Каитифф

Хью просыпается в холодном поту. Резко садится на кровати. За глазами сгорают остатки кошмара, и он слепо смотрит перед собой. Щеки касается тепло. Обернувшись, он тут же щурится. Из окна — сквозь тонкую марлевую занавеску — на лицо ему падает мягкий солнечный свет. «Я... проспал?» Он откидывает одеяло и садится на кровати, опуская босые ступни на пол. Проводит ладонью по лицу. Приглушённый гул голосов — с улицы — доносится до его слуха. Хью хмурится, вспоминая. Учения. Уже? Точно. Стоит поторопиться. Убрав со лба мокрые пряди, он направляется к зеркалу. Небольшое, в ладно спаянной раме, оно прибито над стальным умывальником. На том — щётка, мыло и бритва. Оторвав от них взгляд, он смотрит на мужчину в отражении — с чёрными, коротко стриженными волосами, тонкими бледными губами и густыми, хмуро сдвинутыми бровями. С недовольством отмечает налёт утренней щетины. И лишь затем, оценивающе щурясь, смотрит в тёмно-зелёные глаза с набрякшей под ними синевой. «Что-то не так». Он говорит себе, что должен был что-то сделать — что-то невообразимо важное. Он хочет отвернуться от зеркала и направиться к двери, но... мужчина в отражении остаётся недвижим. Этот мужчина задумчиво чешет подбородок, а затем едва заметно вздрагивает, заслышав раздавшуюся под окнами строевую песню. Этот мужчина — не он — споро берётся за утреннюю рутину: побриться, умыться, накинуть китель. Он думает об отчётах штабистам, о скором вылете и подготовке к нему. Хью цепенеет. Тот Хью, что внутри, пытается говорить его ртом, шевелить его, чужими — своими — руками, но безрезультатно. В конце концов он кричит: «Эй! Слышишь?!» Безответно. Мужчина подходит к рабочему столу, молча берёт с него какой-то доклад и принимается листать. А через пару мгновений Хью накрывает предчувствием. Скоро что-то произойдёт. Совсем скоро... Сейчас. Тук! Тук-тук-тук! Мужчина резко оглядывается в сторону двери. Кто-то колотит в неё что есть сил. А Хью вдруг отчётливо понимает, что находится за этой дверью. Начало конца. «Нет... Не открывай». Сморгнув, мужчина гаркает: — Войдите! — сухой и хриплый, его голос напоминает воронье карканье. Слово едва успевает слететь с его губ, как дверь стремительно распахивается. На пороге, весь в мыле, с перекошенным от волнения лицом, появляется старший рядовой. Хью понимает это по нашивкам на пропитанной потом униформе. А затем приходит и имя — наваждением, резким ударом под дых, выбивая почву из-под ног. «Нет...» — Сэр! Капитан!.. — захлёбываясь воздухом — он явно бежал, — сипит неожиданный визитёр. — Там!.. Там!... — Старший рядовой Браун! Прерывает его мужчина оглушительным в тишине комнаты рыком. На мгновение во взгляде рядового Хью чудится ужас. «Этого не может быть...» — Какого дьявола вы уставились в пол, когда говорите с вышестоящим по званию?! — продолжает мужчина. — Может, нашли там что-нибудь интересное?! — Никак нет, сэр! — Может, вам стоит выйти и зайти снова, чтобы повторить свой доклад по уставу?! — Не могу знать, сэр! — у Брауна начинает заплетаться язык. — Что значит «не могу знать»?! Это приказ, старший рядовой! — Но, сэр!.. — Сейчас же вышли отсюда и начали всё по новой! Путаясь в ногах, парень пулей вылетает из комнаты и захлопывает за собой дверь. А через пару мгновений до Хью доносится умеренно робкий стук. — Войдите, — на сей раз у мужчины получается чётко и зычно. Браун входит. Спина — прямее крыла самолёта, губы поджаты от напряжения, взгляд направлен мужчине прямо в лицо. — Капитан Тёрнер, сэр! — вновь рапортует Браун. А в следующий миг Хью понимает, что страх на юном лице предназначался вовсе не ему. — Сэр! Рядовой Уилсон на крыше, сэр! Там!.. Он сейчас!.. События — словно несущийся поезд. Вот только тормоза его сломаны. И сам Хью — сидящий на месте машиниста, уже понимающий, что впереди — обрыв, — отчаянно кричит: «Не иди! Слышишь?! Не смей!» — Ведите, — коротко отвечает мужчина. «Стой!» Не сговариваясь, Браун и его капитан одинаково быстрым шагом выходят из комнаты. Коридоры штаба сегодня на удивление пусты. А выйдя во внутренний двор, Хью вспоминает почему. — Парень, хорош! — Слезай оттуда, быстро! — Я... Я сделаю это! — кричит собравшимся крохотная фигурка на крыше. Разведя руки в стороны, она подступает к самому краю. Шесть этажей — не шутки. По толпе у стены проносится ропот. А затем сверху доносится ещё один голос — не Уилсона, другой. — Дэнни!.. ти... ты чего! — говорящий слишком далеко, и ветер уносит отдельные буквы и слоги. — Всё не!.. лько плохо!.. вай!.. мся и поговорим! — Кто там с ним? — наклонившись к Брауну чуть ближе, спрашивает мужчина. — Тейлор, сэр, — мигом отзывается рядовой. — Они вроде как лучшие друзья, вот мы его и... Мужчина больше не слушает. Огибая людей, он быстро направляется ко входу в здание. А оттуда — наверх. На крышу. Пролёты мелькают один за другим. Он спешит — и в то же время не срывается на бег. Нельзя позволить дыханию сбиться. «Не иди туда, не иди, неидинеиди», — Хью силится восстановить контроль над своим — чужим — телом, но безрезультатно. Оказавшись на самом верху, мужчина распахивает дверь: — Рядовой Тейлор! — Сэр?! — стоящий перед ним парень резко оборачивается на голос. — Что вы?.. Я!.. — Спускайтесь во двор и разыщите рядового Брауна. Ожидайте с ним до поступления дальнейших приказов, — и, заметив, как Тейлор уже открыл рот для возражения, добавляет: — Выполнять! Рядовой бросает короткий взгляд через плечо — на застывшую у самого края фигуру. Уилсон — молодой светловолосый парнишка с рябым лицом и следами тяжёлой бессонницы на лице — смотрит на своего капитана широко распахнутыми глазами. И всё же — не спешит отступать: ни от крыши, ни от задуманного. Скорее, наоборот. В его глазах мелькает отчаянная решимость. Тейлор тоже замечает это. Более не колеблясь, он коротко козыряет мужчине, сдавая пост. А затем — уходит, быстро скрывшись за дверью. Хью Тёрнер и Дэннис Уилсон — командир и его подчинённый — остаются на крыше одни. — Ну, рядовой, — мужчина заговаривает первым, неторопливо складывая руки за спиной. — Вперёд. Расскажите мне свою историю. Здесь, на крыше, воздух кажется спёртым. Солнце высасывает влагу из тела, и стекающие по лбу капли пота слепят глаза. Но мужчина остаётся сосредоточен и спокоен — чего никак не скажешь о Уилсоне. Судя по нездоровому цвету лица, тот готов в любую секунду вывернуть желудок себе под ноги. И всё же жажда вывернуть душу в нём оказывается сильней. — К-капитан... Я... — начинает он — сперва бессвязно, но всё уверенней с каждым следующим словом. — Я не могу так... Не стану! Я — не чудовище! — Не станете — что, рядовой? — Всё это! — голос Уилсона подскакивает на октаву. От резкого взмаха рукой он едва не оступается — но, кажется, вовсе этого не замечает. — Разве вы не видите? Не понимаете? Они на моих руках! Вся эта кровь... Все смерти! Почему... почему они заставляют нас делать это?! «Нет... нет, нет, нет, только не опять!..» — Я вызвался добровольцем! Сам пришёл, потому что поверил! — Хью видит — Уилсон больше говорит не с мужчиной напротив него — а с собственными бесами. — Поверил, что буду сражаться с врагом, что помогу стране, что матушка будет мной гордиться! Как вы думаете, капитан? Она бы гордилась тем, что я разбомбил деревню, полную ни в чём не повинных детей?! Мешаясь с потом, по лицу рядового начинают течь слёзы. — Девочка! Маленькая девочка, капитан! Она завела всех этих детишек в амбар, думала, что они там!.. А я слишком поздно!.. Я уже сбросил снаряд! Понимаете?! От отчаяния Уилсон утыкается лбом в переплетение пальцев и тихо шепчет: — Они даже не успели закричать. Молчание повисает в душном разреженном воздухе. Мужчина смотрит на рядового почти не мигая — на мелкую дрожь, сотрясающую его тело, на бормочущий безмолвные молитвы рот, — и Хью понимает, что в его сердце нет ни капли сожаления. «Пожалуйста... Остановись». — Ты закончил? — негромко спрашивает мужчина. — Да... — Хорошо. А теперь посмотри вниз. Сбитый с толку, рядовой косит взглядом во внутренний двор. — Что ты видишь? — продолжает мужчина предельно бесстрастно. — Л... людей... — Солдат, — срывается с губ мужчины жёсткий ответ. — Прямо сейчас ты смотришь на солдат, рядовой. Мужчин, которые каждый день принимают выбор: исполнить свой долг, как подобает настоящим бойцам, или сдаться и дезертировать, словно трусы. На этой войне — на любой войне — есть только эти пути. И иных не дано! Так что же: из двух ты решил выбрать самый лёгкий? — Дело не в этом! — порывисто шагнув навстречу, кричит Уилсон. — Они преследуют меня! Преследуют в кошмарах, капитан, — во сне и наяву! Каждый раз, когда я сажусь в самолёт; каждый раз, когда ем, сплю, сру, когда говорю с кем-то! Я больше так не могу, не смогу, и не ста!.. «Остановись!» — Уилсон! Привычка подчиняться оказывается сильнее минутного помешательства. Осёкшись, словно захлебнувшись словами, рядовой испуганно смотрит на своего капитана. — Там, на фронте, — голос мужчины тих и закован в холод. — Прямо сейчас, пока мы говорим, умирают люди. Каждый час! Каждую секунду! С каждым щелчком моих пальцев!.. И он, подняв руку на уровень глаз, принимается щёлкать. Раз! Два! Три!.. — ...Умирает один человек! Чей-то отец! Чей-то брат или сын!.. Четыре! Пять! Шесть! С каждым щелчком Уилсон вздрагивает, глядя на руку мужчины с невыразимым ужасом. Словно тот держит в ней пистолет. И пистолет этот направлен на него. — Умирают, пока мы подтираем тебе сопли, — выплёвывает мужчина. — И пока ты устраиваешь здесь представление, мешая другим исполнять свой долг! Поэтому... Семь! На секунду рука замирает в воздухе, а затем медленно опускается. — Поэтому ты сядешь в самолёт, — уверенно и спокойно — как уже свершившийся факт — констатирует он. — И полетишь на следующее задание — сражаться за нашу страну. Не потому, что там от твоих снарядов — наверняка — погибнут ещё десятки детей. А потому, что ты получил приказ и выполнишь его — как подобает настоящему солдату. Он смеряет Уилсона пронизывающим взглядом. Но тот не смотрит в ответ. Его ставшие вдруг пустыми глаза смотрят куда-то капитану за спину. «Ты!.. Ты, ублюдок!..» — Спускайся, Дэннис, — ставит точку мужчина. — Тебя ждёт работа. И, не дожидаясь ответа, решительно направляется к выходу с крыши. Внизу, во дворе, толпа успевает уменьшиться вдвое. На месте остаётся лишь пара особо обеспокоенных да его собственный взвод. Хью мигом находит Тейлора с Брауном: задрав голову, первый с тревогой смотрит наверх, в то время как второй, заметив появление капитана, быстро направляется к нему. — Сэр, что там произошло? Уилсон ещё на крыше? Как он? — Как и все мы, рядовой, — отрезает мужчина, не сбавляя шага. — Он делает выбор. Непонимающий взгляд Брауна колет спину, Хью чувствует это — чувствует, как всё нарастающая тревога перерастает в ужас. Он силится вырваться, очнуться от этого кошмара, но понимает, что заперт — заперт в ловушке себя-не себя, в этом куске неприступного камня, зовущего себя человеком. Он знает, что сейчас произойдёт. И не хочет этого видеть. Только не снова. — Дэнни, нет! — доносится пронзительный возглас Тейлора за спиной. А через пару — десяток мгновений, короткую вечность — Хью слышит оглушительно громкий звук разбивающегося тела. Во дворе повисает звенящая тишина. Тишина и в его голове. Лишь отупляющее понимание — Это Действительно Произошло. Меж тем мужчина, застыв на пару долгих секунд, зычным окриком сообщает: — Двадцать первая боевая эскадрилья! На построение — становись!

***

— Сегодня чудесная ночь, неправда ли, капитан? Мягкий, спокойный, с едва уловимой смешинкой голос доносится сзади. Хью узнаёт его моментально. Ему хочется обернуться — но тело, его-не его, распоряжается иначе. Сцепив руки за спиной, мужчина стоит посреди пустующего полигона — кубофутов взрытой учениями земли под усыпанным звёздами небом. Уголок его рта дёргается в намёке на улыбку. Напрягшаяся было спина расслабляется вновь. — А, Бен. Да бросьте, в самом-то деле. Сами знаете, разговоры о погоде — не мой конёк. Чуть склонив голову, он наблюдает за приближением собеседника. Бенджамин Брукс, старший лейтенант. Имя вспышкой проносится в голове, а вместе с ним — воспоминание о ночи, когда всё это произошло. «Нет... Нет!» Он хочет закрыть глаза. Хочет сбежать, далеко, как можно дальше, лишь бы не быть здесь. Лишь бы не сделать того, что когда-то уже совершил. Но мужчина не двигается с места. Мужчина продолжает смотреть, и кошмар не уходит, а вокруг — всё те же самые звёзды, то поле. И знакомые шаги за спиной. «Пожалуйста!..» Меж тем Бенджамин оказывается рядом. Он ниже мужчины на пол головы, а уж в сравнении и вовсе кажется тростинкой. Встав в шаге от собеседника, он аккуратно поправляет очки. — Как скажете, капитан, — покладисто отзывается Брукс. В ответ мужчина хмурится — деланно-недовольно. — Признайте уже, Бен. Вам это доставляет радость. — Не понимаю, о чём вы, — с напускным недоумением парирует тот. — Ну как же. Я ведь не раз просил вас звать меня по имени. Ему даже не нужно смотреть на Бенджамина, чтобы услышать в его голосе улыбку. — И лишиться возможности подтрунить над самим Хью Тёрнером, нашим победоносным героем? Увольте — я всего лишь человек, и у меня есть слабости. В ответ мужчина фыркает, а Бенджамин смеётся. Разговор угасает сам собой. Без неловкости и томительного ожидания — так, как бывает лишь между очень хорошими друзьями. Стоя бок о бок, они любуются звёздами в обоюдном молчании. Стежок мира в бесконечном полотне войны. Ветер забирается мужчине под воротник, заставляя вздрогнуть. — Вы завтра снова в небо? В голосе Бенджамина мужчине чудится нечто такое, что заставляет его тут же обернуться, заглядывая другу в глаза. Ярко-голубые при свете дня, сейчас те кажутся угольно-серыми — словно кто-то выпил из них все краски. «...выпил все соки...» — Да, — отвечает мужчина коротко. А потом добавляет с долей насмешки: — И всё же не понять мне вас, штабных. Столько времени проводите в четырёх стенах! Даже пара недель пребывания здесь превратилась бы для меня в пытку, кабы не ваша, Бен, компания. — Рад служить, — на мгновение улыбка вновь касается его губ — и тут же исчезает. — Скажите, капитан... Хью. Вы верите моему слову? Мужчину сбивает с толку этот вопрос. Как и странная, беспокойная нерешительность, столь не свойственная его другу. Пристально глядя на Бенджамина, он наконец кивает. — Это касается вашего дела, Хью, — быстро, словно опасаясь, что его вот-вот перебьют, начинает лейтенант. — Вашего завтрашнего вылета. Вы знаете сами, я много работаю с документами, и некоторые данные по этой миссии успели пройти и через меня. И что-то... что-то не складывается, Хью. — «Что-то»? — переспрашивает тот, совершенно не вдохновлённый новым поворотом беседы. От его тона веет непрошенным холодком. — Именно так. «Что-то». Я не могу доказать этого — всё, в особенности разведданные, выглядит идеальным. Слишком идеальным, вы меня понимаете? Словно невероятное стечение обстоятельств. Или чистой воды удача. — Или же безупречная работа наших войск, — резко одёргивает его капитан. — Что на вас нашло, Бен? Вы никогда не казались мне параноиком. — Это не паранойя, — на мгновение в мягком голосе Бенджамина прорезается сталь. И тут же сменяется неприкрытым беспокойством. — Это — предчувствие. Интуиция, основанная на многих годах опыта. Что-то нечисто со всей этой миссией, Хью. Я... я боюсь, вам может грозить опасность. — Как и всем нам в эти нелёгкие времена. — Не извне, Хью, — говорит тот неожиданно тихо. — А изнутри. Повисшее между ними молчание, кажется, отравляет сам воздух. — Вы говорите об измене, Бенджамин, — столь же тихо, не спуская с лейтенанта глаз, констатирует мужчина. — Я говорю о том, — упорствует тот. — Что завтра вам лететь не стоит. «Согласись». «Прошу тебя». «Скажи чёртово “да!”, тупой ты кусок дерьма!» Резко расправив плечи, мужчина отступает на шаг. — Бессмыслица! — в его голосе, тоне отчётливо проступает непримиримость. — То, о чём вы говорите, — полная бессмыслица. Всего лишь пустые догадки. А я не стану подвергать риску будущее нашей страны на основании одних лишь догадок. — Тогда сделайте это потому, что верите моему слову! — горячо возражает Бенджамин. — Я не шучу, Хью. Найдите себе замену. Скажитесь больным!.. — А! Так теперь вы хотите выставить изменником меня? — из горла мужчины вырывается рык. — Нет! Я пытаюсь спасти вам жизнь! — От чего?! От мнимого заговора? От ваших безумных страхов?! Рассуждая, он принимается вышагивать перед Бенджамином — взад-вперёд, взад-вперёд. Взгляд лейтенанта безмолвным укором следует за ним по пятам. — И к тому же... Мужчина вдруг останавливается. Сцепив руки за спиной, отвернувшись от Бенджамина, он слепо всматривается в темноту полигона. — Даже если всё так, как вы говорите, — произносит он тихо. — Я не могу этого сделать. — ...Почему? — Потому что я получил приказ, — просто отвечает мужчина, и в его голосе на мгновение проступает горечь. — Потому что у меня есть долг перед страной. Долг и слово, которыми я поклялся, что положу жизнь на благо Америки — если придётся. Когда придётся. Теперь вы понимаете, Бен? Это — всё, что у меня есть. — А как же будущее, Хью? — лейтенант осторожно подходит ближе. — Неужели вы настолько к нему равнодушны? Несколько долгих мгновений тот не произносит ни слова. А затем оборачивается через плечо: — Моё будущее — здесь, на фронте. На передовой. В несении службы. В том, чтобы остановить пожар чёртовой войны, в котором сгорает наш мир. — Вы ведь знаете, что нужны не только своей стране, Хью? — Скажете тоже, — фыркает тот, немного расслабляясь. — Напротив — нашей стране нужно больше таких, как я. Они замолкают вновь — но на сей раз в молчании этом нет прежнего благодушия. Краем глаза Хью видит, как Бенджамин проверяет время на наручных часах, и невольно бросает взгляд на свои. Швейцарские, из крепчайшей стали, с ходом настолько бесшумным, что иногда он просто забывает об их существовании. Бенджамин подарил ему их в честь особо удачной миссии — где-то месяцев шесть назад. Пол первого. Ха. До вылета остаётся всего лишь... — Они у тебя спешат. Неожиданно изменившиеся, ставшие будто бы глубже интонации в голосе Бенджамина застают мужчину врасплох. Подойдя вплотную, лейтенант спокойно берёт того за запястье. Шорох ткани — оцепенев, капитан глядит, как тонкие пальцы Бенджамина подворачивают рукав его кителя... «Бен...» ...а затем — наклонившись столь близко, что носом почти утыкается в циферблат, — Бенджамин начинает аккуратно подкручивать стрелки его, Хью, часов. «Пожалуйста... умоляю тебя...» Закончив, Бенджамин выпрямляется — но руки его так и не выпускает. Они смотрят друг другу в глаза, и за круглыми стёклами очков Хью мерещится болезненное ожидание. Тоска. И ещё... «Не делай этого». Хью знает, что происходит. Но до мужчины — того, чью руку на самом деле держит Бенджамин, — это доходит с трудом. Хью словно наяву видит, как крутятся в его голове шестерёнки, медленно и со скрипом, перемалывая кажущуюся невозможной действительность. И Хью слышит в голове его мысли — тяжёлые, горькие, полные внезапного осознания, — которые говорят: Это. Всё это. Так вот ради чего. — ...Вы пьяны, лейтенант... — говорит он хрипло, глядя сквозь Бенджамина. — Хью?.. «НЕ СМЕЙ!» — Я сказал, — цедит мужчина сквозь зубы. — Вы. Пьяны! Грубым рывком он высвобождает запястье. И толкает — толкает слишком сильно, и Бенджамин падает, охая от неожиданности и боли. «НЕТ!» — Ступайте, старший лейтенант Брукс. Проспитесь, — глядя на Бенджамина сверху вниз, произносит мужчина — и в его отстранённом тоне нет ничего, кроме удушающего безразличия. — Иначе, протрезвев поутру, вы пожалеете о том, что сделали по пьяни. Хью видит — по глазам его, полным горечи, видит, — что тот всё понял. Нащупав слетевшие с носа очки, Бенджамин осторожно поднимается на ноги. Смотрит на своего капитана — «Прости меня, прости, прости», — открывает рот... но тут же разворачивается и уходит. Лишь дождавшись, когда ночь поглотит лейтенанта, мужчина срывает с запястья часы. Он подходит к ближайшей траншее — и резко вытягивает над ней руку. — Бенджамин Брукс... — бессильно и зло бормочет он в чрево рва. — Быть может, ты и слеп, как крот, но... кто бы мог подумать, что именно я окажусь совершенно незрячим. Нечто внутри него сожжено и развеяно по ветру. Нечто внутри — отчаянно воет, бессильный наблюдатель ужасающей памяти будущего. Пальцы мужчины начинают медленно разжиматься.

***

Боль. Адская, разрывающая кости и мышцы агония. Час. Ночь. Тысячу тысяч лет. И от неё нет спасения. Плач потери перерастает в жуткий, на пределе человеческих связок крик. Но даже ему не под силу заглушить льющийся в уши монотонный напев: — ...И я услышал голос четвёртого животного: Иди и смотри! И я взглянул. И вот конь бледный, И на нём всадник, Имя которому — Смерть.

***

Тот распахивает глаза. Перед Его лицом — разбитый циферблат. Циферблат часов на костистом запястье. Тот опускает руку и видит перед собой дуло винтовки. Оружие трясётся — трясётся и сгусток жизни, держащий его по другой конец. Пот и кровь, страх и трепет, как же сладко — невыносимо. Тот вспоминает — выстрел прошёл насквозь: через запястье выставленной руки, через часы и шею. Навылет. Того наполняет ярость. Он делает шаг навстречу трусливому сгустку — и улыбается. Исполнившись ужасом, сгусток надрывно кричит — прежде чем захлебнуться собственной кровью. А вскоре Тот понимает, что этого мало. Что Он не насытился. Голод скручивает нутро возбуждением, сладкой горячечной лихорадкой, и Тот жаждет ещё. Ещё. Тот осматривается по сторонам в жадном поиске нового источника жизни. Апокалипсис пахнет бензином и сгоревшей плотью. Тот стоит в ржавом свете горящих баков и подорванных танков. Слышит крики и выстрелы и видит Других: тени, метущиеся по полю. Они несутся за животворными сгустками, хватают их, разрывают, выпивают до дна. Им не страшны их пули, их маленькие, мягкие, податливые тела: Они сильнее, Они — охотники, идущие за добычей. Того переполняет восторг. И Тот бежит. Сперва на двух, затем на четырёх. Быстрее! Ну! Мимо Него несутся Другие. Один проламывает наспех сделанную баррикаду и набрасывается на свой приз. Второй оглашает воздух яростным воем. Оба — Других — рвут друг друга, и тёмный, густо пахнущий нектар стекает по их телам на останки растерзанной жертвы. Но Тот не останавливается. Тот бежит дальше, и кровавым чадом забиваются Его ноздри, мешая найти хоть что-то живое в поле, полном живых-не живых мертвецов. А затем Тот чувствует — что-то нетронутое. Почти. Где-то здесь, совсем рядом истекает кровью надорванный сгусток. Бесценная кровь покидает его тело толчками, словно ребёнок — лоно рожающей женщины. Это служит сигналом. Тот спешит на запах, игнорируя всё вокруг. Скорее! Скорее! Он обязан принять эти роды. «Нет...» След приводит Того к опрокинутому грузовику. «Прошу, умоляю, нет, нет, нет!..» Тот принюхивается, всматривается в сетку трещин на лобовом стекле. Не внутри, нет. Под ним. «Убирайся! Не смей!..» Подцепляя кузов когтями, Тот без усилий отбрасывает грузовик в сторону. «ПОШЁЛ ВОН!» Запах жизни становится столь опьяняющ, что Тот на мгновение слепнет. У сгустка перебиты ноги. Земля под ним потемнела от крови — но он всё ещё жив. Не успевает Тот сделать и шага, как в руках его жертвы оказывается пистолет. В уши бьёт оглушительный выстрел. Мимо. Мимо. Холостой. Бесполезное оружие отлетает в сторону. Сгусток хлопает мокрой от крови рукой по земле, что-то ищет, а затем неожиданно надевает на нос — сломанные очки. «ОСТАВЬ! ЕГО! В ПОКОЕ!» Сгусток пытается отползти, но тут же корчится от боли. Её запах, запах страданий загорается вспышкой в Его голове и мгновенно сводит с ума. Сомнения отброшены. Громкий рык зарождается в глотке. И Хью слышит отчаянное: — НЕТ! — слетающее с губ Бенджамина. Слетающее с его, Хью, запечатанных губ. А затем Тот прыгает. И вот они друг против друга. Охотник и жертва. Высшее и низшее. Жаждущий и Его драгоценный нектар. При падении когти взрывают землю слева и справа от сгустка, отрезая любую возможность сбежать. «Хватит!.. Прошу!.. Остановись!..» Тот разевает пасть... — Капи... тан?.. И замирает. Взгляд добычи безотрывно направлен на Его руку. На запястье — на свисающие с запястья расколотые часы. А затем он смотрит Тому в лицо. Страх и боль в глазах жертвы незамедлительно сменяются шоком. Шок — неверием. Неверие — надеждой. А надежда... радостью. В сотые доли секунд. — Капитан! Что?.. — он харкает кровью, заливая ей изорванный китель. — Что с вами?.. Вы... Это вы? К-ха... Хью! Вы меня слышите? «Прошу, прошу, прошу. Не делай этого. Не делай. Ты никогда себя не простишь!..» — Хью, пожалуйста... Это же!.. К-ха... я! Бен! Что они с вами?.. Как?.. Хью, вы должны!.. Что вы?.. Боже! Господь милосердный, нет! Н-Е-Е!.. «...Е-Е-Е-Т!» Кричит Хью. Сбивает руки о клетку чужого, звериного, жадного разума, отчаянно ища выход наружу — но его нет. И он понимает, что сломан. Сломан навеки, как эти часы. Сломан, как отчаянно бьющееся в конвульсиях тело, из которого Тот высасывает саму жизнь. Ногти Бенджамина впиваются в Его щёку, царапают в отчаянной попытке освободиться. А затем рука медленно — словно погладив на прощание — сползает вниз...

***

— Просыпайтесь, мистер детектив. Хью чувствует лёгкое прикосновение к щеке, чьи-то пальцы, мягко скользнувшие по острой скуле. Бен... Бен? Кошмар с неохотой выпускает его из своих тенёт, и Носферату ворочается, стремясь дотянуться, коснуться — сжать пальцы Бенджамина в своих. «Не уходи...» — срывается едва слышное с губ, прежде чем Хью понимает: он не в силах пошевелиться. И тогда он распахивает глаза. — Ты?! В потрясении и гневе выплёвывает он — прямо в лицо стоящему напротив камарильскому агенту. Лицо тем более ненавистное, что находится столь близко от его собственного. Улыбнувшись, Камми отступает на шаг — и тут Хью понимает, чьи пальцы касались его мгновение назад. — ТЫ! Вырывается из его глотки вместе с яростным рыком. Он дёргается вперёд, скаля зубы — разорвать, растерзать эту гниду, выпотрошить без остатка! — но Камми явно остаётся не впечатлён. В следующий миг Носферату понимает, что под ногами его совсем нет опоры. А звук, который он поперву спутал со звоном в ушах, — не что иное, как лязг обмотанной вокруг тела цепи. Цепь раскачивается, и он вместе с ней — подвешенный к потолку. Словно... словно кусок сырого мяса. Куски мяса свисают повсюду, куда не кинь взгляд: покрытые корочкой льда лилово-сизые туши. Насаженные на крюки. Утопающие в плывущем по комнате льдисто-белом тумане. Хью щурится, лихорадочно оценивая обстановку. Чёрт... Он что, посреди морозильного склада?.. — Терренс. — А?.. — оглушённый, переспрашивает Хью. — Мы ведь так и не представились друг другу, — агент усмехается с благодушием кобры. Заправив большие пальцы в карманы брюк, он смотрит на Носферату снизу вверх — со стальной решётчатой платформы. — Меня зовут Терренс. А мою помощницу... И он кивает вниз, где — Хью понимает только сейчас — всё это время стояла давешняя блондинка. Она поднимает голову, глядя в ответ. Её волосы всё так же собраны в аккуратный пучок, глаза — скрыты огромными солнечными очками. Но вот лицо... лицо напоминает скорее хэллоуинскую маску: бугры худо сросшихся мышц под заплатками здесь и там кровоточащей кожи. Морг. Схватка. Приказ и штык, пронзающий грудь. Он вспоминает. — ...можете называть Алексой, — всё тем же ровным тоном продолжает агент. — Вы же, мистер детектив, — Хью, если, конечно, мои данные верны? — Слушай сюда, клоун!.. — Терренс, — поправляет агент спокойно. — Терри, — он вкладывает в рык всю издёвку, на которую сейчас способен. — Ты, блядь, либо спускаешь меня отсюда по-хорошему, либо я спущусь сам — и проткну твоё сердце твоим же хребтом! — Попробуйте. — Что?! — Попробуйте, — всё с тем же безмятежным спокойствием повторяет агент. — Спуститесь. Ну? Я жду. Подвох. Конечно же, что-то не так. Это видно по его скучающему взгляду, по расслабленной позе, по оскорбительно сдержанному любопытству. Но Хью наплевать. Напрягшись изо всех сил, хрипя от натуги, он силится освободиться. Разорвать хрупкие звенья металла — не имеющего шанса против сил одного из бессмертных. А в следующий миг его сердце пронзает болью. Короткая вспышка — словно укол ядовитого жала. Хью замирает, и через пару мгновений боль начинает постепенно растворяться, в конце концов — исчезая. — Мне всегда хорошо давались узлы, — комментирует Камми, с неприкрытым удовольствием наблюдая чужую растерянность. — А ещё — медицина. Вы на крючке, Хью, — уж простите за каламбур. И любая попытка разорвать эту цепь вызовет натяжение, которое — неизбежно — воткнёт мясницкий крюк в вашем теле в ваше же сердце. Конечно же, такая малость, как торпор, вас не убьёт — но отнимет немало времени у нас обоих. — Барон узнает, — произносит Хью угрожающе тихо. — О том, что вы, ублюдки, здесь устроили. — Что вы устроили, — чуть склонив голову, поправляет его агент. — ...Повтори. Усмехнувшись, Камми принимается загибать пальцы: — Итак, давайте посмотрим. Раз. Вы осознанно вмешались в ход расследования, разрешение на которое было официально получено Камарильей от барона Мортимера Т. Майерса и которое проводилось в границах преждевременно оговорённых участков территории Санта-Моники... «У Мортимера в инициалах есть “Т”?..» — Два, — как ни в чём не бывало продолжает вещать Терренс. — Вы напали на агента Камарильи при исполнении, что также является нарушением договора... — Эта сука!.. — И три! — агент намеренно повышает голос. — Что у нас здесь?.. Ах да. Скажите мне, Хью, кем вам приходится некто... Ал? Эмоции проступают на лице Носферату прежде, чем он успевает изобразить удивление. Тревога. Беспокойство. А в следующее мгновение — гнев, когда губы агента растягиваются в змеиной улыбке. — Кто-то хорошо вам знакомый, я полагаю... — Если ты что-то с ним сделал, — исполненным холодной ненависти тоном цедит Хью. — Я заставлю тебя мечтать об Окончательной смерти, мелкий ты самодовольный кусок дерьма! — Столько эмоций, и все — из-за меня? Я польщён. Честно, — с театральной учтивостью Терренс прикладывает руку к груди. — Но всё же... И быстро, быстрее, чем Носферату успевает опомниться, агент оказывается рядом. Чужие пальцы сжимаются на мотке цепи, скрученном у Хью под самой шеей в подобие поводка, и притягивают его ближе. Так близко, что они едва не соприкасаются лбами. Глаза в глаза. — Вы здесь один, Хью, — шепчет Терренс, и в глубине его мушек-зрачков Носферату видится адское пламя. — И вы останетесь здесь — на столько, на сколько я сочту нужным. И будете отвечать на мои вопросы — столько раз, сколько потребуется. Ваш барон не придёт за вами, мой дорогой детектив. Поэтому лучше вам начать заботиться о себе самому. — Иначе — что? Убьёшь меня? Будешь пытать? — Носферату скалится Камми прямо в лицо. — Я проходил через такое, что вам, княжьим подсоскам, не снилось даже в самых страшных кошмарах! Хочешь разрезать меня на куски? Прижечь? Переломать все кости? Валяй! Но будь готов, что мамочка сдерёт с твоей жопы кожу, когда ты вернёшься к ней без результатов! Краем глаза Носферату замечает движение внизу. Алекса неожиданно достаёт из-за пазухи что-то маленькое и чёрное — телефон? — и, приложив к уху, быстро выходит из комнаты. — Кажется, твой злодейский монолог наскучил даже твоей подружке, — отмечает он, щерясь. А затем, замахнувшись, ударяет агента лбом в лоб. В последний миг тот успевает отскочить — и атака, рассчитанная на то, чтобы расколоть вражеский череп, оставляет лишь лёгкий ушиб. Камми хватается за кровоточащий лоб, и на мгновение сквозь маску самодовольной сдержанности проступает тот, кем они все являются на самом деле. Хищник. Чудовище. Но уже в следующую секунду на Хью смотрит прежний собранный Терренс. — Мне импонирует ваше... упрямство, мистер детектив, — эта вежливость явно даётся ему с чуть большим трудом, нежели прежде. — Но пусть будет так. Двое могут играть в эту игру. И он, неторопливо сложив руки за спиной, принимается рассуждать вслух: — Я знаю, что этот полулицый мальчишка, этот «Ал» был в морге вместе с вами и ещё двумя Каитиффами. Я также знаю, что за свои шрамы Алекса должна благодарить именно его, — он качает головой. — Мои люди значат всё для меня, мистер детектив. И когда одному из них причиняют вред, я не намерен закрывать на это глаза — особенно с учётом того, что ваш морг косвенно связан с нашим расследованием. А так как адрес проживания местных Отбросов... простите — Каитиффов, мне хорошо известен, я думаю, нам не составит труда нанести им визит... Скрипит цепь. Скрипят крепко стиснутые зубы. Носферату кажется, что они могут раскрошиться в любой момент — столь велика его ненависть к Камми. — Как думаете, Хью, — меж тем продолжает Терренс. — Этот молодой человек окажется более склонен к кооперации, чем вы? — Как думаешь, Терри, — рычит Носферату в ответ. — Когда я выберусь отсюда, сколько ночей пройдёт, прежде чем я позволю тебе умереть? — Ох, бросьте, Хью. Вы начинаете повторяться, — во взгляде Терренса мелькает раздражение. — Просто примите как факт: ваш барон лично вручил мне право добывать информацию из кого и как угодно. И вдруг он колко усмехается. — Впрочем... на моей памяти он всегда был довольно уступчив. Барон-недотрога. Так долго держать оборону, посылать на нас лучших своих людей — чтобы потом приползти на коленях и умолять о милосердии. — Что ты мелешь?.. Терренс с выверенной долей недоумения вздёргивает бровь. — Как? Успокойте меня, мистер детектив. Скажите, что из-за моих процедур... «Процедур?..» — ...вы не запамятовали событий минувшей войны. Нет? Вот и славно, — сложив руки за спиной, Терренс начинает вышагивать перед Носферату, словно лектор — перед нерадивым учеником. — В конце концов, исход тех ночей во многом повлиял на то, что мы имеем сейчас. Вы со мной согласитесь, не так ли? В одночасье Мортимер Майерс лишился половины своих людей, павших за веру в его непогрешимость, лишился трёх крупнейших городов... и остатков достоинства, конечно же. «Он играет с тобой... Не слушай!» — Но у вас об этом рассказывают иначе, не так ли? — Терренс улыбается. — О храбрости погибших. О борьбе за правое дело, о том, что барон в одиночку вошёл в логово льва и спустя несколько ночей вернулся оттуда с победой! Вернулся, зубами вырвав у «отвратительных Камми» договор о перемирии, город и ещё горстку прав, о которых, признаться, мне уже и не вспомнить. «Он тебя провоцирует...» — Молчите? Понимаю, — произносит агент с деланным сочувствием. — Мне бы тоже не нашлось что сказать. В конце концов, быть шерифом при марионетке — пусть даже и столь хорошо обученной — удовольствие не из приятных. — Какого хрена ты сейчас сказал? — с тихой угрозой хрипит Носферату. И тогда Камми делает один крошечный шаг ему навстречу — и мягко, чуть ли не по слогам, словно обращаясь к душевнобольному, говорит: — Мой дорогой детектив... Неужели вы действительно думаете, что от настоящего Мортимера Майерса ещё что-то осталось? — Что... что за хрень ты несёшь?.. — Неужели вы на самом деле полагали, — продолжает агент, и его голос дрожит от плохо сдерживаемого веселья. — Что княгиня даст одному из самых опасных Бруха в штате уйти, не напоив перед этим собственной кровью? — Брехня! — Подумайте сами, Хью, — говоря это, агент чуть склоняет голову набок. — Зачем мне вам лгать? И почему бы иначе барон так охотно впустил на территорию Санта-Моники своих самых злейших врагов? Пару мгновений они просто смотрят друг другу в глаза. Хью — отчаянно ища в них ложь, в то время как Терренс — сомнения. А затем цепь пускается в отчаянный, дикий пляс — столь яростно, хрипя от бессильного гнева, бьётся в её хватке Носферату. «Он лжёт! Посмотри на него! Мелкий ублюдок и в жизни не сказал слова правды!» «Но состояние барона! Его срывы! Решение впустить Камми в наш дом!» — Мне больно видеть вас в таком положении, Хью, — неожиданно серьёзно произносит Терренс, и на сей раз в его тоне не слышно ни издёвки, ни насмешки. — Быть может, Мортимеру Майерсу и пришлось пройти через тягчайшее для сородича унижение, но вы его судьбы повторять не обязаны. Помогите мне помочь вам. Я не горю желанием лишать вас воли — и лишь одному Каину известно, сколько циклов воспоминаний вы сможете пережить, прежде чем сойдёте с ума. Понимание того, о чём говорит агент, приходит не сразу. Но в конечном счёте именно оно сметает остатки самообладания Хью. — УБЛЮДОК! ТЫ!.. ЗАЛЕЗ В МОЮ ГОЛОВУ!.. — «Залез» — не совсем верное слово. Скорее дал вам возможность совершить небольшой променад в прошлое, — Терренс морщится. — Не беспокойтесь — я не видел ничего из того, что видели вы... впрочем, это немногое меняет. Вам вряд ли захочется повторения, мне — делать из вашего разума бульон. И пускай вид Анарха в цепях неимоверно... захватывает, давайте не станем доводить до крайностей. Я уже говорил вам, Хью — нам не обязательно быть врагами. Поэтому я снова задам вам вопрос, а вы как следует подумайте, прежде чем на него ответить. Итак. Он делает небольшую паузу. — Скажите мне. Что именно вы с Каитиффами делали в том морге? В тот же миг воцаряется тишина. Уронив подбородок на грудь, Хью молчит — молчит и его мучитель, терпеливо дожидаясь ответа. Мгновения перетекают в минуту, когда Носферату наконец поднимает взгляд. — Знаешь, кого я ненавижу больше камарильских сук? — говорит он негромко, вынуждая агента напрячь весь свой слух. — Камарильских сук, которые искренне считают, что стоит им нассать на чьей-то земле — и она уже принадлежит им. Так что, пёсик, засунь свои вопросы себе под хвост. От этой крысы ты ответов не получишь. Терренс уже собирается что-то сказать, когда дверь в морозильник неожиданно распахивается. Алекса. Шагнув в помещение, она даёт своему начальнику знак. Тут же позабыв о пленнике, агент спускается к ней, и оба, склонив головы, принимаются о чём-то совещаться — столь тихо, что о предмете разговора Хью может догадываться лишь по степени серьёзности их лиц. «Проклятье... нужно отсюда выбираться, сейчас же». Пару раз он осторожно дёргается на пробу. Однако быстро понимает, что Камми не лгал. В какую бы точку Хью ни прикладывал усилия, какую бы конечность ни силился освободить, все попытки быстро приводят к колющей боли в сердце. Быть может, агент не лгал и насчёт... «Нет! Даже не смей думать об этом». Он заставляет себя не думать о Мортимере — о том, чем тот, возможно, стал. Вместо этого его мысли возвращаются к узам крови. Что это, если не худшее наказание, которому можно подвергнуть бессмертного? Три ночи кряду, трижды поить его собственной кровью — чтобы затем получить в услужение беспрекословного раба. Перспектива подобного исхода ужасала даже кого-то с выдержкой Хью. А если он продолжит отмалчиваться? Тогда скорее раньше, чем позже его напоят насильно. И он расскажет всё сам: всё — и даже чуточку больше. И будет молить, чтобы «добрый хозяин» соизволил спросить его о чём-то ещё... Носферату нахмурился, вдруг понимая — кое-что не сходится. «Три дня, — подумал он, замерев, боясь спугнуть мысль. — Ему бы потребовалось три дня, чтобы напоить меня до беспрекословного повиновения. Чёрт — да он мог это сделать даже не выводя меня из торпора. Однако — не сделал. А это значит только одно...» У Камми нет в запасе этих трёх дней. И для него — как и для Хью — счёт идёт на часы. К моменту, когда Терренс возвращается обратно, Носферату решает про себя — он потянет время. Будет отвечать на вопросы настолько туманно, насколько вообще способен, и надеяться, что Дико и Чарли успеют что-нибудь предпринять: в конце концов, не зря он годами готовил их к самым разным видам ЧП. Или спохватится Мортимер, и... нет. О нём сейчас лучше не думать. — Как бы весело мне ни было с вами, мистер детектив, но, боюсь, время игр подошло к концу. Терренс возвращается неожиданно быстро. И слова его — резкие и холодные — столь сильно разнятся с прежней манерой общения, что Хью понимает: что-то изменилось. Изменились правила самой игры, и тот малый контроль, что он сумел обрести, у него же вновь вырывают из рук. — Что, тебе наконец сообщили, что ты маешься полной хернёй? — скалится он, в спешке прощупывая соперника. Но Терренс не отвечает. Лишь смотрит — неприступно и твёрдо. Машина в обёртке из мёртвой человеческой кожи. — Я не лукавил, Хью, — говорит он. — Последнее, чего мне бы хотелось — это причинять вам боль. Но прямо сейчас я смотрю на вас и вижу лишь два исхода. Первый — вы чётко отвечаете на мои вопросы, и я вас отпускаю. Второй — я возвращаю вас в ваши воспоминания до тех пор, пока вы не смиритесь с неизбежным — и не начнёте говорить. Существуют лишь эти пути, Хью, — и иных не дано. Так что советую вам выбирать с умом. Он ненадолго замолкает. Молчит и Хью — отчётливо понимая, сколь буквальной бывает карма. — Мой напарник, — наконец раздаётся в тишине голос Терренса. — Алекс. Где он? Оторопев от столь неожиданного поворота беседы, Носферату отвечает не сразу. — Тот белобрысый? Да откуда бы мне?.. — Мне только что сообщили, что он спускался в ваши канализации, — сталь в голосе агента отражается от стен комнаты гулким эхо. — И с тех пор не выходит на связь. Уверен, вы знаете, что происходит в вашем же собственном доме — так что хватит разыгрывать недоумение. Отвечайте. На вопрос. Из безнадёжной в совершенно абсурдную — ситуация становится столь очевидно нелепой, что Хью хочется рассмеяться агенту в лицо. Рассказать о диаблеристе, о том, кто представляет настоящую угрозу для них всех. «Включи, наконец, мозги! — хочется рявкнуть ему Камми прямо в лицо. — И найди настоящего убийцу вместо того, чтобы разыгрывать идиотский спектакль из поимки Анарха!» Но Хью не произносит ни слова. Да и зачем? Он всё равно уже дважды труп. «Вот, значит, как это будет, — с отстранённым спокойствием подумалось Носферату. — Твой конец, капитан. Тебе уже не слезть с этого крючка. “Пропавший агент”? “Следы, ведущие в канализацию”? Ха! Я вижу, что ты делаешь, ублюдок. Хочешь дотянуться туда, куда не смог даже с ручным бароном подмышкой, — до карты тоннелей. Узнать, где мы живём, узнать, сколько нас... перебить нас. Ведь нет для Камми более лакомого кусочка, чем база вражеской разведки». Перед глазами тут же возникают лица его людей. Тех единственных, о ком он заботился по-настоящему. Дико, Чарли... даже старуха Маис. Он не сумел бы заложить никого из них. Не такому, как Терренс. А, значит, иного выхода нет... — Хорошо... — медленно начинает Хью. — Но прежде чем я отвечу... У меня к тебе встречный вопрос. И его губы — издевательски-медленно — растягиваются в широком оскале. — Алекс и Алекса?! Серьёзно? Это всё, на что хватило вашей фантазии?! И он заходится в оглушительном хохоте. А в следующую секунду смех схлопывается до короткого вскрика — и его сознание проваливается в чернильную пустоту.

***

— Придурок вонючий... По тоннелю яростно шлёпает долговязая фигура. Справа от неё — покатая стена, о которую она то и дело бьётся плечом. Слева — глубокий жёлоб, до краёв наполненный сточной водой. Та бурлит и пенится, несётся в обратном ходу фигуры направлении, унося за собой нечистоты. Запах, повисший в воздухе, столь силён, что способен сбить с ног и слона. Но фигура — не слон. Скорее жираф — так думает она про себя. А ещё о том, что ей вовсе незачем дышать. — Тупой дурацкий тупица, гнусный, грязный!.. Пройдя пару футов, фигура вдруг опускается на корточки. Перед ней — куча мусора, в котором она принимается неистово рыться. И спустя какое-то время извлекает под тусклый свет ламп небольшую находку — стальную трубу. Но оскал предвкушения быстро сменяется негодующим воплем. Не пройдя контроль качества, Труба Разочарования со свистом улетает в воду, а фигура во весь голос кричит: — Тошнорьмотный дерьмячный кусок хуесосущего говножора! Эхо мигом разлетается по тоннелю, и Дико опасливо замирает, прислушиваясь — не отзовётся ли кто. Лишь убедившись — всё чисто! — она поправляет рюкзак и продолжает путь. У неё редко портилось настроение. Куда чаще ей говорили, что настроение портит она. Носферату хотелось бы верить, что всё дело в зависти, но это было бы слишком самодовольно — ведь в реальности всё куда проще. Люди просто любят пиздострадать. И нелюди тоже. Например, часами пырятся на фотографии, как босс, или залипают в мониторы, как Чарли. У Дико даже имелась теория, что прямоугольные предметы с картинками плохо влияют на психику. Вон, взять, например, приёмыша — всё время что-то калякал в листках. И куда это его привело? Ага. То-то же. Нет, Дико всегда была из тех, кто держит хвост трубой. Почти — всегда. Сегодня, например, было не так. Совсем не так. И вчера — тоже. Вчера приходил её горе-папаша, и накрепко испоганил ей настроение. Нет, вы только подумайте! Спустя двадцать пять лет! Не то чтобы она считала, но назло ему — вспомнила, чтобы потом ткнуть этой цифрой в его сморщенное лицо! А он всё никак не отставал. Всё ныл что-то про опасность, про то, чтобы Дико свалила из города вместе с ним. Ага, щас! В конце концов она вмазала ему в харю, и лишь после этого он соизволил сдристнуть. Вот только настроение от этого почему-то не улучшилось. — Нет ведь, блин, чтоб по-нормальному извиниться! — рассуждает Носферату вслух. — Надо ж было целое представление устроить! Недоносок пиздоблядский! Тьфу! Чтоб он там жмуром траванулся и сдох в этой своей вонючей Неваде! Не ко времени оказавшаяся на пути консервная банка тут же получает хорошего пинка. Дурацкий Руди! Ведь именно из-за него она в этом дурацком тоннеле, где нет ничего полезного и интересного — только дурацкий хлам! Обычно она не захаживала сюда — скучно, да и убежище крокодилицы Маис совсем неподалёку. Но она знала, что Руди боится старухи. И что ни за какие услуги не покажется столь близко от её территории — даже ради того, чтобы досадить собственному дитя. И это сработало! По крайней мере, Дико хотелось верить, что он намеревался преследовать её, но передумал после столь хитроумного хода. Жаль только, этого было мало, чтобы выгнать его ещё и из её головы. Чуть не споткнувшись о какой-то предмет, Дико вмазывает по нему со всей силы. Носок кеда тут же увязает в чём-то мягком. Чавк! Удивлённая, Носферату провожает Непонятную Штуку взглядом: та, отлетев к стене, с хлюпаньем сползает вниз. — Ого, эт чё... — бормочет Дико, подходя чуть ближе. А затем в изумлении присвистывает. — Ну нифига ж!.. Прямо перед ней, короной на ворохе грязи и мусора, возлегает солидный кусок крокодильей челюсти. — Вот дерьмо!.. — восхищённо шепчет Дико. И нервно осматривается по сторонам. Но нигде и следа подбитого гуля — или его недовольной хозяйки — и она немного расслабляется. Аккуратно взяв челюсть в когтистую руку, Носферату принимается рассматривать её со всех сторон. — Ва-ха-ха-у, офигеть! Кто ж тебя так! Вы ж твердокаменные пипец! А это что ещё за?.. Ох, ёпт!.. Просунув коготь меж двух клыков и слегка ковырнув, Дико быстро извлекает из челюсти неожиданную находку. — Флэха! — с придушенным восторгом пищит она. — Бля, надо срочно Чарлику показать! Он ж обожает такие штуки! Ы-хы-хы-хы-хы-ы-ы, там наверняка чё-то мерзкое! Хватко зажав флешку в кулаке, Носферату ещё раз оглядывается по сторонам — осторожность превыше всего! Но тоннель остаётся пуст, и никто не спешит отжимать у неё добычу. И тогда, довольно мурлыча себе под нос, Дико направляется прочь — обратно в убежище. Нетерпеливо приплясывая на ходу.