Bad Things

— Чёртовы балбесы… Поднимайте свои заросшие задницы сейчас же! До сегодняшнего дня Дин никогда не просыпался от ведра холодной воды, льющейся ему на рубашку сзади. Он очень рад, что прожил на этой планете тридцать один год, прежде чем смог испытать это, хотя бы потому, что это определённо не то, что он бы рекомендовал. Он кричит, а может и нет, как девочка в подростковом возрасте, резко выпрямляясь и ударяясь левой коленкой о нижнюю сторону стола. — Какого хрена! Когда загадка, стоящая на его кухне, наконец-то расплывается в туманном фокусе, он с облегчением, но раздраженно видит, что это Бобби держит ведро, а Чарли держит… леденец на палочке? — Какого чёрта, Бобби? Чарли подпрыгивает на цыпочках, слишком счастливая для раннего утра. — Вода была моей идеей. Дин показывает ей средний палец и получает его обратно с улыбкой и взмахом рыжих волос. Чарли, будь она проклята. Бобби роется в обломках их братской ночи привязанности и сочувствия, бутылки звенят друг о друга, бросая их в недавно освобождённое ведро. — Что на вас двоих нашло прошлой ночью? — Ну, мы знаем, что не нашло на Дина прошлой ночью, — Чарли громко посасывает полосатый леденец во рту, и Дин не уверен, что он сделал, чтобы заслужить такое. Кроме того, что ограбил магазин и стал курьерской службой гангстера? Справедливо. — Входная дверь была открыта, и в коридоре остался пакет, — объясняет Бобби, как будто у Дина даже близко не хватает когнитивных функций, чтобы задаться вопросом, как они попали в дом без посторонней помощи. — Похоже на срочную доставку, — Чарли шевелит бровями, и Дин полностью измотан. Он потягивается, стоя, почёсывает открытую полоску кожи над промокшим воротником рубашки. — Есть какая-нибудь причина, по которой вы оставили Спящую Красавицу там одну? — он тычет большим пальцем через плечо в храпящую и пускающую слюни фигуру брата, саму картину жалкого разврата средних лет. Выражение лица Бобби смягчается ровно настолько, чтобы Дин счёл это почти сочувствующим:  — Вчера вечером Джесс позвонила мне, а потом Чарли, они спрашивали, не видели ли мы Сэма. Джесс сказала, что твой телефон был выключен и что она до Сэма тоже не могла дозвониться, — Бобби выливает воду в мусорное ведро, прежде чем вернуться к Сэму и бросить пустое ведро на пол рядом с его ногами. Вероятно, это мудрый поступок. Похмелье Сэма обычно состоит из того, что его тошнит двадцать минут подряд, а затем он волшебным образом чувствует себя лучше. Ублюдок. — Дерьмо, — бормочет Дин, ковыляя к кофеварке, используя по пути различные кухонные поверхности, чтобы поддерживать иллюзию равновесия. — Он и Джесс поссорились. — Проклятье, — осторожно соглашается Бобби, когда Дин добавляет фильтр и грубо отмеряет немного кофе: — Должно быть, это было что-то большое, раз эти двое поссорились. Последовавшее за этим молчание затягивается, и Дину не нужно встречаться глазами с Бобби, чтобы уловить, как он пристально смотрит на него, а затем на Чарли, намеренно выражая презрение, не говоря ни слова. Значит, он знает. О. Дин вцепился в край раковины, ожидая, пока кофейник наполнится. Он смотрит из кухонного окна в сад и на заросшие сорняками цветочные клумбы, о которых он даже не думал несколько недель. Реально, есть только один способ, из-за которого эта ситуация могла бы стать ещё хуже, и это если бы Кастиэль стоял там, готовый разорвать Дина на части за его — возможно — неоправданную грубость прошлой ночью. К счастью, сад пуст, если не считать Бамблби, снова сидящего на столе для пикника. Дину придётся поговорить с Беном об уважении к игрушкам. По этой причине Дин явно ответственный взрослый, способный научить ребёнка уважать вещи. Дин бросает быстрый взгляд через плечо, и да, Бобби всё ещё смотрит на него, выражение его обветренного лица варьируется от злости до пустой покорности, понимания, а затем снова возвращается к гневу. Примерно в то время, когда Дин шаркает вдоль стойки обратно к кофейнику, он понимает, что ему нечего сказать, нет защиты для неоправданного, поэтому он пытается потянуть время, заставляя свой мозг сотрудничать. — Итак… — он неловко вздрагивает, наконец поворачивается лицом к Бобби и его судьбе, кофеварка ударяется о стойку позади него. Пять. Четыре. Три. Два… — Вы грёбаная кучка идиотов! — Ну, справедливо, — признаёт Дин. — Мы не продумали это до конца, — добавляет Чарли. — Чертовски верно, что вы не продумали это до конца! — кричит Бобби, его лицо заливается краской. Сэм сопит во сне, ещё немного пускает слюни на руку, но не просыпается. Везучий ублюдок. — Вы хоть понимаете, что натворили? — Совершил тяжкое преступление? — полушутит Дин. Бобби не видит смешной стороны:  — Я мог бы свернуть твою идиотскую шею, парень! У тебя есть ребёнок, Дин. Как и у Сэма, вы не можете заниматься подобным дерьмом, как будто вы пара подростков-панков! — Я сделал это для него! — защищается Дин. — Я сделал это, чтобы не потерять единственный дом, который я когда-либо мог ему дать. Сэм сделал это, чтобы ему не пришлось смотреть, как его дочь умирает медленной и мучительной смертью на чёртовой нижней полоске списка ожидания! Чарли сделала это… — Дин молчит, пытаясь и проваливаясь в рассуждениях о причине Чарли — в любом случае, помимо «девок». — Чтобы я могла устроить Дороти свадьбу, которую она заслуживает, — сообщает Чарли, совершенно серьёзно. Затем Дин обращает на неё своё внимание, немного впечатлённый, но также отчаянно желающий подразнить её, совсем чуть-чуть: — Это тошнотворно мило. Чарли морщит лицо вокруг леденца во рту:  — Я знаю, отвратительно, правда? Бобби вздыхает, единственный разумный человек на кухне, полной дураков. — Послушайте, мне не хочется привносить немного реальности в этот пузырь, в котором вы все жили, и какими бы милыми ни были ваши мотивы, я не могу просто игнорировать то, что вы все разыскиваемые преступники! Кофе, наконец, готов, насыщенный аромат наполняет всё пространство, но Дин не осмеливается пошевелиться, затаив дыхание и в глубине души страшась того, что Бобби собирается сказать дальше. — Что ты собираешься делать, Бобби? — спрашивает Чарли, заметно нервничая так, как Дин видел всего несколько раз за все годы, что знал её. Это выбивает его из колеи больше, чем оправданная ярость Бобби. — Я знаю, что я должен сделать, — говорит Бобби. — Я должен позвонить в полицию прямо сейчас и сдать ваши тупые задницы. Блять. Дерьмо. Заметив, что на лице Дина должна быть явная, неподдельная паника, он быстро добавляет:  — Я не собираюсь вас сдавать. Я должен, но не буду. Дин оседает на столешницу, чувствуя ощутимое облегчение. — А что насчёт Джесс? Она?.. Бобби качает головой. — Конечно, она не собирается сплетничать о любви всей своей жизни, его тупоголовом брате и их тупоголовой подруге. Твою мать. — Однако вы поставили её в трудное положение. Что она должна делать с тем, что Сэм сказал ей прошлой ночью? Это хороший вопрос — тот, на который Дин чувствует, что у него должен быть ответ, но его нет. Точно так же, как у Дина нет ответов ни на один из этих грёбаных кошмаров, в которые они пробрались прямо с улицы Вязов. Дин вздыхает, наваливается всем весом на вырубленный гранитный угол, за глазами расцветает головная боль. Когда Дину было девять, а Сэмми — пять, Дин, одетый как Супермен, спрыгнул с крыши сарая. Сэмми, одетый как Бэтмен, последовал за ним, сломав при этом руку. Сэм всегда следовал за Дином, смотрел на своего старшего брата (фигурально, а не буквально в наши дни) с почтением, которое Дин никогда не считал оправданным, но так это или нет, возможно, пришло время Дину взять на себя некоторую ответственность за влияние, которое он оказывает на брата, и перестать легкомысленно отмахиваться от очень справедливых опасений. Может быть, если бы Дин был рядом с ним, его брат не стал бы искать предлога, чтобы выложить всё кому-то другому. — Ты прав, Бобби, — соглашается Дин с ещё одним вздохом, на этот раз с меньшей мелодрамой и большей глубоко укоренившейся покорностью. Он наливает чашку кофе, шатаясь пересекает кухню и с грохотом ставит её на стол перед братом. Пинает его дурацкие неуклюжие ноги, пока он, наконец, не просыпается. — Ух… Что? — Все знают, что Супермен может летать, а Бэтмен — нет, ты абсолютный придурок. А теперь выпей свой кофе, чтобы мы могли пойти и всё исправить.

***

Солнце опускается низко на небе к тому времени, когда Дин наконец возвращается домой, окрашивая горизонт в оттенки красного и янтарного. Именно в такие вечера Дин жалеет, что в его теле нет артистической жилки, чтобы он мог запечатлеть изображение на холсте, вместо того чтобы просто любоваться прекрасным закатом со всеми остальными мужланами. Он бросает ключи на буфетный столик, бесстрастно наблюдает, как они соскальзывают с блестящей поверхности и падают на пол. Потому что, конечно, по-другому и быть не может. Он снимает куртку, вешает её на ближайший крючок рядом с дверью. Прямо внутри, на скамейке с коробкой игрушек Бена, лежит пакет, выглядящий довольно безобидно сам по себе. Он не больше книги в мягкой обложке; он мог бы легко пролезть в щель для почты в двери. Дин понял, что Кастиэль вроде как лишний здесь. Он стоит там и просто смотрит несколько мгновений, неуверенно колеблясь между открытием упаковки или потенциальной банки с червями и простым игнорированием Кастиэля и его дерьма ещё немного, перед этим отправившись в душ или поспать или подрочить. Последний вариант не имеет абсолютно никакого отношения к раздражающей сексуальности вышеупомянутого главаря банды. Наконец он принимает решение, отворачивается от скамейки и начинает медленно подниматься по лестнице. Он слишком эмоционально скомпрометирован после дня, проведённого с Сэмом и Джесс, когда они обсуждали, как именно собираются продвигаться вперёд в этом шторме дерьма, который они создали, чтобы справиться с хернёй Кастиэля без подкрепления. На данный момент Сэм сослан на диван, пока они всё разбирают; лёгкое наказание, если вы спросите Дина, но опять же, он должен быть благодарен, что абсолютно разъярённая Джессика не отправилась в участок прошлой ночью просто из принципа. Её тупоголовый муж и его придурок-брат, появившиеся в одиннадцать тридцать утра, потеющие алкоголем из каждой поры, тоже не были идеальным началом разбирательства. Дин поднимается по лестнице и, спотыкаясь, идёт по коридору в ванную комнату. Стоя в дверях, он обсуждает преимущества душа перед сном. Душ равен чистоте, но сон есть сон. Он может привести себя в порядок утром. Но с другой стороны, у него ранняя смена, и существует довольно высокий риск того, что он воспользуется функцией повтора на будильнике с танцующим беконом, который Чарли подарила ему в качестве подарка на несколько дней рождения несколько лет назад. Он сейчас действительно не может позволить себе больше злить Бобби, добавляя опоздание к его уголовному преступлению. Одно очень резкое дуновение в смутном направлении его подмышек, которое даёт ему понять, что он определённо не пережил последний день, не став отвратительно зрелым, скрепляет сделку. Он идёт в душ и включает воду через термостат, установленный на стене. Он сбрасывает одежду, чистит зубы, ожидая, пока вода нагреется. Он проверяет душ, прежде чем войти, удовлетворённый тем, что он не настолько горячий, чтобы содрать кожу с его костей, и не настолько холодный, чтобы пенис втянулся прямо в тело. Он входит и закрывает за собой дверь кабинки. Веки с трепетом закрываются, он превращается в горячие брызги. Она бьёт ему прямо в лицо, заполняет рот, стекает по подбородку. Это успокаивает, заставляет его чувствовать себя ещё более сонным. Он склоняет голову, позволяя брызгам впитаться и спутать волосы, нагревая кожу головы. Он поворачивается так, что вода попадает ему на затылок и шею, стекает по спине, по выпуклости задницы и вниз по ногам. Некоторое время он стоит неподвижно, просто наслаждаясь этим ощущением, позволяя теплу проникнуть в кости, позволяя очиститься от последних двадцати четырёх часов. Господи Иисусе, во что, чёрт возьми, превратилась его жизнь? Он больше не тот, кем являлся раньше. Несмотря на все его недостатки (а их много), в наши дни Дин, как правило, надёжен (после нескольких безрассудных подростковых лет), и его версия, которая вышла замуж за Бенни, конечно, не осмелилась бы вытащить и половину того дерьма, которое у него было в последние несколько недель. Может быть, в этом-то и дело. Что ж, теперь всё кончено. По крайней мере, та часть, которая касается Кастиэля. Им всё ещё приходится бороться с полицией, но в обозримом будущем у Дина не будет бандитов с оружием. Он даже не пытается проанализировать, почему это вызывает разочарование. Он начинает намыливаться, древесный аромат смешивается с паром, пока он отчаянно пытается не думать о Кастиэле и том парне, которого он видел прошлой ночью. И терпит неудачу. Типа, что, блять, это вообще было? Кроме массивной неоновой мигающей вывески «ОТВАЛИ», конечно. Дин скручивает себя в узлы из-за какого-то мудака, который занят тем, что мочит свой член с каждым, кто смотрит в его сторону (кроме Дина), и ладно, он не ревнует, нет, это просто… Ладно, может быть, он немного ревнует. Уф. Не похоже, чтобы Дин думал об этом. Вообще. Не то чтобы он представлял себя на месте того ребёнка на крыльце, стоящего рядом с Кастиэлем, с собственническими синяками в форме отпечатков пальцев Кастиэля на своей коже. Бёдра Дина удерживают Кастиэля на месте, задыхающегося в его поцелуе, мокрого от пота, ногти впиваются в его лопатки, крошечные шрамы, которые гарантируют, что Дин всегда будет с ним, частью его. Ширина ладони Кастиэля на горле Дина, кончики пальцев трепещут, как крылья на его шее, целуя Дина, затаив дыхание, пока он трахает его, медленно и мучительно. Нет, Дину это совсем не почудилось. Ебать. Как только Дин обхватывает рукой свой твёрдый член, поглаживая себя от основания до кончика один раз, его телефон звонит. — Я человек, который будет бороться за твою честь, я буду героем, о котором ты мечтаешь. Мы будем жить вечно, зная… Ну блять. Он внутренне раздумывает, отвечать или нет, но сегодня он участвует в туре извинений, так что с таким же успехом он мог бы пойти на большой финиш с Кастиэлем. Распахнув дверь кабинки влажной ладонью по прохладному, скользкому стеклу, он выходит. Его телефон в штанах, скомканный в кучу рядом с раковиной, поэтому Дин хватает полотенце с вешалки, оборачивает его вокруг талии, завязывая узлом на бедре, и едва успевает схватиться за телефон, прежде чем мелодия отключается. — Алло? На другом конце провода никого нет, ничего, кроме какой-то статической тишины. Душ всё ещё включён у него за спиной, и шум воды довольно громкий, поэтому Дин входит в покрытую ковром спальню, закрывая за собой дверь ванной с мягким стуком. Он подносит телефон к уху, держа его на безопасном расстоянии от влажной кожи, чтобы ему снова не пришлось платить за повреждение водой:  — Алло? Кас? — Здравствуй, Дин, — внезапно он ощущает холодное прикосновение металла к левому виску и безошибочно узнаваемый мужской запах любимого всеми гангстера (в основном Дином). Вот дерьмо.

***

— Знаешь, у меня был действительно дерьмовый день, так что, если ты просто убьёшь меня и покончишь с этим, я буду очень благодарен. Дин сидит на краю кровати в одном полотенце, чистые простыни намокают. Он стискивает зубы от холода в воздухе, капли воды прилипают к его коже и остывают. И наоборот, Кастиэль полностью одет в свой обычный наряд, за исключением узкого чёрного галстука поверх тёмно-синей рубашки с длинными рукавами, которая аккуратно заправлена в простые чёрные брюки. Он выглядит как хипстер-бизнесмен, когда прислоняется к закрытой двери спальни, скрестив руки на накрахмаленной рубашке, туго обтягивающей восхитительный разрез мышц под ней. Дин неохотно отводит взгляд от груди Кастиэля и останавливается, смотря на пистолет — к счастью, не направленном в голову Дина — заткнутый за пояс брюк Кастиэля, и исправляет свою предыдущую мысль. Кастиэль выглядит как высокопоставленный член русской мафии или ещё какого-нибудь дерьма, весь такой властный и смертоносный. Он абсолютно ужасен, но… но чтоб его съели адские псы, если он не самое привлекательное существо, которое Дин когда-либо встречал. К сожалению, на самом деле, это не та ситуация, на которую надеялся Дин, представляя Кастиэля в своей спальне. Если только Кастиэль не собирается снять свою хорошо сидящую одежду — может быть, оставить галстук — и присоединиться к Дину на кровати. Вряд ли. Кастиэль снова проделывает то же самое со своей бровью. Да, всё ещё безумно горячо. — Ты хочешь, чтобы я тебя убил? Дин думает, что выражение его лица говорит само за себя, на самом деле. На всякий случай, если это не так, он умничает:  — Да, конечно. Я всегда мечтал выходить в основном голышом и мочиться в штаны, боясь непостоянного мудака с пистолетом. На губах Кастиэля появляется слабая улыбка, когда он говорит:  — Ты даже не представляешь, как мне хочется сделать это реальностью для тебя. Дин почти уверен, что у него есть какая-то идея. Тем не менее, пока он жив и может только предполагать, что на это есть причина, поэтому он вздыхает, позволяя недосказанности сидеть между ними, пока он ждёт, когда Кастиэль дойдёт до сути дела. Надеясь, что это случится до того, как Дин умрёт от переохлаждения, или до того, как ему попадёт пулей между глаз. Он ёрзает на кровати, полностью раздетый и некомфортный. К несчастью для Дина, он противостоит Королю каменного лица, так что ему предстоит сломать пресловутый лёд. — Могу я, по крайней мере, одеться? Глаза Кастиэля опускаются вниз, цепляясь за кусок левого бедра Дина, видимый через отверстие в полотенце. — Нет. Пульс Дина бешено нарастает, сердце колотится на высокой скорости то ли от страха, то ли от вожделения; с момента первого появления Каса эти ощущения тесно переплелись, так что в этот момент трудно сказать:  — Нет? — Нет, — подтверждает Кастиэль, снова глядя на лицо Дина, а затем, просто чтобы казаться полным мудаком, добавляет: — Я думал, это была твоя мечта «выйти почти голым и обоссать штаны в ужасе». Я здесь, чтобы воплотить твою мечту в реальность. Просто зови меня Опра. Дин моргает раз, другой. Он почти уверен, что Опра никогда не делала ничего подобного, но тогда что он имеет в виду? Он уловил дух не столь завуалированной угрозы Кастиэля, поэтому прикусил язык, чтобы не ответить, несомненно, остроумно. — Очень смешно. Почему ты здесь, Кастиэль? Кастиэль слегка наклоняет голову:  — Ты повесил трубку, а потом проигнорировал мои звонки. Как ещё я могу связаться с тобой? Он звучит разумно, как будто нормальная реакция на появление призрака — это броситься к чьему-то дому и приставить пистолет к его голове. В мире Кастиэля, вероятно, так оно и есть. И в этом, собственно, и заключается проблема. Что касается Дина, то Кастиэль — гангстер Шрёдингера. Он жестокий преступник, пока не доказано обратное, но он также довольно серьёзный краш для Дина, пока не доказано обратное. По сути, Дин не совсем уверен, как вести себя с ним. С одной стороны, он немного напуган, но в то же время возбуждён, а с другой, его как бы успокаивает компетентность Кастиэля и относительно высокая терпимость к его чуши, но ещё и возбуждает. Дин действительно не знает, что делать с этой информацией. Всё, что он знает, это то, что ему нужно действовать осторожно, но в Кастиэле есть что-то такое, что делает почти невозможным быть разумным. Дину постоянно хочется прижаться к нему (не сексуально, но и это тоже) и посмотреть, как далеко он сможет надавить, толкнуть и пихнуть, прежде чем Кастиэль сломается. В этой ситуации он не уверен, что влечёт за собой срыв; будь то швыряние Дина на кровать и траханье его до конца жизни, или пустить пулю ему в мозг. В любом случае, он должен быть осторожен, поэтому он делает глубокий, очищающий вдох, а затем быстро игнорирует свой собственный совет. — Ладно. Позволь мне прояснить. Я повесил трубку, потому что ты полный болван, и ты пришёл ко мне домой, вломился и приставил грёбаный пистолет к моей голове… и всё потому, что, что? Я задел твои блядские чувства? Кастиэль, похоже, рассматривает версию событий Дина:  — Правда, с твоей точки зрения это может показаться необоснованным, ненужным и даже немного чрезмерным. Но с моей точки зрения, ты… — впервые за всё время их общения Кастиэль барахтается, пытаясь найти объяснение, которое ни одного из них не убедит. — …совершенно раздражающий. — Да, так мне уже говорили, — бормочет Дин, пристально изучая Кастиэля, пытаясь разглядеть трещины на фасаде, как это, по-видимому, было с Чарли. Нет, ничего. Кастиэль перемещает свой вес, отходя от двери и опуская руки по бокам. Он ещё не тянется за пистолетом, но Дин чувствует, что для него это сознательное усилие:  — Ты действительно должен отвечать, когда я звоню. Стараясь не показывать, как сильно Кастиэль нервничает, подстраховывая свои ставки, Дин спрашивает:  — Почему? Наше дело сделано, чувак, — ужасная мысль приходит ему в голову, когда Кастиэль останавливается в ногах кровати, всего в нескольких шагах от Дина: — Не так ли? Кастиэль не смотрит на него прямо, внезапно заинтересовавшись прикроватной лампой над плечом Дина. — Не так ли? — снова спрашивает Дин, сглатывая комок в горле: — Мне нужно, чтобы ты это сказал, Кастиэль. — Да, — в конце концов говорит Кастиэль, не совсем довольный этим: — Наше дело сделано. Долг выплачен. Дин издаёт долгий вздох облегчения. Спасибо, нахуй. — Тогда почему я должен отвечать, когда ты звонишь? — спрашивает Дин своим лучшим разумным голосом, который использует, когда оправдывает легкомысленную покупку Бенни или сыну: — Я не один из твоих бандитов или… парней, так зачем нам с тобой вообще нужно разговаривать? Что-то в выражении лица Кастиэля ожесточается, и у Дина складывается впечатление, что он сказал что-то не то, но ни за что на свете он не может понять, что, черт возьми, конкретно. Он подсознательно отстраняется, вне досягаемости маячащего присутствия Кастиэля, очень хорошо осознавая свою наготу (не то чтобы он перестал осознавать это с тех пор, как вышел из ванной) и близость Кастиэля. — Ты должен проявить ко мне уважение, — Кастиэль опускается на корточки перед Дином, и Дин снова поражён силой этих толстых бёдер. Кастиэль совсем близко, и Дин чуть не косит глаза, пытаясь разглядеть его лицо, когда они практически дышат вместе: — Ты украл у меня, оскорбил меня, был беззаботным, приводящим в бешенство придурком, и вдобавок ко всему, ты не отвечаешь на чёртовы звонки… — он обрывает себя раздражённым рычанием и снова поднимается во весь рост, что немного обидно, потому что Дину нравилось видеть это великолепное лицо вблизи и лично, даже если Дина и назвали придурком. Кастиэль смотрит на него сверху вниз, и его взгляд горит. — На самом деле я пришёл сюда, чтобы посмотреть, получил ли ты мою посылку, и я не вламывался, дверь была открыта. — Что в лоб, что по лбу, — легкомысленно говорит Дин, пытаясь избавиться от ползучего ощущения, что он упускает что-то важное. — Слушай, в следующий раз попробуй написать по электронной почте. Я получил твою посылку, но я был немного занят, расчищая свой беспорядок, так что у меня ещё не было возможности открыть её. Я обещаю, что завтра первым делом открою твой как всегда такой заботливый подарок. Я уверен, что это та игровая приставка, о которой я всегда мечтал, или что-то столь же продуманное. — И ещё раз, — мрачно бормочет Кастиэль, скорее себе, чем Дину. — Так неуважительно. Кто-то ещё, кто проявляет ко мне такое же неуважение, как ты… — …оказывается с лошадиной головой в постели? — язвительно замечает Дин, не совсем поддразнивая, но определённо пытаясь спровоцировать какую-то реакцию. Хотя, возможно, не ту, который он на самом деле вызывает. — Видишь, — Кастиэль вытаскивает полуавтоматический пистолет из-за пояса: — Вот о чём я говорю, — он небрежно жестикулирует пистолетом, и Дин вздрагивает. — Я должен застрелить тебя прямо здесь, прямо сейчас. И всё же… — он подносит пистолет ко лбу Дина, на этот раз не совсем металлически касаясь кожи, но достаточно близко, чтобы Дин мог почувствовать его присутствие. Он слышит, как затвор отодвигается, пуля заряжена, и его сердцебиение ускоряется, паника нарастает, резко затрудняя поступление достаточного количества воздуха в лёгкие. Твою мать, блять. Дин крепко зажмуривает глаза. Много лет назад он помнит, как слышал о разнице между тем, как мужчины и женщины совершают самоубийство. Мужчины часто стреляют в себя, устраивая большой беспорядок. Женщины перерезают себе вены в ванне, чтобы сэкономить на уборке. Это чертовски глупая мысль, чтобы зацикливаться на ней, но тогда он, должно быть, женщина или что-то в этом роде, потому что всё, о чём он может думать, — это о том, как это создаст чертовски большой беспорядок, и тому, кто найдёт его, нужно будет замочить покрывало в ферментном очистителе, чтобы избавиться от его мозгового вещества, и им придётся замазать кровь на стенах, разорвать ковры — он всегда был неравнодушен к этой убогой «вересковой» прослойке на полу, в любом случае, и… Бен. Что, если его найдёт Бен? Нет, нет. Бен с мамой до воскресенья. Это Бобби найдёт его, когда он завтра не придёт на работу. Может быть, Сэм, может быть, Чарли. Блять. Может быть, он должен чувствовать себя виноватым из-за облегчения, что, скорее всего, его тело найдёт его суррогатный отец или брат, но похоже, что в загробной жизни Дину придётся заплатить за многое, так что он не собирается тратить последние несколько драгоценных секунд на этой земле, наказывая себя. Не тогда, когда Кастиэль явно наслаждается этим так сильно и делает такую чертовски хорошую работу. Там нет ничего, кроме тишины, которая длится, как кажется, десять минут, но на самом деле, вероятно, всего десять секунд, прежде чем Кастиэль разрушит её тихим и спокойным:  — Чего ты хочешь, Дин? Требуется пара беспорядочных ударов сердца, чтобы вопрос проник в панику Дина и начал обретать смысл. Хотя ответ довольно очевиден: «не умереть, ты грёбаный засранец», Дин может выдавить только слабое:  — Я не знаю. — Нет, ты знаешь, — настаивает Кастиэль, голос стал мягче, чем несколько мгновений назад, и это встряхивает что-то внутри Дина. Он хотел бы быть одним из тех людей, которые придумывают какие-нибудь совершенно остроумные последние слова, какую-нибудь вариацию небрежного «мне всё надоело» Черчилля или идиотского «поцелуйте мой зад» Гейси, но у Дина есть свой собственный уникальный юмор висельника, поэтому, когда его сердце всё ещё быстро колотится, он говорит:  — Я хочу одеться, вот чего я, блять, хочу. Он слышит, как Кастиэль издаёт нетерпеливый звук:  — Я приставил пистолет к твоей голове. Ублажай меня. Заставляя себя открыть глаза, глядя в дуло пистолета, которым владеет самый неприятный, ужасающий, привлекательный ублюдок, которого он когда-либо встречал, думая о своём сыне, брате и обо всём, чего он когда-либо хотел для них, хотел быть для них, Дин совершенно честно выпаливает:  — Я просто хочу быть хорошим человеком. Кастиэль мгновение рассматривает его, тёмные глаза задерживаются на губах Дина на долю секунды дольше, чем нужно, и пульс Дина снова учащается, нагревая кровь. — Нет, — он спускает пистолет с боевого взвода, большие пальцы на предохранителе. — Ты гораздо интереснее.

***

На следующее утро эта тупая дурацкая посылка всё ещё лежит в коридоре. Дин пьёт свой утренний кофе, проглатывает рогалик, который выглядит так, будто он почти умер, читает свою настоящую почту, не от психопатов (ну, есть одно письмо от ипотечного провайдера, так что да), и готовится к работе, прежде чем осмеливается проверить содержимое посылки. Один конец мягкой почтовой упаковки запечатан в вакууме, а другой заклеен клейкой лентой с точностью до миллиметров. Дин разрывает горизонтально чуть ниже аккуратной линии ленты. Часть обивки вываливается, рассыпается на полу, но Дин обращает внимание только на то, что внутри. Это его чёртов бумажник. Он даже не заметил, что его не было, вот какими безумными были последние тридцать шесть часов. Хорошо ещё, что его не остановили копы во время их с Сэмом полупьяной поездки к его дому вчера утром. Да, потому что это было бы его самой большой заботой. У него не было водительских прав. Хах. Он, должно быть, оставил его в грузовике или что-то в этом роде? Хорошо, что Кастиэль вернул его, полагает Дин. Хотя он не чувствует себя исключительно великодушным после того, как его держали под прицелом пистолета в собственном доме, но, по крайней мере, ему не нужно стоять в очереди в ГАИ. Он переворачивает пакет, и бумажник шлёпается ему на ладонь. Он открывает его, проверяет содержимое. Двадцать долларов, на месте. Водительские права, на месте. Фотография Бена, на месте. Дебетовые и кредитные карты, на месте. Хмм. Тогда ему приходит в голову, что это, скорее всего, причина, по которой Кастиэль звонил прошлой ночью, и почему он так близко к сердцу воспринял то, что Дин игнорировал его. Он просто пытался быть хорошим парнем и вернуть Дину его бумажник, а Дин вёл себя как придурок. Дерьмо. Теперь Дин — засранец. Снова. Конечно, прошлая ночь была полной чрезмерной реакцией большинства здравомыслящих людей, но всё же. Дин понимает это. Он и в лучшие времена ведёт себя как неуважительный мудак, и Кас нажимает на его кнопки, поэтому он нажимает прямо в ответ. Не может быть, чтобы это не закончилось плохо. И всё же. Из конверта вслед за его бумажником выпадает клочок грязно-белой бумаги. Дин замахивается, чтобы поймать его, промахивается, и он падает на деревянный пол. Он наклоняется, чтобы поднять его. Он переворачивает его, чтобы найти слишком неразборчивые каракули на одной стороне — тот же почерк из инструкций, которые он получил прошлой ночью. Дин хмуро смотрит на листок бумаги, гадая, на что, чёрт возьми, он намекает. Там нет имени или подписи, только одно слово, которое просто говорит: И то, и то.