Все будут рады, когда я уйду

Он никогда не видел ее прежде так близко. Его Величество Топсед Седьмой смотрел на Башню смерти, что уходила ввысь, теряясь вершиной среди облаков. В Королевстве не было ни одного сооружения даже близко подобного ей. Если бы король был приучен задумываться хоть о чём-то, мог бы поразмышлять об этом раньше. Его замок, замок Абажа, дома знати, казались величественными сооружениями на фоне бараков, где ютился простой люд, но рядом с башней они были не более чем простой башмак лесоруба рядом с длинным, выше колена, охотничьим сапогом Нушрока. Из лучшей оленьей кожи, со шнуровкой по всей голени. Топсед чуть помотал головой, прогоняя воспоминание, где и при каких условиях он хорошо рассмотрел и запомнил эту деталь туалета первого министра. Каждую дырочку для шнурка, каждый стежок на коже… *** — Довольны ли вы танцами, моя леди? — спросил Нушрок, когда они оказались уже не в бальном зале, посреди танцующих пар, а совершенно одни, в маленькой комнате с каменными стенами и горящими канделябрами на них. Король, который не падал в своих кружевных юбках только благодаря постоянной поддержке первого министра, только и смог, что кивнуть. Всё это казалось сном. И его переодевание в женский наряд, и эти танцы. Весь этот бал-маскарад. Король никогда прежде не танцевал, хотя его пытались учить этому. Ноги болели от непривычной нагрузки, голова немного кружилась, но в общем и целом это был лучший день в однообразной жизни его величества. — Довольны ли вы угощением? — продолжал тем временем Нушрок, одновременно развязывая довольно тугую шнуровку корсета. Король снова кивнул, хотя не съел ни единого пирожного, не выпил ни глотка своей любимой газировки, что в изобилии плескалась в высоких графинах на столах вдоль стен и манила его на протяжении всего бала. Но поддержка Нушрока манила сильнее. Топсед просто не мог позволить себе отпустить партнёра по танцам. Отчасти из опасений упасть, а отчасти из совсем других опасений. — Вот так, вам должно стать легче, — Нушрок не только развязал королю корсет, несколькими быстрыми и ловкими движениями он практически вытряхнул короля и из платья, и из десятка нижних юбок, оставив его в одной только нательной рубашке и панталонах. Ворох из кружев, дорогой ткани и лент отправился на пол, куда-то к изножью кровати. Сам он избавился от камзола, расстегнул и закатал рукава белоснежной рубашки и распустил шнуровку на сапогах, впрочем, не сняв их, полубоком сидя на кровати, лицом к лицу с королём. Положив одну руку на его. — Глотните, — около лица Топседа возник полный бокал восхитительно пахнущей вишнёвой газировки. Тот не отследил откуда министр его выудил. — Тут на тумбочке целый графин, — объяснил министр, — хватит утолить жажду. Пил король медленно, хотя газировка достаточно выдохлась, чтобы и приятно покалывать пузырьками, и не доставлять дискомфорта при этом. Осушив первый бокал, он получил второй. Третьего не допил и половины, и за него это сделал Нушрок. — Пирожное желаете? — голос министра был спокоен, как и всегда, но… но непривычно мягок. Таким король не слышал его никогда. Видимо, это всё ещё игра. Как король всё ещё играет роль, и его называют «леди», так и Нушрок изображает вежливого кавалера. Зачем, почему? Это не те вещи, которые было присуще обдумывать королю. Да и вообще обдумывать что либо. И всё же… ситуация была непривычной, непонятной, и от того пугающей. Топсед не знал, что делать, как отвечать, и что последует далее. Хотя… Он осмотрел окружающий антураж. Почти всё пространство небольшой комнатки занимала постель. И на этой самой постели сидели они вдвоём с Нушроком. Полуодетые. Точнее, это Нушрок был полуодетый, а король, скорее, полуголый. Король вспомнил все рассказы о подобных ситуациях, всех девушек, что присылали к нему в спальню. И понял. Подумал и осознал, что сейчас должно произойти то самое, что от него хотели тогда, и чего он до жути боялся, не понимал, не принимал, и не хотел. И сейчас ему не сбежать. Во-первых потому, что ноги устали, болят и не держат. Во-вторых, он элементарно не сможет, вздумай Нушрок удержать его силой. В третьих, он не помнит в какой стороне дверь и как её открыть — тут все стены выглядят одинаково. В-четвёртых, он в замке Абажа, и как добраться к себе? Где искать свой экипаж, кучера, хоть кого-нибудь… Топсед посмотрел на министра. Похоже, тот бы настроен продолжить игру и довести её до финальной стадии. — Я… — король чуть икнул, выпуская из желудка газы от выпитого, и прикрыл рот. — Я… не знаю… что положено делать, мой… лорд, — он не знал, как сейчас положено обращаться к Нушроку. — И мне страшно… — тихо признался король. — Страшно? — рука министра, как всегда заключённая в чёрную перчатку, скользнула под подол белой кружевной рубашки и нащупала у короля… вот то самое, что нужно было нащупать. Осторожно обхватила тремя пальцами самый кончик и чуть погладила круговыми движениями. — Первый раз всегда страшно, моя леди, но я позабочусь о вас, обещаю. Ощущение от этого касания, что как стрела пронзило живот короля куда-то вглубь, было тем, что он никогда не испытывал прежде. Это одновременно было похоже на боль, щекотку и что-то совершенно невероятное. Король хотел испытать это снова. И испытал, стоило Нушроку повторить движение. А потом он убрал руку, и король едва не захныкал. Но убрал её министр только затем, чтобы медленно, плавно, и просто невероятно сексуально, стянуть сначала одну перчатку, подёргав её за пальцы, а затем другую. Его глаза и так всегда похожие на огоньки за потемневшим стеклом фонаря и вовсе превратились во что-то необыкновенно пылающее. *** Башня. Он помнил её всегда, сколько и себя. Возвышаясь на горизонте, она была видна из каждого уголка Королевства, напоминая нерадивым слугам, что каждый из них может закончить свои дни в куче стекла, что никто не убирал у её подножия. Но кто построил, или вернее, создал её? Кто наделил её этой магией? Этим волшебством? Ведь ничего другого волшебного на его землях нет. Нушрока бы спросить. Он наверняка знает. Он всё на свете знает. А что не знает — может выяснить. Но король никогда ничем не интересовался, кроме насущных вопросов, вроде, что сегодня на обед и когда пора идти спать, взбили ли уже перинку. Топсед не верил себе, но он дошёл до неё. Не раз и не десять падая, наверняка даже теряя сознание и долго валяясь в забытьи. Не исключено, что и часть пути он проделал исключительно на силе воли, которой у себя и не подозревал, когда сознание уже гасло и не контролировало тело, потому что половину пути он просто не помнил. Да и то, что помнил, особого внимания не заслуживало. Пустая пыльная дорога, такое жаркое солнце и так хочется пить. Король не был уверен, что сегодня тот же день, когда он расстался с Гурдом. Да и даже, что та же неделя. Несколько раз он попадал под дождь и мог пить дождевую воду, сначала собирая её в ладони, а уже потом из лужиц на твердокаменной земле, и это король-то! Вспомнил прежние обеды, хрустальные кубки и кувшины, полные самых разных напитков, какие только можно пожелать. Но сейчас ничего не было лучше этой воды, что совершенно бесплатно лилась с небес. Еды никакой не было. Несколько раз король встречал людей, группы крестьян, что рыскали по этим местам, и пытался просить у них, но те только обшаривали его карманы и с гневом опрокидывали на землю, пиная после этого. Хорошо хоть не убили, и даже плащ Нушрока не отобрали. Если точнее, пытались каждый раз, но едва брались за ткань, вскрикивали, будто обжигаясь, трясли руками, и оставляли в покое. Этот плащ решительно спас его величеству жизнь. Он хорошо впитывал влагу от дождя, не давая промокнуть королю, но быстро высыхал, стоило только выйти солнцу. Ночью согревал, а теперь, как выяснилось, служил едва ли не оберегом. «Его мне сшили из ткани, что напряла мама», — вспомнил король давнее признание Нушрока, когда заметил, как его величество чуть поглаживает кончиками пальцев самый уголок плаща, что случайно лёг ему на колени во время очередного доклада. Видимо тут тоже были следы какой-то магии. Недаром только Нушрок в их Королевстве ещё хранит какие-то её отголоски, вроде того же обращения в коршуна, о чём Топсед слышал, но никогда своими глазами не видел. Сейчас король тоже думал о насущном. Сколько ещё шагов до Башни нужно пройти, и на сколько у него хватит сил. Зачем он туда идёт — думать ещё и об этом, сил уже не было. Только о том, как ещё перенести вперёд одну ногу, затем другую, затем снова ту. Зачем людям столько ног? Замучаешься переставлять. И рук. Болтаются по бокам, только мешаются. И живот. Зачем он такой тяжёлый, вот был стать лёгоньким, как одуванчик… Как шарик из мыльной воды, как показывали в детстве няни. Зачем люди придумали ходить по земле, так тяжело и неудобно. Ведь куда приятнее лететь на ветру! И найти Нушрока так будет куда проще. Значит, нужно оставить эту тяжесть на земле, и просто лететь… Тем более, он уже знал, как это бывает. *** Кружевная рубашка Топседа оказалась сначала задрана, а потом и вовсе снята и отправлена к своим товаркам. Вместе с панталонами. Чтобы добиться этого, королю пришлось чуть повертеться под чутким руководством министра, но вместе они справились. Вместе они всегда со всем справлялись. — Вы прекрасны, моя леди, — сказал Нушрок, а король залился жаром. Что красиво, а что нет — он знал. И знал, что его нескладная, пухлая фигура, вся в складках, с короткими кривыми ножками, никак не может быть красивой, но… но Нушрок это сказал так, будто ему и правда нравилось то, что он увидел, избавив Топседа от всей одежды. Рука министра, без перчатки казавшая такой… непривычно голой, погладила плечи короля, грудь, ущипнув каждый сосок, прошлась по животу, осторожно спускаясь к светло-пегим волосам вокруг, наверно впервые в жизни вставшего… Король всхлипнул, когда руки министра взялись за него там. — Я правда красивый? — Красивее всех на этой земле. Иначе разве я выбрал бы вас, моя леди? От того, что там вытворяли руки министра, король всхлипывал всё громче. Ощущения боли, щекотки, и чего-то невероятного, непривычного только нарастали. Нушрок словно нашёл какую-то точку на теле короля, невероятно твёрдую и податливую одновременно. — Ммм… вы тоже… ваше лицо… Они говорят — нос, как клюв коршуна, глаза свирепые… но ваш нос и ваши глаза… самые… самы… ах… — король упёрся рукой в бедро Нушрока, и тот тоже издал какой-то звук, который король не слышал прежде. — Что б этого Абажа и его балы… не думал, но придётся и себе… — Нушрок убрал одну руку с паха короля и уложил на свой пах, явно пытаясь что-то там сделать. И сделал. Расстегнув, развязав, выпустив на волю такой большой, прямой, горячий даже на вид, и с капельками на самом кончике… Король не мог отвести глаз от увиденного. Кроме кистей рук и лица, это была единственная часть тела Нушрока, что он увидел, не прикрытую одеждой. Топсед не знал, как он до этого додумался и как сумел так извернуться, но он лёг на бок, потянулся, изогнулся, обхватил руками бёдра Нушрока, притягивая того к себе или себя к нему, и обхватил ртом это горячее великолепие, просто потому что не мог иначе. И тут же чуть не завизжал, ощутив приятное тепло внизу и… и… понял, что нужно делать. Повторять движения. Движения рта, языка, губ. Синхронно, правда, не получалось. Когда там внизу творилось что-то, чему не было определения в голове короля, тот только повизгивал, упираясь в бедро и пах Нушрока лицом, губами, и сходя с ума от вида, запаха и ощущений, но когда Нушрок делал паузу, за дело брался уже Топсед, и тогда… тогда он слышал, как стонет первый министр. Это было так… Король не хотел, чтобы это заканчивалось, но ощущения всё нарастали и нарастали, и он… это было похоже, будто описался, только почему-то пузырящейся газировкой, наверно, той самой, что он выпил в самом начале, что собралась где-то в одной точке и ударила фонтаном. А потом отголоски этого фонтана волнами разбежались по всему телу, и Топсед практически лишился чувств. Наверное с Нушроком произошло то же самое, потому что король ощутил лёгкие брызги на лице и дрожь в его стройном теле, что обнимал и прижимал к себе. Ни перевернуться, ни изменить позу у Топседа сил не нашлось. Он так и остался лежать там, не зная, как это всё называется, что Нушрок сделал с ним, и как быть дальше, но понимая, что это определённо было лучшее, что он испытывал в жизни… Нушрок же, чуть согнул ноги, подтянув их к животу, будто пытаясь прикрыться, отчего перед глазами Топседа и замерла шнуровка его сапога на голени, которую король и разглядывал, поглаживал, изучал кончиками пальцев, пока не уснул… не улетел куда-то ввысь невесомым шариком. *** Лежащий ничком на дороге король не услышал топота копыт. Не услышал прыжка человека из седла. Не реагировал, пока его звали, трясли и тормошили. Нушрок не мог достаточно успокоиться, чтобы определить живой король, или уже нет. И министра не радовала, а пугала блаженная улыбка короля. Что тому приснилось в последние минуты? Министр это знал. Понял. Потому что уже видел у Топседа такое же точно выражение. И тогда он тоже спал, после ночи бала у Абажа. — Чтоб тебя, величество! Не смей умирать мне тут! Глаза не можешь открыть, хоть вздохни погромче… Поднять бесчувственно тело, ещё в два раза тяжелее собственного, это целое искусство, которым Нушрок прежде не владел. — Какая картина, — раздался вдруг знакомый голос. — Два паука на одной поляне. Обоих разом раздавить, чтобы наконец свободно вздохнула земля наша. Министр поднял голову. Гурд. Совсем уже не тот мальчишка, ради которого Нушрок шагнул тогда с крыши. Будто не несколько дней, а несколько лет прошло с их встречи. Нушрок отпустил ворот собственного плаща, надетого на Топседа. Медленно и спокойно встал. Смерти он не боялся и в их первую встречу. Если Топсед уже мёртв, то упасть рядом с ним — не самый плохой конец. Куда лучше того, что он выбрал для себя в тот раз. Но вот если король ещё живой… — Один раз я подарил тебе жизнь, — сказал Нушрок. — Считал это правильным. Гибель старого мира ради рождения нового. Это было давно. Другого раза не будет.