Крыло сойки

«Помнишь мой смех? Ха-ха! Ты любил его, может, не так сильно, как меня самого, но любил. Слышал издалека и приходил. Ха-ха!» Яркие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь густо усыпанные листьями ветви деревьев, беспощадно бьют в глаза. Я иду по довольно старой тропинке вглубь леса, по-моему, там должен быть дом. Слишком много зеленого вокруг. Листва, кусты и трава, усыпанная редкими дикими цветами, – ни в вазах соседки по квартире, ни на ее клумбах возле подъезда я таких не видел. «Понимаешь ли меня? А ту весну, тот лес с полянами и букетами цветов, понимаешь? Помнишь ли?» Выстрел. Где-то недалеко, слева, если не ошибаюсь. Копошение в кустах, замираю и прислушиваюсь. Шаги. Все ближе и ближе. Может, спрятаться за деревом? А это поможет? «Понимаешь ли меня? Тот дом в самой середине леса. К нему вели все лесные дороги, как вены к сердцу, а из нее выходила сама жизнь. Помнишь старого отца и молодого сына, чей был тот дом? Помнишь песни, глупые рассказы и звонкий смех? Помнишь? Этот смех был моим» Из-за веток показывается нога, а сразу за ней ружье, правда, на метр выше. Какой-то парень лет двадцати девяти, вероятно. Черные волосы до плеч, – видел ли я раньше у кого-нибудь их такой длины? – яркие зеленые глаза, – не такие противные на вид, как вся эта зелень вокруг, – серая охотничья куртка поверх белой блузы, высокие сапоги и ухмылка на лице. «А ту тропинку, где впервые встретились, помнишь? Помнишь, как вытаращил на меня глаза, а я разразился смехом, слышным, наверное, на весь лес? Ха-ха!» – Кажется, я не видел тебя здесь раньше? – спрашивает незнакомец, пытаясь придать своему лицу серьезный вид и не засмеяться опять, потому что мое лицо, кажется, было до жути смешным. – Ах, да, – говорю, опомнившись и снимая шляпу, – только вчера приехал. Живу пока в старом доме на краю леса. Доктор сказал, что прогулки будут полезными. Парень с ружьем оглядывает меня еще раз, все так же ухмыляясь, и кивает самому себе. — Что ж, желаю, чтобы прогнившие доски на потолке не свалились на тебя, пока будешь спать, – задорно восклицает он и подходит ко мне, протягивая руку, а второй вскидывая ружье за плечо, – Джерард Уэй, будем знакомы! – Фрэнк Айеро, очень приятно, – я пожимаю его руку, надеясь, что он не какой-то маньяк, живущий в лесу, и что он не застрелит меня из своего ружья прямо сейчас. «Я знаю, что ты помнишь меня, и понимаешь. Невозможно, чтоб забыл. Ведь все дивные птицы и цветы, что росли в том лесу, вечерние сверчки и яркие звезды на темном небе помогли мне впечатать мой облик в твою память. Навечно. Понимаешь?» Мы идем заросшей тропинкой куда-то вглубь леса. Джерард сказал, что обязан пригласить меня на чай, «отметить», как сказал он, знакомство. Солнце пробивается сквозь густые заросли из листьев, но большая часть дороги все равно остается в тени. Деревья склонились над ней аркой, будто закрывая от внешнего мира. Где-то неподалеку поют птицы и стучит дятел. Я замечаю бабочку, пролетающую мимо меня и пытаюсь поймать ее, но попытки остаются неудачными. Мой новый друг смотрит на меня боковым зрением и иногда тихо хихикает, прикрывая ладонью лицо, но потом останавливается на секунду и – вах! – бабочка у него в руках. Он аккуратно передает ее мне в ладони, чтобы я мог разглядеть причудливые узоры на крыльях, а потом отпускаю. Улетая, она делает несколько кругов вокруг моей головы, а Джерард говорит, что я теперь лесная фея. По пути, не спеша шагая за Уэем, я узнаю, что его отец лесник, а сам парень лишь недавно окончил академию искусств где-то в городе, но решил вернуться домой после смерти бабушки, матери своей он не знал. Джерард умел охотиться и довольно хорошо стрелял из ружья, собирал коллекции бабочек и мог испечь неплохой ягодный пирог – «Говорю тебе, ты просто обязан его попробовать, или я тебя не выпущу из дома и буду держать за столом, пока не скажешь насколько он великолепен» – так что я все-таки согласился его попробовать, на всякий случай. «Наши тайные встречи и прогулки по полянам помнишь? А мою коллекцию прекрасных бабочек? Еленой я назвал лучшую, самую красивую из всех, помнишь? Ты сказал, что это замечательное имя и ей подходит» Травяной чай – это неудивительно, учитывая где мы находимся, но так как я не пил его со времен, когда был маленьким и гостевал у бабушки в деревне, это кажется странным. Джерард сам, как бабушка. И пироги испечет, и на картах гадать умеет и одевается так, подобающе для бабушки – слишком большая для него блуза, вязаный кардиган, куча ожерельев. Образ дополняют его незаменимые зеленые в немного светлее этого цвета желтую полоску. Кроме меня самого и убийцы птиц в кардигане с нами в комнате находится его отец, мужчина явно старше пятидесяти лет, с добрым лицом и забавными шутками. Он работает лесником, как я понял, и весь этот лес, можно сказать, принадлежит ему. Где-то в мастерской копошится помощник отца Джерарда, какой-то паренек, совсем юнец, лет двадцати двух от роду, Генрих. Он вежливо отказался от предложенного кусочка пирога и смущенно скрылся за дверьми, с того момента прошло несколько часов и он больше не показывался. «Помнишь мои сказки, которые тебе так нравились. Ты, словно ребенок, засыпал на моих коленях, пока я рассказывал о том, как на других планетах вместо людей живут цветы, как красавицы русалки своими песнями заманивают своим пением глупых юношей к себе в озеро, где те безвозвратно пропадают, помнишь? Был ли я для тебя той русалкой? Потому что, если бы у тебя был длинный рыбий хвост, я бы слушал твои песни ночи напролет, и утопился бы в том озере, если б ты пожелал, понимаешь?» Джерард был безумно интересным собеседником, – еще одна черта «его внутренней бабушки». Он рассказывал всем известные сказки так, что в конце можно было пустить слезу или разразиться невероятным хохотом. Он придумывал свои сказки, чудные, какие вы никогда и нигде больше не услышали бы. Он был словно не от мира сего. Пока все здешние девушки и парни собирались на улицах и распевали песни, выстукивая каблуками туфель ритм, он подпевал неизвестным мелодиям с пластинок, – у них с отцом был проигрыватель, один, скорее всего, на всю округу, – и танцевал вальс с лишь ему видимыми призраками. «Помнишь, как я учил тебя танцевать? Сколько усилий и истоптанных пальцев ног мне это стоило! Но результат стоил того, ведь так? Потом нам и музыка стала ненужной, чтобы чувствовать, понимаешь?» Если верить отцу Джерарда, сейчас уже почти полночь. Мы с моим другом-бабушкой, который вызвался меня проводить, чтобы я «не попался в страшные лапищи чудищ, обитающих здесь вночи». Он насвистывает какую-то мелодию и щелкает пальцами, качая головой в такт и кривляясь. Я удивляюсь тому, как легко ему удается быть таким рядом с едва знакомым человеком, а потом сам захожусь в смехе, когда Джерард пытается перепеть какую-то оперную певицу и распугивает птиц, мирно спящих на ветвях деревьев, и сам начинаю подпевать и подыгрывать ему. «Ты говорил, я красиво пою, что мне стоит выступать в театрах. Я ответил, что ты поешь не хуже, чудесно даже, а мне не нужен театр и не нужны зрители, лучше птиц» До моего дома, уставшие, мы доходим в тишине, прощаемся. Джерард машет рукой и улыбается, последний раз оборачиваясь у поворота тропинки. Я стою на пороге еще несколько минут и смотрю в темноту. Понимаешь?