Институтки

      Милые мои крошки, должно быть, любили, когда в дортуаре ночью дежурила Верочка: она отменно крепко спала за своей ширмой и не мешала девочкам болтать ночи напролет. Ах, если бы они знали!       Я услышала, как негромко закрылась дверь, отделяющая мою комнату от дортуара, несколько легких шагов — и она забралась под мое одеяло, как была, в толстых чулках и теплой кофточке.       — Ах! Руки холодные! — прошептала я, тут же прижимая ее ладони к своей шее, чтобы отогреть.       Я дышала ртом ей в ладошки, целовала пальчики, а когда ее руки потеплели, она перехватила мой подбородок, заставив раскрыть рот, и крепко поцеловала. Я ослабела и завозилась под ней. Она подняла мои руки к изголовью, и я вцепилась в него: пусть командует, если ей нравится; так ее движения и ласки ощущались отчетливее и запечатлевались, казалось, в самом сердце.       — Ангельчик. Красавица моя! — шептала Верочка, прижимаясь ко мне все теснее и жарче, гладя и шумно целуя подбородок, уши, шею.       Подтолкнув носом, я заставила ее поднять голову, прижалась лицом к мягкой, теплой, совершенно бархатной шее и утонула в водопаде ее пахнущих флердоранжем волос, мягких, как лебяжий пух. Так было всегда: я не ждала, не думала и не томилась, но едва она оказывалась на расстоянии поцелуя, не могла отнять от нее рук. Выпустив изголовье, я, как помешанная, тискала ее бедра и бока, почти смыкая пальцы на талии и сильно прижимая к себе. Одежда не мешала, наоборот, нежность и восторг переполняли меня, когда я чувствовала под ладонями и слоями ткани ее тепло и мягкость. Она завороженно раскачивалась, запрокинув голову к серому потолку, а потом зашептала:       — Ах, нет, вот так, милая, здесь! — и переместила мою руку между нами, прижимаясь к костяшкам моих пальцев так сильно, что ладонь занемела. Тут уж воспротивилась я:       — Нет, я так ничего не вижу.       — И так ничего не увидишь, а свечку жечь нельзя, — усмехнулась Верочка.       Я все-таки торопливо раздела ее, пытающуюся помочь и только путавшую меня, уложила на спину и, отвернув край чулка, искала губами невидимую во тьме родинку на горячем бедре, которое она милостиво положила мне на плечо. Она ерзала, пыталась приласкать меня руками и мешала сосредоточиться. Тогда я сложила одну ладонь лодкой, а другую — парусом, как если бы хотела показать на стене тень журавля. Впрочем, «журавль» бы мне не удался, а «лодку» я делала безупречно, эта ласка нравилась ей более других. «Лодка» могла покачиваться долго: то быстрее, то медленнее, то сильнее, то совсем чуть-чуть. И мачта... то есть, конечно, кровать — гнется и скрыпит... Верочка задышала громче, несколько раз почти беззвучно ахнула.       — Голубушка, быстрее! — вздохнула она жалобно, вся сжалась и подалась ко мне. А потом вдруг отпрянула, даже уперлась коленом мне в грудь, и мы завозились, сминая постелю. Наконец она утихла. Я накрыла нас одеялом и обняла ее крепко-крепко. Как нравилась она мне в такие минуты, разомлевшая, нездешняя. Если бы сейчас был июнь, а не декабрь, я бы видела пятна на ее груди, они всегда появляются на несколько минут, делая ее похожей на итальянскую статую из розового мрамора с голубыми прожилками. Только горячую сейчас; как печка, горячую.       — Теперь ты, ангел мой, — встрепенулась Верочка. — Ты вся дрожишь, бедняжка.       Я дрожала вовсе не от холода. Ощущения грудь к груди, кожа к коже, будоражили меня невероятно. Мне было стыдно, что живот мой вопреки моей воле вздрагивает от каждого ее движения. Ее волосы касались меня, как могут касаться только крылья ангела. Я не отличала верочкиных прикосновений одно от другого, но мне было тепло, немного щекотно и сладко. И слаще становилось с каждой минутой. Голова стала горячая, как в лихорадке, мне перестало хватать воздуха. Верочка навалилась на меня сверху, больно кусая за грудь, и от этой боли, от этой сладости в голове как будто что-то взорвалось.       — Тише! — испуганно прошептала Верочка, я схватила подушку и прижала ее к своему лицу, стараясь не скулить.       — Еще! — требовала она, даже не думая выпускать меня из рук.       Она принесла воды, обтерла мое влажное от испарины тело и долго целовала мои закусанные шершавые губы. Мы помогли друг другу снова облачиться в наши сорочки, кофточки и чепцы. Я убеждала ее, что в такие холодные ночи не стоит пренебрегать и чулками, но она уверила, что я согрею ее. Или она меня. И так всю нашу институтскую жизнь.       Я всегда удивлялась верочкиному чувству времени: за полчаса до утреннего звонка она незаметно ушла в дортуар, оставив меня в объятьях Морфея на подушке, сладко пахнущей флердоранжем.