Through The Lens

      К сожалению, Лекса не уточняет, что в её понимании – одеться поприличней. К счастью, мне хватает благоразумия не спросить у неё об этом. Хотя не спорю, поддразнить её вопросами, в чём бы она хотела меня увидеть – перспектива заманчивая. Но я сдерживаюсь, подмигиваю и говорю:       — Окей, Вудс, я тебя не разочарую.       Кажется, Лексу мой тон не сильно воодушевляет, потому что она взмахивает руками и строго восклицает:       — Кларк! Я серьёзно!       Кларк? Я совсем не готова к такому повороту. С одной стороны, мне кажется, что я оказалась на фестивале красок Холи, вокруг меня всё взрывается, окрашивается в радужные цвета и хочется прыгать от счастья. С другой – что я где-то накосячила. Довольно странная реакция на моё имя из уст Лексы. Но мне не хочется теряться и отдавать инициативу в её руки, поэтому я улыбаюсь своей фирменной полуулыбкой, медленно подплываю к Лексе и поправляю воротник на её рубашке.       — Гриффин! — рычит Вудс.       И, кажется, я начинаю догадываться, почему она меня зацепила. Я совершенно не понимаю её истинной реакции и желаний. Ну знаете, я про все эти идиотские мужские убеждения, что женское «нет» это «да». Так вот, в случае со мной и Вудс мне начинает казаться, что что-то в этом есть, потому что Вудс вжимается в край стола и вместо того, чтобы послать меня подальше и оттолкнуть, ожидает, что будет дальше. Я вижу смесь ужаса и трепета в её глазах.       Я не убираю руку, а опускаюсь ниже и пытаюсь придать идеальный вид полам её рубашки.       — Знаешь, Вудс, однажды я снимала на камеру птичку. Она спокойно сидела в своём гнезде, на меня даже внимания не обращала, снимай – не хочу. А мне не понравилось, как она выглядит. И я у неё на голове поправляла пёрышко. Одно выбилось, некрасиво на снимке бы вышло, — говорю я, скорчив весёлую гримасу, перемещая руку на голову Вудс и перебирая её волосы.       Лекса фыркает и закатывает глаза в потолок. Она мне не верит. В общем-то, правильно делает, правды в этой истории мало, но мне просто нужно усыпить её бдительность.       — Знаешь, какое прозвище после этого мне дали в школьном кружке фотолюбителей? — моя рука на её волосах застывает.       — Доктор Гриффин? — неуверенно спрашивает Лекса.       Я хитро улыбаюсь.       — Стилист, — смеюсь я и взлохмачиваю её волосы. Извините, но Вудс выглядит слишком идеально. Так что мне просто захотелось посеять хаос в этом образце совершенства и придать ей немного человечности.       После того, как Лекса успевает понять, что происходит, между нами завязывается небольшая борьба, во время которой мне удаётся сделать несколько снимков. Я уверена, что не все из них получились удачными, но также убеждена, что хотя бы один из них, пусть и немного размытый, будет очень достойным.       — Гриффин, твои выходки… — шипит Лекса через пару минут, приводя себя в порядок перед зеркалом…       — …тебе нравятся, — говорю я, делая ещё один кадр, на этот раз с собой и Лексой в отражении зеркала.

***

      Я говорила, что становлюсь излишне серьёзной, когда дело касается разговоров о фотографии? Это правда. Многолетняя привычка снимать на цифру делает своё дело — плёнка из тридцати шести кадров заканчивается стремительно быстро и довольно неожиданно. Так что совсем скоро я с грустью рассматриваю свою Маммию, не позволяющую мне сделать ещё один кадр.       Технологии, существующие в современном мире и служащие всем на благо, увы, обладают и оборотной стороной: мало того, что в наши дни каждый второй мнит себя фотографом, совершенно не имея представления ни об основах композиции, ни о законах света и тени, так к тому же те, кто получил профессиональное образование в этой сфере, как ни прискорбно это признавать, не особо раздумывают над каждым кадром.       Во времена моего отца фотография действительно представляла из себя настоящее искусство: не имея возможности моментально проверить результат, а также будучи ограниченным определённым количеством возможных снимков, тот, кто стремился к совершенству в каждой работе, был вынужден заранее тщательно продумать ракурс, грамотно выставить свет, не говоря уже о подборе правильных настроек камеры. И только потом уже нажать на кнопку спуска затвора. Цифровые технологии практически уничтожили необходимость мыслить, и качество, как ни жаль, теперь рождается из количества — чем больше сделано дублей, тем выше вероятность найти среди десятков или даже сотен практически идентичных отснятых кадров один стоящий вариант. Так что, в силу обыкновения снимать одно и то же по несколько дублей, я быстро исчерпываю лимит. После окончания рабочего дня я торопливо прощаюсь с коллегами и лечу домой, окрылённая предвкушением таинства проявки и печати. Ради этой процедуры я готова добровольно заточить себя в маленькой тёмной и тесной комнате на несколько часов.       Проявить плёнку для знакомого с данной процедурой человека — дело нехитрое, так что, откопав в кладовке старый верный бачок, я привычными движениями в полной темноте наощупь извлекаю длинную ленту из заточения в кассете, наматываю на спираль, заливаю приготовленным раствором, засекаю время и озадачиваюсь разгребанием всякого барахла на полках с целью вызволить на белый свет старый добрый чемоданчик с фотоувеличителем. Сама не знаю, по какой причине несколько лет назад я, переезжая в эту квартиру, решила прихватить его с собой, впрочем, как и всю прочую утварь для фотопечати.       Возможно, эти предметы навевали самые яркие воспоминания об отце. Он был фотожурналистом и погиб за Полярным кругом, сбившись с курса и не найдя выхода к спасительной палатке. Пытаясь выжить, он, избавляясь от лишнего груза, оставил где-то в снегах Арктики оптический карабин и рюкзак, но фотокамеру сохранил. Сейчас она со мной. И несмотря на практически полное отсутствие какой-либо значимости в современном мире, я не могу от неё избавиться, да и вряд ли когда-нибудь решусь на это. А может, это всё просто банальная ностальгия по подростковой жизни — такой беззаботной и полной незабываемых впечатлений.       Каждая из этих старых вещей таит в себе свою уникальную историю: целый спектр цветных картинок и эмоций, связанных с определёнными моментами жизни. Вот он, наконец, мой родной — старый потрёпанный кейс с деталями раритетного устройства. Прячется за такими же заброшенными роликовыми коньками, коллекцией музыкальных дисков и не так давно вышедшим из употребления телефонным аппаратом. С любовью проведя ладонью по шероховатой поверхности светло-зелёного чемоданчика, вытягиваю его на белый свет и, предавшись ностальгическим мыслям, привычными движениями собираю увеличитель. Мне было тринадцать, когда отец впервые решил познакомить меня с таким волнующим миром фотографии…       С улыбкой вспоминаю свой первый опыт. Он был не самым удачным, но тогда это казалось настоящей трагедией. Отец поручил развести растворы, а я запуталась и по невнимательности приготовила в ванночку для фиксажа ещё один проявитель. Итогом стала целая партия загубленных почерневших фотокарточек. Не смертельно, но неприятно – насмарку целый час работы в темноте и духоте в скрюченном состоянии и пачка фотобумаги на выброс…       Ох, совсем забыла о времени! Пора закончить с плёнкой, промыть её и повесить сушиться – к ночи можно будет печатать фотоснимки.       Рассеянно и без особого аппетита проглотив ужин – пасту с фаршем и томатным соусом – я подготавливаю растворы, разливаю их по трём пластиковым ванночкам, а затем, выключив свет, устраиваюсь в тесном пространстве кладовки.       Первые кадры на плёнке, к моему глубокому сожалению, оказываются слишком светлыми – недоэкспонированными, поэтому прокручиваю их, и вот они – самые ценные снимки с Лексой.       «С Вудс», — поправляю я себя, пытаясь заключить сделку со своим сердцем. Но воевать с самой собой в тёмной запертой комнатке нелегко.       Поэтому мне остаётся только пытаться унять своё сердце, застучавшее гораздо сильнее, чем ему положено, и облизывать пересохшие губы. Мне предстоит прикоснуться к магии. Настроив резкость, закрываю источник света фильтром, подкладываю под проецируемое изображение лист фотобумаги, после чего сдвигаю красный предохранитель и отсчитываю секунды… Готово. Погружаю плотную бумагу в проявитель и, затаив дыхание, наблюдаю, как на белой поверхности, как по волшебству, постепенно проступают отдельные фрагменты: сначала самые тёмные – чёрный пиджак и волосы Лексы, затем более светлые детали интерьера и, наконец, столь притягательные и манящие черты её лица. Лица, которое и без фотографий в своих мыслях я вижу чётко и ясно; лица, образ которого в последнее время не даёт мне покоя ни днём, ни ночью; лица, которое буквально завораживает своей красотой и одухотворённостью.       — Да ты влюбилась, Гриффин… — бормочу я самой себе.       Засмотревшись и замечтавшись, я чуть было не забываю о том, что фотографию надо срочно промыть и положить в ванночку с закрепителем. Что затем и делаю, аккуратно выуживая карточку пинцетом и поэтапно перекладывая из одной жидкости в другую и третью.       Процесс печати фотографий — сам по себе всегда увлекательное занятие, но когда речь идёт об объекте твоих желаний, время пролетает совершенно незаметно. Уже светает, когда я, промыв получившиеся фотографии, развешиваю их сушиться и уставшая, но непомерно счастливая заваливаюсь подремать перед работой хотя бы пару часиков.

***

      Утром я выпиваю три чашки американо, прежде чем залезть в шкаф. Что там говорила Лекса? Одеться поприличнее? Это я могу. Отыскав в груде одежды красное платье, то самое платье из разряда «поправишься хоть на грамм и уже не влезешь», я молюсь всем богам, чтобы оно пришлось впору.       Я надевала его всего лишь раз. Несколько лет назад на свадьбу мамы. Ещё до начала торжества, моя тогдашняя девушка подошла ко мне сзади, обняла и шепнула на ушко:       — Кларк, если бы не твоя мама рядом, я бы уже давно содрала с тебя это платье и тогда...       Так что эффект, который я хочу произвести на Лексу, вполне ожидаемый. Хорошо, что в этот раз моя мама далеко, в соседнем штате. А мама Лексы, очевидно, ещё дальше – на другом конце света, в Австралии. Так что долой препятствия, которые могут нам помешать.       Платье мне подходит, что не может не радовать. Я любуюсь на себя в зеркало, как могу, сооружаю какое-то подобие приличной укладки на голове, а потом со вздохом отчаяния надеваю страшно неудобные туфли на шпильке и отправляюсь на работу.       Когда я захожу в нашу с Рейвен лабораторию, первым делом натыкаюсь взглядом на огромный цветок в горшке на свободном столе.       — Что случилось? — спрашиваю я Рейвен, глядя на этого монстра. Вообще-то монстр выглядит довольно дружелюбно, но меня страшно пугает его присутствие и необходимость ухода за ним.       — Что случилось? — одновременно со мной вопрошает Рейвен, разглядывая мой диковинный образ.       — Я первая спросила! — выкрикиваю я, и Рейвен сдаётся.       — Сегодня мы с Аней проснулись в одной постели и подумали, а зачем ночевать у кого-то одного, если можно жить вместе? Короче, поздравь меня, Гриффин. Мы съезжаемся! Это цветок Ани, теперь он будет жить у меня. Не волнуйся, сегодня вечером мы его увезём.       — Ээээ… Я за вас, конечно, рада, но не слишком ли вы торопитесь? — я плюхаюсь на стул, снимаю шпильки и засовываю ноги в удобные запасные кроссовки, живущие у меня под столом. — Ещё несколько дней назад вы даже не встречались, а теперь собрались жить вместе?       А себе я говорю:       «Молодец, Кларк, ты ведь тоже ещё несколько дней назад не была влюблена в Лексу, а теперь сохнешь по ней, как цветок в пустыне».       — А зачем тянуть? — спрашивает Рейвен.       — Тоже верно, — я пожимаю плечами и включаю компьютер.       — Теперь ты. Что случилось? Ты, и в красном платье? Побереги Лексу, она шею свернёт.       Я испепеляю Рейвен взглядом. Её подколы после того, как она вместе с Аней застукала меня с Вудс на столе, не заставили себя ждать. Но улыбку на замечание Рейвен о свёрнутой шее Лексы я всё равно сдержать не могу.       — Мы вместе с Вудс идём вечером продавать рекламу на четвёртую обложку. Она попросила меня одеться соответствующе.       — И всё? — недоверчиво спрашивает Рейвен.       — И всё, — отвечаю я нейтрально, но мысли о Лексе, сворачивающей шею при одном моём появлении, не дают мне покоя до самого вечера.       Мне кое-как удаётся отснять новый материал с Костией, и я надеюсь, что он получится приличным, потому что сегодня мы не были профессионалами. И я, и Костия больше думали о Вудс, чем о съёмках. Хорошо, что наши с Крамер отношения окончательно перетекли в русло деловых, и хотя бы это не мешало процессу. Иначе мне было бы стыдно нести отснятый материал на планёрку.       Вечером я привлекаю Аню подправить мне макияж. Она подмигивает мне, когда заканчивает работу. Кажется, ни Рейвен, ни Нолан не верят, что мы с Лексой отправляемся на сугубо деловую встречу.       — Вот появится у нас реклама на четвёртой обложке, и тогда увидите! — от бессилия утверждаю я.       — Так говорит, будто влюбиться в Лексу — что-то ужасное, — смеётся Аня.       — Да, Кларк, скажи-ка нам, кто прекраснее всех в Полисе? — поддакивает ей Рейвен.       — Сучки, — отвечаю я.       Они начинают громко смеяться в тот самый момент, когда дверь в лабораторию открывается и за ней показывается Лекса.       — Гри… ффин, — удивлённо говорит Вудс, рассматривая меня во всей красе. Шею она не свернула, но её челюсть грозит познакомиться с полом. Меня это устраивает.       — Давай, Вудс, отведи уже свою новую девушку на свидание! — подбадривает её Рейвен.       — Что ты им наплела? — спрашивает Лекса, но с такой интонацией, будто заранее знает, что всё дело в неуёмной фантазии Рейвен и Ани.       — Ничего, кроме правды! — подначиваю я Лексу. Лекса хмурится. — Четвёртая обложка, Вудс! — успокаиваю я её и показываю рюкзак, в котором лежит фотокамера.       Мы едем в Бель-Эйр.