Институтки

      После ужина на столике в моей комнате стоял хорошенький букетик пармских фиалок. Записки не было. Я проверяла почту: за неделю скопилось достаточно писем учениц и их родных, все их я должна была прочесть, прежде чем отдать воспитаннице или отправить по адресу. Это была скучная и монотонная работа, и я делала ее раз в неделю, разом. Поэтому когда в дверь постучали, я была рада отвлечься.       Это была Верочка с чайником, сахаром и сливочником. Я едва глянула на очередное письмо, бросила его в стопку разрешенных и закрыла крышку стола.       — Я не купила сегодня пирожных, моя милая, — сказала я, любуясь, как она изящно наклоняется, чтобы поставить поднос.       — У нас еще есть немного сушеных фиг, — улыбнулась она и подошла, чтобы я обняла ее. — А кроме того, ваши губки, ангел мой, слаще всех пирожных!       И она не замедлила это проверить.       — Цветы? От кого? — спросила она.       — Я думала, от тебя.       Она нахмурилась и поджала губки.       — Это, наверное, твоя Игренева, — заявила она обличительным тоном. — Она тебя обожает.       — Но меня и ты обожала...       — Плохое сравнение! — Верочка бы воскликнула, но тонкие стены позволяли только сдавленно прошипеть.       — Но, душенька моя, — пыталась увещевать я, — хорошая моя, единственная...       Я поцеловала ее в ладошку. Мне было больно смотреть, как она страдает.       — Она твоя фаворитка! — Верочка говорила ровно, но глаза ее блестели. — У нас с ней волосы одного цвета и нос!       — Что нос?       — Одинаковой формы.       — Какая глупость! — фыркнула я.       Я поцеловала ее в розовую щечку, шейку, прекрасную полную губку. Она немного утешилась, и мы пили чай с пряником и сушеными фигами.       — Я тебя не отдам, — вдруг серьезно сказала она.       — Я всегда буду тебя любить, — кивнула я.       Быть вместе мы могли, только останься обе здесь, в ненавистном монастыре-институте. Но ладно я, бесприданница, а Верочка должна же была когда-нибудь выйти замуж. А прежде чем ее детям понадобится гувернантка, и мое присутствие в семье будет оправданным, пройдут долгие годы.       В дверь постучалась и заглянула горничная девушка в полосатом платье:       — Вам записка, барышня.       — Спасибо, Аннушка! — сказала я. — Возьми пряник, угощайся.       — Благодарю вас, барышня!       — Это от мадмуазель Денисовой, я должна была быть у нее сегодня, — сказала я Верочке. — Прочитаю позже.       Катиш Денисова была моей ближайшей подругой по классу. Теперь она была женой генерала Охотина.       — Родители слишком ее балуют, — Верочка снова кивнула на фиалки, имея в виду Игреневу.       — Она рано лишилась матери, — напомнила я.       — Ну да, ну да, — покивала Верочка и поцеловала меня в макушку. Должно быть вспомнила, сколько я натерпелась в институтках, будучи сиротой. — Отец ее хорошо делает, что не женится.       Мы допили чай, болтая о пустяках. В знак примирения я упросила ее забрать злосчастные фиалки.       Полковник Игренев навещал дочь дважды в месяц, что, конечно, внушало зависть другим воспитанницам, иногда годами не видящих родных. Он был моложавый, высокий, с прелестным вьющимся чубом; такие же чудесные светлые волосы и ласковые голубые глаза были и у его дочери. Прошло не менее полугода, прежде чем я разглядела, что чуб полковника полностью седой. Принося гостинцы дочери, он не забывал о ее подругах и даже обо мне. Лизонька, разбирая корзину со снедью — сладостями, пирожками, колбасами и орехами, — непременно находила книгу или бутылку рейнвейна и с хитрой улыбкой, тайком, изыскивала повод отдать мне.       Несколько раз я встречала полковника в доме Охотиных: он оказался сослуживцем мужа Катиш, и у нас четверых сложилась прекрасная компания для виста. Я невольно думала, как бы отнеслась Лизонька к мачехе, вздумай полковник вновь жениться. Я бы на ее месте ненавидела обоих.