Водный хлыст

- Тобирама, что ты делаешь? - зайдя в комнату, с опаской спросил Хаширама. Тобирама сидел перед зеркалом с предельно серьезным лицом, на котором явственно выступали три алые метки: на щеках и подбородке. Кунай все еще был сжат в руке и, если, приглядеться, можно было заметить небольшое количество крови на лезвии. - Я стал полностью взрослым. Мне нужно это показать... Ты меня сделал мужчиной, - с усмешкой повернувшись к нему, ответил Тобирама. - Чт..Что... А? - покраснев до ушей, только и смог ответить Хаширама. - Отец попросил меня, до того как умер, продолжить нести мамину семейную охотничью традицию и сделать себе метки, когда стану взрослым, - как маленькому ребенку, объяснил Тобирама, все еще веселясь с реакции брата. - В каком-то смысле хорошо, что он уже не с нами... не знаю, как бы объяснил ему, с кем именно я стал мужчиной, - задумчиво произнес он. Хаширама возмущенно-смущенно ответил: - Ты же не засчитал меня девицей какой-нибудь?! Тобирама иронично приподнял бровь, как бы намекая, что снизу-то был как раз-таки Хаширама. - Тобирама! - справедливо возмутился Хаширама. - Что? - вскинул бровь Тобирама, казалось, смеясь над всей этой ситуацией. - Разве не ты меня соблазнил, а потом мы... - Тобирама! - раскраснелся пуще прежнего Хаширама. - Я просто беру ответственность и признаю, что это было, брат, - убежденно прервал его младший, став серьезнее, а затем чуть грустно, но со сталью в голосе продолжил: - И это не должно повториться. Хашираму будто проткнули танто. - Ты что такое говоришь?.. - помрачнел он лицом. - Это ошибка, брат. Все это неправильно, понимаешь? - отрешенно-глубоко спросил Тобирама. Хаширама схватил его за плечи, отчего тот вздрогнул и фокусирующимся взглядом взглянул на мрачного брата. В глазах молодого главы клана горела такая глубокая убежденность, что все слова, что были обдуманы до этого, испарились из головы, оставив лишь звенящую пустоту. - Я... - замер в нерешительности Тобирама. Эти темные-темные глаза, непривычно черные, давящие... смотрели прямо ему в душу и видели всё. Тобирама мог бы солгать самому себе, но не этим глазам. Он попытался отвернуться, но брат теперь аккуратно, но крепко заключил его щеки в своих широких, шершавых, чуть жестких, но таких теплых ладонях. Не двинуться. - Отпусти, - смутившись, раздраженно проворчал Тобирама, выпятив губу. Руки сами собой коснулись плеч напротив, но не оттолкнули, а лишь сжали посильнее. - А теперь повтори, - не терпящим пререканий голосом потребовал Хаширама. Тобирама застыл, пытаясь найти что-то взглядом на чужом-родном лице. Хаширама редко был так серьезен, но каждый раз был действительно важен для него... Дыхание сбилось. Тобирама продолжал упорно молчать и сверлить недовольно-смущенным взглядом непривычно серьезное лицо напротив. Будет молчать как партизан, раз уж не может соврать... - Говори, - снова потребовал Хаширама. Он всегда так много от него требует! Чтобы он, Тобирама, в трезвом здравии и в незамутненном сознании сказал, что он действительно чувствует?! Да ни за что на свете! Никогда! Это сильнее его. Он не может. Не скажет. Будет молчать. Молчать. Молчать... Тобираме всегда было трудно говорить о своих чувствах. Особенно о таких. Он тяжело вздохнул и упрямо посмотрел ему в глаза. Хаширама, казалось, только этого и добивался. Усмехнулся, разглядев что-то только ему понятное во взгляде, и, наклонившись, коротко поцеловал. Губы обожгло жаром, внутри продолжил расти набирающий обороты комок огня и чего-то трепетного, жмущего изнутри. - Зачем ты говоришь такие глупости, Тобирама? - влажно прошептал в губы Хаши, медленно повел большим пальцем по щеке, отчего младший еле слышно зашипел. Хаширама поспешно отдернул руки, как обжегшейся, и умоляюще-огорченно произнес: - Прости-прости, я такой идиот... Эти раны надо как-то по-особенному обработать? Тебе помочь? - участливо заглядывая в глаза, спросил он. Тобирама облизал почему-то уже совсем сухие губы. Противоречивые чувства раздирали его: с одной стороны он должен был оттолкнуть брата, с другой - прошлая мысль уже не имела никакой значимости. Брат все, наверное, давно понял. Не то, что он, идиот. Решил. Принял. А сейчас просто убедился, что нигде не допустил ошибку. Что... не сделал ему больно... раньше. Не так поняв. От ощущения этой любви. Понимания. Попытки защитить. Внутри у Тобирамы что-то защемило, как кусок кожи между двумя пластинами железа. Он ведь не достоин всей этой любви. Ее слишком много. Он не справится. Она захлестнет его с головой... И что тогда от него останется? Разве эта любовь для него?… Нет, не так! Эта любовь явно не ему должна быть предназначена! Тогда почему?… Почему он так смотрит, гладит по волосам, ласкает, улыбается? Когда он, Тобирама, ошибся, не доглядел в себе и в нем?… - Ты слишком много и долго думаешь, Отото, - укоризненно нахмурился Хаширама, после чего притянул чужую белую кисть и поцеловал каждую костяшку руки. - Не молчи. - Хаширама, - выдохнул обреченно Тобирама, прикрыв глаза. Нет. Он не может смотреть на него такого. Встречать мягкий, изучающий взгляд. Ловить каждые микродвижения, полуулыбки, прищур. Он сойдет с ума, если продолжит так близко к нему находиться. Они ведь даже не занимаются сейчас ничем особо предосудительным, но такое ощущение, что они пытаются влиться в шкуры друг друга - быть кем-то одним. Прекрасным. - Я люблю тебя, - роняет Хаширама совсем близко. В смысле совсем-совсем. Говоря, он касается его губ. И Тобирама не выдерживает, снова открывает глаза, жадно смотря в раскрытую душу напротив. И не видит там ни грамма мглы. Ярко. Очень. Хочется прищуриться или снова закрыть глаза, но он терпит. Только почему-то слезы откуда-то, непрошеные. Не его. Он давно разучился плакать. Со смерти... и так понятно. Даже вспоминать тяжело. Не должен он так любить кого-то. Не должен. Даже если это брат. Особенно, если это брат. Он не выдержит. Он же такой бесшабашный. Сначала сделает - потом подумает. Сначала ошибается - потом примет к сведению. Сначала отвечает на любовь - потом размышляет о причинах. Доразмышлялся... Тобирама не может так. Он воин клана и в принципе не должен ничего чувствовать, следовать только своему долгу и... Даже для человека, Тобирама слишком много чувствует. Ему так хочется. Так хочется!… - Я... - нерешительно. Глупо. Они уже дважды ошиблись. Дважды были по-молодому глупы. Чего уж теперь стесняться?… Хаширама молчит, не торопит, ждет, перебирая лохматые белые пряди волос. Родные. Знакомые. - Я тоже люблю тебя неправильно, брат, - извиняющимся тоном, опустив взгляд, произнес, наконец, Тобирама. Хаширама, услышав это, лучезарно улыбнулся и хитро спросил: - И где твоя уверенность? Где напор? Мне тогда оч-чень понр... - Заткнись, - огрызнулся Тобирама, пытаясь отпихнуть брата подальше. И взгляд такой свирепый. - Мой брат совсем вырос, уже и затыкает меня, - пустил умилительную слезу Хаширама. - Заткнись! - покраснел до ушей Тобирама, после чего прильнул к губам, как утопающий к лодке. - Еще одно слово, - угрожающе зашипел он, прервав на мгновение поцелуй. - Понял-понял, - весело улыбаясь, ответил брат, который, казалось, получал от всей этой сцены невиданное удовольствие. Тобирама всегда очень мило смущался. Тобираме всегда было трудно говорить о своих чувствах. Он протестующе замычал в поцелуй, когда они случайно соприкоснулись подбородками. Младший чуть дернулся, отстраняясь и, рассмотрев Хашираму повнимательнее, ужаснулся. - Прости, я тебя всего перепачкал, - начал что-то лепетать он, но Хаширама привычно открыто улыбнувшись, попросил: - Подумай лучше о том, как мне тебя залечить, - и поднял на уровень глаз руку, окутанную мистическим зеленным светом. - Нет! Какой залечить?! Мне метки нужны. Метки. Понимаешь? - как тупому начал объяснять Тобирама, забеспокоившись, что придется снова филигранно вскрывать себе лицо - такое себе удовольствие, если честно. - Да понял я, не дурак, - чуть обиделся оценке своих умственных способностей Хаширама. - Дурак бы не понял, - пробурчал себе под нос он, после чего приложил мистическую руку к кровоточащим ранам. – ...Вот, так! Готово! - Все? - недоверчиво подвигал лицом младший, но нигде ничего не обжигало, хотя шрамы немного чувствовались. - Ты мне не доверяешь? - провокационно спросил Хаширама, рискуя снова обидеться. Тобирама проигнорировал этот вопрос, вместо этого произнес, скривившись: - Давай и я тебе лицо почищу, - и недвусмысленно поднял ладонь, на которой стремительно появлялись капли воды. - Нет, - протестующе покачал из стороны в строну Хаширама, широко улыбнувшись. - Я хочу, чтобы ты облизал. Тобирама вздернул бровь, снова покраснев от смущения. - Ты гребанный фетишист, - обвинительно произнес он. - Уж каким ты меня полюбил, - чуть ли не промурчал в губы Хаширама. - Мне следовало догадаться, раз уж собственного брата в постель затащил, - с подчеркнутой педантичностью произнес Тобирама, тяжело посмотрев на него. А потом коротко лизнул чужой подбородок. - Щекотно, - хохотнул старший. - Щекотно ему, - пробурчали в ответ. А затем уже более уверенно лизнули. И снова. И снова. Он ведь точно такой же?… Хаширама ведь тоже тонет в его любви?