове, наводя на ней полнейший беспорядок и без того непослушных волос. — Видел бы тебя сейчас Бен, — её голос звучал надтреснуто, словно она вот-вот заплачет, однако в глазах не было ни намёка на солёную влагу, в них читались только бесконечные пустота и тоска, что никуда не девалась с годами. — О, да, — Питер не сдержал смешка, такого же надтреснутого и идущего из глубин уродливого шрама поверх сердца. — Он бы наверняка опять сказал, что я точь-в-точь как отец. — И был бы прав, — на хриплую попытку Мэй рассмеяться все внутренности Питера разом скрутились в болезненный узел. — Ты очень похож на него, милый. Одно лицо! Разве что глаза… — Мамины, — закончил за неё он почти на выдохе, слушая это не в первый раз за всю свою жизнь и не переставая удивляться, почему ему не довелось хотя бы достаточно запомнить их. В голове остались только нечёткие образы мужчины с лёгкой сединой в волосах и с самыми обычными очками на носу. — Я знаю. Знаю… Мэй сильнее сжала его ладонь, насколько позволяла быстро иссякающая энергия в теле, и чуть склонила голову на бок с лёгким прищуром карих глаз. — Тебя всегда это расстраивало, верно? Питер невольно вздрогнул после её слов, что попали в цель и вместе с тем совершенно выбили из колеи. Не то чтобы это расстраивало, скорее он отказывался от мысли быть похожим на того, о ком совсем ничего не помнил. А ведь Питер бы столько всего у него сейчас спросил! Впрочем, к дяде Бену у него осталось столько же вопросов. Ведь как бывает в жизни — когда человек всегда рядом, то почему-то не возникает никаких ситуаций, в которых бы ты обязательно спросил у него что-то важное. Зато потом, когда этот человек погребён под слоями земли, уже не у кого узнать ответ, а вопросы можно задать только надгробному камню и пустоте, не имея ни малейшего понятия, слышит ли кто-то там, за гранью смерти, или это просто попытка успокоить самого себя. Питер столько всего бы хотел узнать, вглядываясь в голубые глаза дяди на их небольшой кухне в Куинсе, но и его много лет уже не было, и на этот вопрос теперь могла ответить одна лишь Мэй. Та, кого он ни капли не хотел волновать своими умозаключениями. — Сложно думать о схожести с родителем, когда тебя воспитал другой человек, — Питер опустил взгляд на их сцепленные руки. Глаза нарочно обильнее заслезились, посылая позывы в грудь и перехватывая дыхание. — Бен был прав. Многое понимается с годами. И сейчас я всё чаще понимаю, что ошибался, — осмелившись поднять голову и позволить тёте увидеть слёзы в уголках глаз, Питер спешно покачал головой, словно это могло всё объяснить. — Я всю жизнь говорил Бену, что рос без родителей, хотя это не так. Родители у меня всегда были, просто называл их не «мамой» и «папой». Вот только он не дожил до того времени, когда мог бы услышать это, — ком в горле передавил глотку, не позволяя глубоко вдохнуть и насильно протолкнуть необходимый кислород в лёгкие. — А я был слишком глуп, чтобы понять это раньше. — Я уверена, милый, Бен сам это знал, потому что очень любил тебя, — ласково шепнула Мэй, протянув ладонь дальше и огладив затылок Питера подушечками пальцев. — Как и я люблю. Он склонил голову и упёрся лбом ей в плечо, понимания, что никакое банальное «я тоже» не передаст всего того, что скопилось в нём с того самого момента, как родители оставили его на попечении дяди и тёти. Казалось, слов всех языков мира не хватит, чтобы выразить, насколько же Питер любил их. Они хотели для него только лучшего, того, чего, возможно, сами никогда не имели. Дядя Бен не понимал школьную программу после его перехода в шестой класс, а тётя Мэй едва отучилась на нескольких курсах и сразу пошла работать на двух разных должностях, ибо знала, что по-другому не получится. Они старались вкладывать в него всё, что могли отдать, в то время как он гнался за призрачным образом отца, подался в супергеройство и часто пропускал уроки, ведь ожидаемо не высыпался по ночам. И спустя столько лет, будучи директором огромной корпорации, разросшейся далеко за пределами океана, Питер всё так же облокачивался лбом о плечо тёти в немой просьбе на такую необходимую ласку, а она продолжала нежно поглаживать по затылку, тихо-тихо приговаривая успокоительные слова. Хотя это он должен успокаивать её в таком тяжёлом состоянии, и это ему следует окутывать Мэй бесконечной заботой, которую вполне в его силах ей дать. На следующий день поздним вечером Питер сидел в мастерской, бездумно перебирая некоторые детали одной из прошлых версий костюма, которые периодически использовал чисто из мысли окунуться в ностальгию по былым временам. Голова совершенно отказывалась думать о чём-либо серьёзном, так что попытку поработать над новым проектом он отбросил после первой же долгой потери связи с реальным миром. В мыслях была только Мэй, ругающаяся на него за беспечное отношение к собственному здоровью, и её бледная кожа, вполне красноречиво дающая понять, что она, очевидно, не в порядке. Когда на лестнице послышались шаги, Питер услышал их, однако отреагировал на чужое появление несколько заторможенно. Тони потребовалось поздороваться с ним и пройти как минимум пару метров от входа, чтобы он оторвал взгляд от костюма и перевёл его на вошедшего. Выдавив из себя некое подобие нормального приветствия, Питер попытался мысленно заставить себя хотя бы притвориться оптимистично настроенным взрослым человеком, умеющим управлять долбанными эмоциями, вот только у невероятно уставшего от всего организма сделать это отчего-то не получалось. Впрочем, Тони хватило странной интонации в его голосе и каких-то личных выводов на основе общей картины, чтобы проглотить вертящийся на языке назойливый вопрос и засунуть куда подальше глупые фразы из разряда «всё будет хорошо», «не переживайте, у всех бывают трудности» или, что ещё убийственнее, «всё пройдёт, просто подождите». — Как Лос-Анджелес? — постарался Питер не дать голосу упасть до депрессивных ноток, которые бы обязательно выдали, что внутренне ему было вообще не до всего мира разом взятого. — Слышал, твой отец наконец-то посвятил тебя в курс дел на ближайшее время. Тони внимательно слушал каждое слово, произнесённое им, даже не притрагиваясь ни к каким запчастям, а когда дослушал, то занялся тем, чем собирался, будто отвечать на это было для него на грани вежливости. — Лос-Анджелес такой же, как всегда, — произнёс он нейтральным тоном несколько мгновений спустя. — Да, посвящал, если это можно было так назвать. — Почему? Насколько я помню, вы планировали провести вместе выходные, — Питер чуть повернулся на стуле, скрестив руки на груди и вскинув бровь в очевидном вопросе. Он сам бы не сказал, что хотел вложить в этот жест — то, что не отдалялся от него из-за своих проблем, или то, что не хотел раскрывать свои настоящие причины интересоваться его жизнью? — Видимо, вы до сих пор кое-чего не понимаете, — несколько раздражённо заметил Тони, словно Питер был виноват во всех его грехах. — Ну, — он качнул головой и пожал плечами. — Так объясни, чтобы я всё понял. Язык людям для этого и дан, помнишь? — Когда мой отец говорит одно, он имеет в виду другое. В отношении меня постоянно, в отношении компании — в сорока процентах. Возьмите на заметку, если соберётесь когда-нибудь к нему лезть, — показушно громко отбросив деталь к краю стола, Тони не стал поворачиваться лицом, словно тоже зная, что важнее всего сейчас скрыть. Питер очень хотел надеяться, что это не злость. Он ведь тоже разозлился — тогда, много лет назад, — и в итоге на всю жизнь запомнил собственные руки, измазанные кровью того, кого искренне по-сыновьи любил. — Я не собираюсь лезть к твоему отцу, — Питер спокойно откатился на стуле от стола, однако не осмелился приближаться. Тони мог банально закрыться и уйти в себя, чтобы пережить обиду в одиночку, а таким образом он ему ни чем не сможет помочь. Остановившись перед столом, Питер опёрся о него бёдрами и сжал ладонями край выступающей столешницы. — Вы поругались? Если тебе захочется выговориться… — Все эти дни я провёл с его ассистентом, а с ним мы виделись два раза на борту самолёта. Этого достаточно для ругани? — резко повернув голову, Тони вперился взглядом прямо Питеру в глаза, однако в следующую секунду сразу отвернулся, как будто не был уверен в том, что его правильно поймут. Питер глубоко вздохнул, едва сдержавшись от того, чтобы покачать головой: всё-то в их отношениях было сложно, когда бы он ни спросил, и то ли это была типичная отцовско-сыновья проблема, то ли неумение родителя найти со взрослым ребёнком общий язык, тут уж ему не найти ответа, будучи свидетелем всего этого лишь со стороны. Однако с дядей Беном тоже случались минуты непонимания, хотя они проходили куда спокойнее и тише, чем у Тони с его отцом. Он смотрел на пока юношескую спину долгим пронизывающим взглядом, и что-то в нём истошно подталкивало вперёд, чтобы успокоить, обнять и поддержать. Жаль только, что оно, — чувство, — было вовсе не наставническим и не родительским. Особым. Просто — особым. Оно приятно обволакивало рёбра, вызывало теплоту в области живота, а периодами холодно обхватывало горло и ударяло мерзопакостной осознанностью в мозги. Питер никак не хотел обзывать его определённой эмоцией, никак не хотел уводить под стандартный эмоционально-чувственный штамп, а чувство словно специально разрасталось, особенно тогда, когда Тони был таким — подавленным, требующим внимания и самую чуточку отцовской теплоты, которую он не сможет ему дать. Потому что не годился в отцы, и в наставники, по всей видимости, тоже. Наставники не думают о подопечных… в таком ключе. Не хотят протянуть руку и ласково погладить по голове, чтобы передать весь солнечный свет, имеющийся в сердце, и точно не хотят подолгу разглядывать привлекающие внимание очертания. — Я понимаю тебя, — Питер шумно выдохнул, однако всё равно не дал себе сделать и шагу в сторону другого стола, чтобы дотронуться, даже если сердце по-ненормальному отчаянно этого хотело. — Со взрослыми всегда не просто, — усмехнувшись, он засунул руки в карманы брюк и повернул голову в сторону рамки с фотографией, где были изображены они с Беном и Мэй. — Иногда кажется, что они абсолютно нас не понимают, а по факту зачастую не понимаем именно мы. — Ну и кого вы сейчас оправдываете, мистер Паркер? — скептически вопросил Тони. — Моего отца или себя? Слова долетели сквозь пелену, добрались до болезненно бьющейся мысли в мозгу, что Мэй оказалась там только из-за него, ведь если бы не халатное отношение к её просьбам приехать в свободное время и не собственные принципы, находящие оправдания постоянным патрулям, она могла бы отделаться лёгким кашлем и лечиться дома, а не задыхаться на каждом шагу и едва доходить до раковины. — Твоё поведение, — нашёлся Питер с ответом, изо всех оставшихся сил проглотив неприятный ком в горле. — Это нормально, что ты злишься. Думаешь, я не злился на взрослых, когда их мнение отличалось от моего? Да даже сейчас, — кисло сморщившись, он с неохотой припомнил недавнее совещание. — По-твоему, мне нравится сидеть среди снобов в совете директоров и не иметь возможности проигнорировать их мнение, если оно сильно разнится с моим? Это ещё как бесит! — заметив несильный поворот головы в свою сторону, он счёл это за довольно неплохое разрешение продолжать. — Но в том и дело: чем старше человек, тем сложнее его переубедить. Твой отец взрослый человек с давно сложившейся моделью поведения. Ему кажется, что она самая верная с точки зрения прожитых лет, а тебе кажется наоборот в силу твоей юности. Ты можешь обижаться и злиться на него, но, — Питер невесело усмехнулся. — Но таким образом ты ничего не добьёшься, он не изменится. Поверь, я знаю, о чём говорю. — О, любимая фраза всех людей за тридцать! — резко развернувшись, тот отшвырнул в сторону отвёртку и уставился на Питера полным раздражения взглядом. — «Я лучше знаю, поэтому стой и молчи». Что, больше никакого аргумента не находится, чтобы оправдать свой эгоизм, да? — Эгоизм? — он едва не поперхнулся воздухом, обескураженно следя за сменой эмоций на молодом лице. — Я пытаюсь помочь тебе успокоиться, а ты называешь меня эгоистом? Очень по-взрослому, Тони. — А я разве просил вас мне помогать? — Тони с намёком вскинул бровь и скрестил руки на груди. — В этом всё дело, мистер Паркер. Вы оправдываете только себя, а меня всё равно выставляете бестолковым и виноватым. — Как у тебя получается выворачивать всё, что я говорю? — вздохнул Питер. Ему казалось, что этот этап их наставнически-подопечных отношений остался в прошлом, а оказалось, что он может вылезти в любой момент. — Никто не делает тебя виноватым. Я только прошу не срываться из-за отца, — Питер указал взглядом на логотип своей компании на доске, висящей возле дальнего стола. — Работа отнимает много времени, понимаешь? Даже если иногда нам хочется быть в другом месте, обстоятельства обязывают остаться там, где мы конкретно в этот момент должны быть. — Но вы же как-то распределяете время, — Тони громко хмыкнул и проследил за его взглядом. — На семью, на друзей, на Человека-паука, на меня. Почему для вас работа не оправдание? — не успел Питер открыть рта, чтобы что-то сказать, как он сам же ответил на свой вопрос. — Потому что вы так расставили приоритеты, — усмехнулся Тони, засунул руки в карманы джинсов и сжал челюсти, словно действительно сдерживая злость. — А я, кажется, в его приоритеты не вхожу. У Питера сердце сжалось от того, каким отчаяньем была пропитана эта фраза, однако не тем, которое «это больно, но я переживу», а таким, что «я всё ещё надеюсь, что когда-нибудь будет по-другому». Так он думал многие годы назад, когда засыпал с мыслью проснуться в мире, где ему по-прежнему шестнадцать, где дядя Бен жив и где человечеству не угрожают никакие странные злодеи из других вселенных. Вот только это были мечты прошлого Питера Паркера, оставшегося вне стен «Паркер Индастриз» в Мидтаунской школе науки и технологий. — Ты слишком хорошего обо мне мнения, — честно заявил Питер, ощущая мерзкое покалывание в груди. — Я ничего не успеваю, спокойно пожить пару дней — и то не могу. Даже с Мэй… — запнувшись, он нервно облизал пересохшие губы, неоднозначно повёл плечом и не захотел поднимать глаз на Тони. — Даже с Мэй целый день провести не получается, потому что постоянно занят. Хотя знаю, что это всё глупые отговорки, а она — единственное, что у меня есть, — медленно протянул Питер, на секунду выпав из реальности и вновь вернувшись к её палате. — Единственное и последнее. — Но вы заботитесь о ней, — уверенно возразил Тони с недоверчивым взглядом исподлобья. — Это не то же самое. — Нет, то же самое, — Питер качнул головой в знак отрицания. — Как думаешь, почему она сейчас в больнице? Почему у неё такое тяжёлое состояние? Потому что именно я вовремя не заметил маленькую проблему, — он свёл указательный и большой палец до того момента, пока между ними не осталось небольшое пространство. — Которая со временем стала большой. А знаешь, почему не заметил? Потому что постоянно оправдывался работой и деятельностью Человека-паука, если не успевал к ней, даже когда она очень просила прийти, — усмешка растянулась на губах против воли, а сердце надрывно завыло, шкрябая несуществующими конечностями грудную клетку. — Знаешь, мой дядя учил меня многим вещам, но одной из последних до его смерти было то, что важно сдерживать данные кому-то обещания. Это чистая философия. А я не просто их не сдерживаю, — ком в горле вместе с болезным «тук-тук» за рёбрами подлез к нёбу. — Я забываю о них. И самое страшное в этом, пожалуй, то… — Питер отвёл взгляд в сторону, пока слёзы болезненно обожгли глаза, норовя вот-вот опалить щёки. — Что очень боюсь услышать, что её больше нет. Я не готов приходить к двум могилам вместо одной. И это стало его личной исповедью человеку, которому, фактически, должно быть на него плевать, ведь в том и заключался смысл максимализма. Ему отчаянно хотелось вернуться домой, в смысле, домой-домой, в Куинс, опуститься на пол возле пока пустующей кровати Мэй, разложить перед собой старые фотографии и подолгу слушать на фоне записи на кассетах из далёкого детства. В их старой квартире всегда пахло уютом, чем-то родным и успокаивающим, а если не станет Мэй, тогда всё это сразу же испарится. На память останутся только воспоминания, частично отпечатавшиеся на снимках, заученный номер телефона и едва ощутимый запах её духов. А ещё пустота — слишком ненастоящая, давящая, убивающая в душе всё живое. Это было страшнее мыслей о проблемах из других миров, ведь каждый борется за то, что хочет защитить, и Питер не раз поднимался, думая о том, насколько сказалась на Мэй смерть Бена, его смерти она просто не переживёт. Так что теперь, когда взгляд постоянно опускался на веб-девайс, он безумно страшился остаться один на один со всем тем, из чего строился весь окружающий мир. Питер боялся однажды набирать заученный номер, слушать трель телефона в пустой квартире и заведомо знать, что трубку уже никто и никогда не возьмёт. — Так что не злись на отца. Уверен, он всё же когда-нибудь поймёт, что был не прав на твой счёт. На это нужно время, надеюсь, его у вас будет предостаточно, — отвернувшись от Тони, Питер постарался занять чем-нибудь руки, только бы не дать противной жидкости политься по щекам и показать слабую сторону, ту, где Питер Паркер и Человек-паук оба абсолютно бессильны, где они — живой организм, чьё сердце бьётся ровно до того момента, пока не остановится сердце другого, самого важного и ценного в его жизни. Когда сзади послышались негромкие шаги, от которых Питер не постеснялся бы отшатнуться, только бы не дать своему протеже лицезреть себя в расклеенном состоянии, как на плечо внезапно опустилась рука, замерев в нерешительности на некоторые доли секунды. Он сдержался, чтобы не вздрогнуть, и медленно перевёл взгляд с костюма Человека-паука на так близко находящегося к нему Тони. — У вас гипертрофированный синдром виноватого, вот что, — сказал он без насмешек или ехидства, обычно отчётливо прослеживающихся в тоне его голоса. Тони в отличии от Питера не пытался скрыть взгляд, наоборот пытаясь сказать глазами и жестом больше, чем говорил ртом. — Я считаю, вам не помешает отдых. В смысле, от этого, — он указал на разложенный костюм. — Геройство никуда не убежит, а ваша нервная система такими темпами вполне может скоро сдохнуть. Питер был бы рад беззаботно рассмеяться с такого прогноза насчёт будущего его нервных клеток, да только ком в горле по-прежнему не пропускал кислород в достаточных количествах, а общее напряжение в мышцах позволило выдавить из себя лишь слабую улыбку. И вот не позор ли? Хотел успокоить молодого парня, в итоге сам нарвался на выплеск глубоко скопившихся эмоций. — Давно ты переживаешь за мои нервы? — он удивился тихо, понимая, насколько глупо это могло прозвучать в сложившейся обстановке. — Вам просто не пойдёт седина, — фыркнул Тони, будто они говорили о несусветной чуши из разряда погоды или пробок в час пик по городу. — Ничего, седину всегда можно закрасить, — слабо возразил Питер, совсем не понимая, зачем они продолжают этот странный разговор. — А не проще ли её не допускать? — Тони выразительно вскинул бровь, а потом на пару мгновений отвёл взгляд в сторону и прослушал что-то в ухе. Со своим слухом Питер легко мог бы разобрать, что же именно, однако отчего-то не стал вслушиваться. — Вы пиццу с ананасами любите? — Пиццу? — Ну да, — он легко усмехнулся и пожал плечами. — Круглую штучку такую. Итальянцы придумали. Так что? Питер давно перестал удивляться тому, как быстро и незаметно Тони умудрялся взаимодействовать со своим искусственным интеллектом. Просто кивнув, он понадеялся, что они больше не вернутся к этому разговору, однако рука с его плеча никуда не делась, словно прожигая через одежду и насквозь добираясь до голой кожи. — Я знаю, о чём вы думаете, — выдал Тони внезапно серьёзно перед тем, как потянуться к оставленному на столе веб-девайсу от «Паркер Индастриз» и передать тот ему в руки. — Когда мою мать положили в больницу пару лет назад, мне тоже было не по себе, хотя врачи давали хорошие прогнозы. Поэтому не жрите себя, мистер Паркер, — вновь столкнувшись с ним взглядом, Питер понял, что почти пошёл ко дну в омуте не по годам проницательных карих глаз. — Ей не станет лучше от того, что вы занимаетесь самобичеванием. Так что, — подытожив, Тони наконец убрал ладонь с его плеча и указал в сторону выхода из мастерской. — Через пятнадцать минут привезут пиццу и суши, а мы пойдём в ваш-конференц зал. Сами говорили, что там хороший проектор. — Ещё никто не использовал это место как кинотеатр, — Питер зацепил веб-девайс на запястье и с лёгкой усмешкой склонил голову набок. — Не стыдно командовать взрослым дядей, мистер Старк? — Стыдно не уметь отдыхать, мистер Паркер, — бросил Тони с насмешкой перед тем, как подхватить кое-что со стола и направиться к выходу из мастерской. — К тому же, вы здесь главный. Уверен, вы бы никуда не шли, если бы не хотели. А Питер смотрел ему в след и малость ошарашенно думал, что, кажется, этот мальчишка не просто изучил его поведение. Тони знал его как облупленного. Хорошо то было или плохо — он не имел никакого представления, однако всё-таки отключил голографические экраны и пошёл на поводу у Старка. Ведь что ему ещё оставалось? С ЭмДжей они придерживались нейтралитета, Неду хватало семейных проблем, куда уж выслушивать его, а Гарри был где-то в Европе по делам "Озкорпа". О тёте Мэй и речи не шло. Поэтому Питер не испытывал угрызения совести, когда развалился на своём месте в конференц-зале неподалёку от Тони. Разве что чуть-чуть. Потому что очень хотел вспомнить, каково это — когда достаточно отвлечься, чтобы ни о чём не переживать. В следующие дни ситуация немного улучшилась, из-за чего Питер наконец смог спокойно вздохнуть. Мэй шла на поправку, пускай не по щелчку пальцев и не благодаря какой-то волшебной таблетке, но боролась с болезнью сама. Тогда наступил более-менее светлый период, за который Человек-паук снова свободно летал по городу в два ночи, вытаскивал жителей из разных передряг и не оставался в стороне при виде преступников, тайком пробирающихся в закрытый ювелирный магазин. Иногда они сталкивались с Тони в районе Манхэттена, и он не упускал возможности наигранно пожурить его за то, что вместо сна тот занимается ночной деятельностью и способствует процветающим синякам под глазами. Тони же не оставлял попытки поддеть его в ответ, мол: «Учусь у лучших, мистер Паркер». Питер делал вид, будто не понимал, о чём он, а сам вспоминал себя в девятнадцать. Вроде бы такой недалёкий период, всего четырнадцать лет назад, зато сколько всего успело стать другим, переведя те проблемы на иной уровень. Тони влезал ему под корку своими словами, жестами и иногда странноватыми поступками. Питер старался держать себя в узде, не реагировать, искать в этом иной подтекст, который бы означал совсем другие вещи, но не всегда получалось находить. Это казалось грехом поверх всех имеющихся недостатков, самым отчаянным и необходимым из всех, что у него имелись за спиной. Думать о Тони за гранью подопечного было неправильно, пугающе и убийственно. Боже, ему всего девятнадцать, какая в эти годы серьёзная любовь? С такой-то внешностью и отношением к серьёзным вещам вокруг него просто обязаны были крутиться самые лучшие молодые девушки и парни одного возраста, Тони не нуждался в мужике за тридцать со штампом развода в паспорте, горой психологических проблем и полнейшим забиванием на весь мир, если что-то кажется более важным. А ему самому нужен был кто-то взрослый, спокойный, умеющий правильно распределять ответственность, знающий, чего хочет от жизни, и с которым ощущалась бы уверенность в своём «завтра». Какие с подростком спокойствие и уверенность? Разве что в том, какие проблемы возникнут из воздуха, если о чём-то подобном прознает его отец. Питер уверенно убеждал себя в том, что это пройдёт — может, не сейчас, а чуть позже, но обязательно пройдёт. Влюблённости ведь штуки непостоянные, быстро испаряются из головы, стоит только переключиться на что-то другое. Это было вполне нормально — искать отдушину в ком-то рядом находящемся, когда после развода окончательно разочаровываешься в собственных принципах, которые тщательно выстраивал годами. Питер до последнего отрицал, боролся и не верил, что глупое влечение может оказаться чем-то серьёзным. Узнай Нед, обязательно бы поржал на весь этаж, как так у него получилось положить глаз на того, кому даже не стукнул двадцать один год. Питер бы пожал плечами, потому что сам не знал точного ответа. Как? Наверное, потому что Тони постоянно оказывался неподалёку в те моменты, когда ему было особенно важно не оставаться наедине с самим собой. И, возможно, именно поэтому Питер не ощущал никакого разочарования, когда однажды Ник Фьюри вытащил его прямо из сердца Лос-Анджелеса, чтобы отчитать как мальчишку в штабе Щ.И.Т.А за недальновидность в отношении вечно сующегося не в своё дело Тони. Он просто вздыхал, слушая всё это рядом с Кэпом и Наташей, которые не совались в разговор чисто из общих соображений, и не понимал, зачем ради этого было так грозно вызывать его с другой части страны. — Надеюсь, ты хоть понимаешь, что это серьёзно? — обратился Ник к Питеру, кажется, заметив, что он отчасти даже не смотрит на него. — И что ты должен будешь с ним поговорить? — Конечно, я с ним серьёзно поговорю, не переживайте, — клишированно согласился Питер, желая только добраться до постели, упасть и не встать до следующего дня. — Хотя не совсем понимаю, за что тут ругать. На секунду ему показалось, что Фьюри бросит в него чем-нибудь острым. К счастью, этого не произошло, иначе с каким бы лицом он бы забирал Мэй домой следующим утром. Она бы точно сама добралась до Фьюри и сделала бы что-нибудь такое же в ответ. — Как наставник, ты закрываешь глаза на неподчинение приказам? — риторически спрашивает Ник, не дожидаясь определённого ответа. — Ты ответственен за него, Паркер, так будь добр — научи не игнорировать Мстителей и Щ.И.Т, если собирается и дальше участвовать в совместных миссиях, иначе мне придётся отстранить Железного человека от всех дел. — Мистер Фьюри, позвольте вам напомнить… — начал было Питер, однако тот не дал ему договорить. — И более того, Паркер, — чуть громче заговорил Ник, — если я не увижу результатов, мне придётся подумать о том, чтобы отдать его на перевоспитание кому-нибудь другому из состава Мстителей. Питер с секунду молча смотрел на него исподлобья, искренне думая, что ослышался. — При всём моём уважении, на каком таком основании? — На основании того, что ты не справляешься с возложенными на тебя обязанностями. Если у тебя не хватает терпения, мог бы так и сказать. Услышав рядом с собой тяжкий вздох Наташи, которая посмотрела на него взглядом просто-согласись-поверь-так-будет-лучше, Питер потёр лицо и постарался как можно спокойнее сказать то, что думает по этому поводу. — Мистер Фьюри, роль наставника заключается в том, чтобы в нужный момент подсобить и чему-то научить, а не преследовать на каждом шагу, — заявил он тоном, обычно предназначенным подчинённым. — Он взрослый парень, ему не нужна няня. Поверьте мне, ни одному молодому супергерою, коим и я тоже был, если вы помните, не хочется подчиняться взрослым дядям в серьёзных костюмах и соглашаться со всем, что они говорят. — Именно поэтому я назначил тебя его наставником, — Фьюри многозначительно указал на Питера, а затем завёл руки за спину и вскинул подбородок. — Ты знаешь, как работать с молодым поколением, потому что сам недавно был подростком. — Недавно? — вклинилась Наташа, выразительно вскинувшая бровь. — Двенадцать лет назад! — Именно поэтому его никто не сможет заставить делать что-то, что для него будет неправильно, — возразил Питер, подпирая щёку рукой. — Вам ли не знать? Я очень уважал вас, но если считал нужным, то всё равно поступал по-своему. В этом и суть супергеройства. Делать не то, как было бы нужно, а то, как правильно. — Сэр, — уверенно начал Стив, встретившись с Питером поддерживающим взглядом, после чего они едва заметно кивнули друг другу. — Тони спас нескольких человек от завала. Его действительно стоит учить следованию плану и уважению к старшим, однако конкретно в данной ситуации игнорирование приказа сработало в лучшую сторону. Мы бы не успели попасть туда раньше него. Питер многозначительно указал на Стива, смотря прямо на Фьюри. — Сэр, позвольте согласиться с Кэпом, — Питер устало вздохнул, надеясь скорее закончить эти переговоры. — Если бы возникла схожая ситуация, я бы поступил точно так же. В общем-то, вы сами помните меня в девятнадцать. Поэтому не думаю, что за спасение чужих жизней следует наказывать, — Питер указал взглядом на дверь. — Поговорить — может быть, да. Но не более того. Думаю, он поступил правильно, и в каком-то смысле я очень горжусь им, — приподняв уголки губ, Питер вспомнил всех злодеев, с которыми имел дело в первые пару лет геройств. — Мы, взрослые, часто считаем, что всё знаем и понимаем, вот только забываем, что это не так. Вспомните случай со Стервятником. Я говорил вам, что он опасен, но вы не послушали меня. И чем в итоге закончился паром? Здесь такая же ситуация. Да, он не следовал инструкции, однако спас застрявших людей. Что вам важнее: инструкции или живые люди? Фьюри ничего на это не ответил, а Стив с Наташей выразительно посмотрели на него с затаённым в них безмолвным «отлично держишься». Когда Питеру наконец удалось выйти в коридор, он зевнул, засунул руки в карманы брюк и неспешно направился к выходу, чтобы благополучно отоспаться и забыть обо всём произошедшем за день в долгом здоровом сне. Этой ночью ему действительно удалось выспаться, так что субботнее утро началось для него воистину замечательно. Он нормально позавтракал под включенные новости, забрал тётю Мэй с больницы, полностью провёл с ней два выходных, а в понедельник уже вернулся на работу с зарядом неизвестно откуда взявшейся энергии. В мастерской было по-прежнему спокойно вечером понедельника, когда Питер чуть ли не с радостным ором на всё пространство закончил работу над МК-5. Её ещё стоило хорошенько проверить, протестировать как минимум восемьдесят процентов имеющихся функций, а также отправиться в ней на патруль. Однако чужие шаги, приближающиеся к лестнице, ведущей в мастерскую, Питер услышал заранее и тут же отложил планы на костюм до лучшего часа. Поднявшись с места, он принялся потирать плечи, и со стоном немного оттянул кожу на затёкшей от долгого сидения шее. Разминать спину не стал, однако в голову пролезла неприятная мысль, что даже Человек-паук когда-нибудь будет жаловаться на подводящие мышцы. — Значит, гордитесь? Питер на пару мгновений завис, не поняв, во-первых, откуда Тони об этом узнал, во-вторых, малость растерявшись, почему разговор начался именно с этого. Медленно повернувшись к лестнице, где на последней ступеньке остановился тот, кто иногда действительно почти доводил его до седины, он засунул руки в карманы брюк, чуть сощурился и поинтересовался: — Ты что, оставил подслушивающее устройство? Хотя нет, не отвечай, не хочу знать, — качнув головой, Питер даже не знал, расстроило его это или нет. — Напомни в следующий раз проверить помещение перед тем, как начать разговор с Фьюри. — Всё равно не найдёте, — отмахнулся Тони с лёгкой руки, будто от банальной глупости. — Так что? И посмотрел с таким многозначительным намёком, что, будь Питер помладше, обязательно бы проглотил язык и как-нибудь по-быстрому перескочил на другую тему. Что он мог на это сказать? Что готов вставить ему пипюлей по первое число за самовольность, сразу же после того, как уймёт чувство гордости в груди? Это точно его подопечный. Делающий так, как кажется правильным, засовывающий мнение особо «знающих» куда подальше, если оно идёт вразрез своим принципам. Хотя Фьюри обязательно когда-нибудь припомнит этот день, и сделает это далеко не в позитивном смысле. — Ты спас жизни тем людям, — Питер просто пожал плечами. — Это достойно похвалы. Тони наконец сошёл с лестницы и медленным уверенным шагом направился прямо к нему, не разрывая установленного зрительного контакта. — И вы гордитесь? — он продолжил наседать на своё, вскидывая бровь и растягивая губы в знакомой усмешке, против которой Питер не имел никакого аргумента. — Может быть, — Питер неоднозначно улыбнулся, думая, что говорить такое вслух было рановато. — Чуть-чуть. — Неа, вы не так сказали, — Тони приблизился настолько, что остался на расстоянии одного шага. Если бы вытянул руку, то сразу бы дотронулся до него. Отразив его позу, Тони уверенно вскинул подбородок. — Вы сказали «очень горжусь». Питер удержался от закатывания глаз. Ну, а что, сам обучил молодого протеже добиваться правды, теперь пожинал плоды своих трудов. Хотя, многое Тони прекрасно умел и до него. — Насколько мне не изменяет память, я сказал «в каком-то смысле», — Питер многозначительно хмыкнул. — И, на будущее, мог бы просто спросить, а не играть в шпионы, знаешь ли. Моё мнение от этого не изменится. — Мнение нет, а формулировка — да. Мне вы так не скажете, — Тони оголил ряд идеальных белых зубов в знак крайней степени удовлетворения от развернувшегося диалога, ставящего Питера в тупик. — Тогда что бы вы сказали, не знай я о вашем разговоре? — Ты хотел сказать, о нагло подслушанном разговоре, вообще не предназначенном для твоих ушей? — поправил Питер со всем присущим ему скепсисом. — Суть дела не меняет, мистер Паркер, — покачал головой Тони, давая понять, что такой ответ не прокатит, и он всё равно добьётся своего. — Или вам нечего сказать? Не то чтобы Питер не мог проигнорировать нахальство в карих глазах, но это было против всех правил. — Скажу это один раз, — картинно вздохнул он, словно делал огромное одолжение. — Ты молодец. Не все решаются нарушить приказ, даже если на то есть веская причина. Ты поступил правильно, Тони, — уголки его губ против воли поползли наверх в мягкой улыбке. — И я горжусь тобой. Но в следующий раз так не делай, если не хочешь, чтобы в качестве наказания я ограничил тебе доступ к моей программе. — Да там не сложно взломать, — брякнул Тони быстрее, чем Питер подавился воздухом от такой наглости. — А можно мне кое-что сделать? — Что? — громко фыркнул Питер, глядя на него не совсем довольным взглядом. — Переписать мои протоколы под свой ИскИн? Довести меня до ручки? — Гораздо интереснее, мистер Паркер, — довольно протянул Тони, делая к нему широкий шаг. Питер успел только моргнуть, когда этот мальчишка оказался в его личном пространстве и совершенно наглым образом обхватил руками за талию, а голову уместил на плече. Мозгу потребовались секунды три, чтобы проанализировать происходящее. Сердце застучало как бешеное, и Питер бы никогда себе не простил, если бы Тони как-то прокомментировал это. В нос тут же ударил его запах, приятно щекочущий ноздри, а чувствительный слух распознал гул такого же громко бьющегося сердца. «Что же ты делаешь, Тони?» — спросил бы Питер, вернись к нему способность членораздельно говорить на пару мгновений раньше. Не успел он даже банально вытащить руки из карманов, чтобы несмело дотронуться до спины Тони в ответ, как тот резко отпрянул и покрутив что-то в ладони практически перед его носом. — Это не обнимашки, я отвёртку брал, — и только после этих слов Питер понял, что это правда отвёртка. Тони сделал вид, что ничего не произошло, хотя глаза весь вечер выдавали его по всем стандартам подобных историй. А Питеру не осталось ничего, кроме как согласиться с этим и признать, что если спасение утопающего — дело рук самого утопающего, то, в некотором роде, он сам себя в этот момент потопил. Без надежд и сразу ко дну.