Лю(бить)

— На сегодня все! Тренировка окончена. Голос Какаши равномерной волной разносится по залу, отражаясь от стен и окон, позволяя спортсменам расслабиться и выдохнуть после тяжелого дня. Всем, но не Саске, который все еще напряженная струна, который даже спустя две недели после того откровения в больнице чувствует незаконченность, которому все еще мало, так нестерпимо мало Наруто. Они продолжают тренироваться вместе, Наруто активнее обычного тащит его в раменную после занятий, они оба готовятся к международным соревнованиям, они ходят в один душ и одну раздевалку. И это проблема, это огромная проблема для Саске, потому что у него пальцы судорогой сводит и желваки сдавливает от желания коснуться, припечатать Наруто к дверце шкафчика и высказать ему горячим шепотом все то, что терзает, грызет и сжигает Саске изнутри, а потом прикусить мочку, ощутить мурашки на крепких загорелых плечах и сжимать, гладить, царапать, касаться Наруто. Так, чтобы почувствовал, понял, насколько он, блять, необходим.  Но время идет, двери шкафчиков хлопают резко и безнадежно, металл не знает тепла тела Наруто и желания Саске, душ проходит мучительно быстро под глупое пение Узумаки, а дорога домой — всегда раздельно и с привкусом упущенной возможности. Вечерами — горечь недосказанности и совсем не дружеские фантазии перед сном, по утрам — неловкие попытки Наруто завести разговор-ни-о-чем и привычная отстраненность Саске, которая так легко трескается, стоит им сойтись в спарринге и оказаться близко, совсем вплотную друг к другу. Вот тогда Саске снова кажется что он может рискнуть, что Наруто чувствует тоже самое, что в его глазах те же мысли, те же желания, та же боль, но потом мгновение проходит, и он неловко смеется, пряча глаза и чешет ушибленный затылок. Последнее касание — рукопожатие — всегда чуть дольше, чем требуют правила. Всегда чуть смазаннее, чем хотелось бы.  И всегда недостаточно. А потом Наруто потянул спину. Не критично, так, что тренировкам не мешало, но приходилось постоянно наносить мазь и следить, чтобы этот придурок не перенапрягался. Обычно ему с этим помогала медсестра, но сегодня она ушла раньше, и Саске минуты три молча наблюдал, как это блондинистое недоразумение пытается достать себе между лопаток. — Ты так еще хуже себе сделаешь, идиот, — не выдержал его жалких попыток Учиха. — Ну так помоги мне! — раздраженно ответил Наруто и устало опустил плечи. Саске подошел к нему и уверенно взял из ослабленных пальцев баночку с мазью.  — Повернись, — тихо сказал он, успешно скрывая хрипотцу в голосе. Наруто развернул к нему спину и теперь стоял лицом к шкафчикам — еще шаг и можно припечатать его грудью к холодному металлу и… блять. Саске сильнее сжал зубы и, зачерпнув побольше крема, стал растирать его по широкой спине Узумаки. Тот рефлекторно вздрогнул от контраста холодной мази и теплых уверенных пальцев Учихи, но через секунду доверчиво расслабился под успокаивающими движениями.  Саске мог просто забить, нанести пару неравномерных слоев и забыть об этой будничной просьбе. Мог сдержать себя, воспротивиться соблазну вести плавные линии по упругой коже, разминать затекшие мышцы, обводить выступы позвонков и касаться-касаться-касаться Наруто. Конечно Саске не смог, конечно Саске проиграл и поддался, конечно Саске хотел растянуть этот момент на вечность, чтобы стоять вот так за доверительно открытой спиной уже-давно-больше-чем-друга и методично гладить его плечи, лопатки, шею. Спускаться к пояснице, обводить ярко выраженные ямки на ней, вести пальцами по позвоночнику, останавливаясь только на самой границе с резинкой боксеров и скрывать дрожь в руках и сбитое дыхание.  А Наруто замер, сначала удивлённый нежностью прикосновений, чуткостью Саске, а затем полностью расслабился, отдаваясь умелым пальцам, совсем забываясь в ласке. Просто массаж другу. Он просто выполняет просьбу. Он просто разминает перенапряженные мышцы. Он просто ловит случайно вырвавшийся стон наслаждения, когда двумя руками массирует уставшую шею Наруто, и теперь все становится по другому. Узумаки даже не посчитал это чем-то странным, тогда как сердце Саске зашлось от этого чересчур интимного стона и стало гнать кровь куда-то в область паха. Вот сейчас, сейчас надо остановиться, вытереть руки от мази и сказать что-нибудь колкое, что вернет Наруто на землю. Что вернет Саске на землю, где ему нельзя касаться обнаженных плеч и вырывать такие стоны. Жадно ловить их. Но Саске уже потерян. Он становится на шаг ближе, так, что его псевдоспокойное дыхание пускает мурашки по разгоряченной коже Наруто. Он давит большими пальцами на лопатки, пересчитывает ребра, снова возвращается к шее, повторяя прошлое движение и Наруто-мать-его-Узумаки снова стонет. Запрокидывает голову и тихим голосом, на грани шепота просит: — Еще Саске, так хорошо… И Саске давится своим же вдохом, шумно сглатывает и слушается Наруто, снова разминая забитые мышцы. А тот будто бы издевается над Учихой, нагло постанывая и откидываясь назад, еще ближе. — Да, вот так, Саске… То как Наруто выстанывает-вышептывает его имя, окончательно сносит Учихе крышу. Он подается вперед, одновременно массируя мышцы, и тычется лбом в слегка влажные волосы на загривке. Жадно, прерывисто вдыхает свежий запах мази и легкий, почти неуловимый — Наруто. Задерживает его, запечатывает в своих легких и воспоминаниях, чтобы навсегда, чтобы только ему, чтобы никто и никогда не отнял этого, потому что жестокая рациональная мысль терпеливо ждет его на границе с реальностью: это первый и последний раз. Ты решился, оступился, повелся на его стоны, и когда этот дурман кончится, когда Наруто одернется от расслабляющего эфекта массажа, он отшатнется от тебя, возможно пару раз врежет и стрельнув синими глазами скажет никогда к нему не приближаться.  Поэтому Саске сильнее сжимает плечи. Поэтому Саске целует куда-то в шею, прямо под кромку светлых волос. Поэтому отчаянно. Поэтому отрывисто. Поэтому жадно и с влажным звуком, нарушающим застывший в тишине воздух. Наруто все еще в ступоре. Наруто все еще не двигается, будто ошарашен, будто боится спугнуть этот странный, вымученный порыв.  Будто ждет продолжения. И Саске продолжает: ведет руками по плечам, пересчитывает ребра, касается талии, слегка нажимает на тазовые косточки. Наруто дергается и рвано выдыхает. Почти неуловимо, будто на вовремя не остановленном рефлексе прижимается к Саске. Затем, опомнившись пытается отстраниться, но стальная хватка Саске не позволяет ему это сделать. Он ведет руками по границе трусов, в последний момент поднимая их выше, очерчивает пупок и пресс. Продолжает мучительно медленно гладить дрожащее тело Наруто, который в свою очередь, то давится воздухом, то дышит слишком быстро, загнанно. А Саске совсем потерялся. Он целует выступающие шейные позвонки, спускается к лопаткам, мажет губами по плечам, дышит в изгиб шеи, сцеловывает капельки пота и мурашки, прижимается совсем близко, тесно, так что Наруто чувствует, дергается от твердого стояка, прижавшегося к его заднице. Но Саске успокаивающе-нежно гладит живот и грудь Наруто, с нажимом ведет одной рукой по средней линии, от пупка прямо к кадыку, обводит его кончиками пальцев, а потом кладет ладонь под шею, надавливая, не давая отстраниться и целует где-то за ухом. Чуть отстраняется, выдыхает на влажную кожу. Впитывает дрожь Наруто. Замечает его закатившиеся от удовольствия глаза. Хрипло шепчет в самое ухо: — Ты же просил «еще», Наруто… И ведет губами по краю ушной раковины, ожидая ответа. — Заткнись, — полушепотом, хрипло, срываясь на стон, когда Учиха ощутимо прикусывает мочку и слегка оттягивает кожу. Отпускает. Целует в шею прямо под ухом, снова спускается к спине, мажет влажными губами по лопатке, одновременно опуская руки на грудь, зажимает соски. Наруто выгибается, упираясь затылком в плечо Учихи и снова так блядски нежно стонет. Так естественно, почти невинно, но от этого еще более возбуждающе. Так, что у Саске звезды перед глазами, до боли тесно в штанах и яйца почти судорогой сводит. Руки не слушаются, руки сами по себе живут, руки к Наруто в трусы забираются. Одна резко, жадно обхватывает напряженный член, а вторая снова спешит наверх, прижимая торс Узумаки. Пальцы пробегают по ребрам и давят на ключицы, рука обхватывает Наруто поперек груди, и Саске зарывается лицом в ямку между его плечом и шеей, пытаясь не задохнуться от эмоций. Пытаясь дышать только запахом Наруто. Все равно задыхаясь им. — Сас…ке… — хрипит Наруто, и тот ускоряет движения, сжимает ладонь крепче, скользя от головки до самого основания крепкого члена, затем снова вверх, задерживает пальцы у самой урерты, собирает смазку, намеренно небрежно задевает уздечку и снова скользит вниз. Вверх. Чуть сжать, надавить на головку. Снова вниз. Рваный ритм. Сбитое дыхание. Безумный стук сердца в ушах, который перебивают только хриплые стоны Наруто.  Саске то кусает кожу плеча, так, что Наруто дергается от неожиданности, то зализывает-зацеловывает уже темнеющее место укуса. Его собственный член неприятно трется о ткань боксеров, но Саске плевать, так как он плотно жмется к Наруто. Плевать, что через одежду, плевать, что не внутри, главное, что все остальное — кожа к коже. Торс к спине, рука на груди, губы у шеи, пальцы на члене. Стоны в густой воздух. Раздевалка на замке. Время где-то в бесконечности. Свет от звезд перед глазами.  Все перемешалось в голове, мыслей не осталось, страха тоже. Только кровь стучит в ушах, серая жидкость в мозге достигла точки кипения, вместо разума — чистая химия, а Саске никогда не давалась органика. Но в органах он хорошо разбирался, ведь спортсмену положено, ведь для чемпиона это необходимость — знать свой организм вдоль и поперек. Но ведь Саске отличник до мозга костей, он — лучший во всем. Он пошел много дальше и заодно изучил организм соперника. «Друзей держи близко, а врагов еще ближе», — так сказал какой-то дохуя умный тренер? Только имел ли он ввиду притираться своим стояком к заднице «врага»? Одобрил бы он такую «близость»? Когда пальцы прожигают чужую кожу, когда на языке вкус пота и лечебной мази, когда уже не понятно, где заканчиваются его тело и начинается тело Наруто. Когда вроде бы держишь чужой член в ладони, а кажется, что сердце. Когда тебя уже не существует, но в тоже время ты впервые что-то чувствуешь. Что-то настолько крышесносное, живое, большое, почти звериное и до спазма в груди нежное. Вдруг все мышцы Наруто напрягаются, он особенно сильно вжимается в Саске и, задохнувшись, хрипит его имя. Где-то на грани слышимости и реальности. По буквам. Раскладывает его на звуки, на элементарные частицы и атомы. Раскладывает его у Саске на подкорке и в самой оберегаемой части памяти. Выжигает своим голосом, стоном и дрожью. Саске по инерции делает последние движения рукой, порывисто прижимает Наруто к себе и, резко повернув его голову, целует. Сжимает пальцы на челюсти, надавливая на щеку, чтобы разомкнуть его рот. Ловит удивленный выдох и прикусывает чужую губу. Узумаки дергается, замирает на секунду, жмурит глаза, а затем почти падает на Саске. Бьется своими зубами о его зубы, влажно лижет языком пересохшие губы и с долгим, гортанным стоном кончает Учихе в кулак. Дрожит, продолжает слепо вылизывать рот Саске и что-то хрипеть. Совсем обмякает в его руках. Саске так хорошо, что это совсем плохо. Саске боксеры до боли натирают слишком чувствительный член. Саске все еще катастрофически близко прижимается к Наруто. Саске все еще продолжает его целовать. Саске, кажется, оставит синяк на его челюсти — так сильно сжимает ее. Наруто вроде бы не против. Наруто вроде бы вообще не здесь уже. Вот оно. Саске еле сдерживается, чтобы раздраженно не цокнуть. Наруто не здесь. Наруто не с ним даже. Это наверняка просто усталость и гормоны. Это просто инстинкт и похоть. Это не значит ничего. Это сейчас он такой весь расслабленный и податливый, как ластящийся кот. Через пару минут он отойдет от послеоргазменного дурмана, отлипнет от губ Учихи, от его тела, одернет мокрые от пота и спермы руки и отшатнется. Наверняка врежет, возможно наорет, стопроцентно уйдет. И это будет концом. «Спасибо, мне очень понравилось» «Выручил, друг» «Неплохо делаешь массаж» «Прекрасно дрочишь» Саске ломано усмехается от своих мыслей. Наруто даже в другой реальности ему такое не скажет, а если и скажет, то ножом по коже, ядом в голосе и кислотой в душу. Если и скажет — то презрительно и как приговор. Саске размыкает объятия. Саске перешел черту. Саске думает, что с мазохистским удовольствием сделал бы это еще раз. Вокруг оглушительно тихо. Вокруг — спертый воздух и запах пота. Вокруг все привычно спокойно, мир не изменился. Внутри — потоп и конец света. Внутри умирают звезды, и ломается что-то важнее костей. Внутри больно. Снаружи Саске с каменным лицом усаживает Наруто на скамейку, помогает ему привалиться к шкафчикам и накидывает на пах полотенце. Снаружи Саске все тот же. По внешнему Саске и не скажешь, что теперь он знает, какого это касаться Наруто так. Внутреннего Саске больше нет. Теперь у него внутри вздохи-стоны-хрипы Наруто. Теперь там поселилась боль и чужие губы. Теперь там только воспоминания и образы. Теперь там что-то царапает ребра и легкие, оплетает сердце и сдавливает желудок. Что-то большое, колючее и холодное. Похоже на страх или сожаление. Похоже на чувство вины. Саске быстро собирает свои вещи и тихо выходит. Саске думает, что привыкнет к этому холоду в груди. Саске надеется, что не замерзнет окончательно, ведь у него в памяти вырезан, выплавлен раскаленным металлом мягкий и жгущийся Наруто с бессознательным изломом бровей и острыми зубами. Ведь руки все еще помнят горячую сперму и жар кожи. Ведь воспоминания согреют его.