Курим и молчим

Голова заболела так внезапно, что Макс даже растерялся. Лег на спину и прикрыл глаза. — Не мог, — подтвердил Володя. — Особенно после того, как это прошлое так явственно постучалось, — он замер, почувствовав, как Макс замер и улегся ровно. — Что-то болит? — осторожно спросил Володя, касаясь его виска. — О, да у тебя пульс долбит… Перенервничал?.. — Угу, как последняя истеричка, — усмехнулся Макс, не открывая глаз. — Башка болит, Володь. Хрен знает, почему. Может, из-за болезни этой все. Щас, полежу, может, пройдет. Я реально выдохнул, честно, хуй знает, чего эта башка вдруг сейчас. Может, нам бухнуть? Расслабимся и перестанем загоняться. Как на сеновале, а? — А оно бывает. Отходняк… — Володя задумался, поглаживая его по голове, мягко, почти невесомо. — Тебе пить нельзя, ты на антибиотиках… Там какая-то ерунда с ними и алкоголем. А так-то у меня есть… Чуть-чуть, совсем чуть-чуть будешь? В качестве лекарственного средства, так сказать. Главное, дозу не превысить, тогда с таблетками не конфликтнет, я так делал, когда бронхит лечил как-то, а вина дико хотелось. — Ну хоть чуть-чуть, — усмехнулся Макс. — Хотя мне сейчас почему-то захотелось набухаться до свинячьего состояния. Хуй знает, почему. Ну, пойдем хотя бы по чуть-чуть. Про таблетки-то я и забыл, что нельзя на них, это верно, это мне мама еще говорила. — Вино будешь? — спросил Володя. — Красное, белое? Ничего крепкого у меня нет, сразу говорю, а вино есть. — Он сел на постели, потом встал, зажег на комоде ночник и глянул на Макса. — Я бы тоже напился, честно, кажется, что так напряжение бы свалилось, но за компанию не буду. Потому что в одиночку не хочется. — Ну, давай по чуть-чуть вместе. Я буду красное. Закусывать будем? — Нет, наверное, — отозвался Володя. — Мы же не голодные. Я сейчас. На кухне у него стояло некоторое количество бутылок, почти все начатые, но крепко заткнутые. Он взял первую попавшуюся, штопор и два бокала. Открывать бутылку в темноте было тем ещё квестом, но не сильно сложно, с учётом того, что она уже когда-то была открыта. А бокалы… Почему-то хотелось красиво… — Понятия не имею, что я достал, но это красное, — сказал он, вернувшись в комнату и плеснув им буквально по глотку. Вернулся на кровать, протянул один бокал Максу и внимательно посмотрел на него. — За то, чтобы у нас все получилось, — тихо сказал он, чокаясь с ним бокалом. — Я реально хочу, чтобы у нас с тобой все получилось… — Да, Володь. Да. Спасибо тебе. Давай за это выпьем. Макс аккуратно перехватил протянутый ему бокал, чокнулся с Володей и выпил. Вино было терпкое, горьковатое и какое-то очень подходящее к ситуации. Он осушил бокал полностью, поставил на тумбочку у кровати и уткнулся горячим лбом Володе в плечо. Второй бокал отправился тоже на тумбочку, куда поставил свой Макс. Макс… Володя обнял его, обнял за плечи, мягко поцеловав в висок, и принялся гладить. У Макса явно лезла температура на фоне всей этой беготни и стресса. Володя обнимал его, гладил по спине, по волосам и хотел, чтобы ему стало полегче. — Все будет хорошо, Максим. Выдыхай. Я приехал, и мы знаем, что все обсудим. Я знаю, что ты волновался. А я волновался за тебя. Ну? Ну что ты? — Я не знаю, Володь. Меня что-то трясет всего. Надо попробовать уснуть. Щас винишко подействует, и уснем. Ты вообще сам-то как? — Пойдет. Лучше, чем полчаса назад, — Володя поцеловал его в висок ещё раз. — Ты вечером от температуры препараты пил? А то у меня ощущение, что она у тебя лезет… — Пил, Володь, все пил, что ты мне там на кухне оставил. Так-то если по уму, меня могло просквозить на площадке, там же сквозняки. Вряд ли я простудился оттого, что ты меня у лифта обнимал, а вот что мы с Игорем там возились… Тьфу, дурдом какой. Давай, может, еще чего шарахну? Чувствовал он себя реально очень хреново. Голова сперва болела, а потом перестала, зато стало знобить. Ломило ноги и руки, словно он потаскал не три сумки, а пару дюжин. Дыхание стало хриплым, глаза начали болеть даже от света ночника. Херота какая-то!.. Нет, конечно, можно сделать лицо, сослаться на усталость и попробовать заснуть. Но… Сам же только что просил — никогда не врать! — Володь, — прохрипел Макс, — ты прости, но чего-то мне хреново совсем. — Да я вижу! — куда бы деть панику? Володя сунул ему градусник и побежал за телефоном, потому что внутри все орало «ну вот посмотри, до чего вы допрыгались!» Павел Анатольевич поднял со второго звонка и, выслушав сбивчивые объяснения Володи, прервал его где-то на середине: сказал, что сейчас придет. Володя едва сообразил натянуть на себя штаны, глянул градусник Макса и чуть не разрыдался снова. 39,5, и это он ещё занижает на полградуса. В дверь позвонили. Павел Анатольевич, оказавшийся за дверью, обеспокоенно посмотрел на Володю, выражая крайнюю степень сосредоточенности. — Да что случилось, Владимир? — только и успел спросить он, когда его потащили прямиком в комнату, не дав даже вымыть руки. Володя показал доктору градусник, включил свет и принялся шататься по комнате, потому что его откровенно колотило. — Сядь. И не мельтеши, — приказал Павел Анатольевич. — Расскажи, что случилось, коротко и спокойно. — Он сунул Максу свой градусник и принялся считать пульс. — Да все как-то резко, я не знаю, мы понервничали оба… — Пили? — Мы… Я… — Вы пили? Володя молча закивал, Павел Анатольевич бросил на него ледяной взгляд. — Где твои мозги, Владимир? Я же сказал — постельный режим, никаких нагрузок. Никакого стресса! Алкоголь вообще нельзя, у вас что, инструкции от таблеток не было? Вы ее хоть читали? — Читали, Павел Анатольевич, ну ему плохо, сделайте что-нибудь! — Володя вцепился в собственные плечи. — Вижу, что плохо. Что ты истеришь, Владимир? Ну что ты истеришь? 40,2 было на градуснике, Павел Анатольевич сурово посмотрел на Макса, пощупал руки и приказал: — На живот ложись. Инъекцию буду делать. Он отошёл к комоду со своими ампулами. Глянул на бутылку, потом на Володю, который выглядел едва ли не хуже Макса, и принялся набирать препараты. — Мускат они додумались пить, надо же… — ворчал он. — И сколько выпили? Володя показал пальцами уровень и Павел Анатольевич покачал головой, поджимая губы. — Это ж додуматься надо, Владимир. Влажное полотенце мне принеси. Быстро! Но чтоб с него не капало. А лучше несколько. Давай бегом. А я пока укол сделаю. Макс ощущал все как сквозь вату. Как в первый раз, только еще хуже. Сперва ему казалось, что его варят заживо. Потом стало тяжело дышать. Потом пересохло во рту, и губы словно потрескались. То казалось, будто он летит куда-то, и что его укачало и сейчас стошнит прямо лежа. А самое страшное — он был один, совсем один в этой странной жесткой темноте, и хотелось позвать Володю, сказать ему, что он не хотел уходить, совсем не хотел, и не уйдет, пока его не выгонят, надо же сказать ему об этом, надо напомнить, надо снова, как тогда, в первый раз… — Где вас столько времени носило, Владимир, — с легким раздражением сказал Павел Анатольевич, наконец получив полотенце. — И скажите мне: ладно, пили вы вдвоем. По вашим делам командировочным сегодня тоже ездили вдвоем? Только честно! Или все-таки вы один? И если один, расскажите мне, если сможете, про какой сеновал, на котором вы вместе были, бормочет сейчас больной? И при чем тут какое-то красное солнышко, я ничего не понимаю. — Я один ездил, один! — Володю реально накрыло. — Он дома был! Да боже, я, я это Красное Солнышко, прозвище у меня такое, как у князя!.. — он закрыл рот рукой, зажмуриваясь, потому что смотреть на Макса в бреду было просто невозможно. Павел Анатольевич сдвинул в сторону одеяло, перевернул Макса на спину, положил ему одно небольшое полотенце на лоб, другое на верх живота и полез в пакет за бутылочкой спирта. — А сеновал тут при чем? — спросил он, растирая Макса спиртом. — Вы на сеновале познакомились, что ли? — Ну почти… — выдохнул Володя, мотая головой. — Спать больше было негде! Павел Анатольевич закончил растирать и перевернул полотенца другой стороной, только после этого подошёл к Володе и внимательно посмотрел на него. — Сядь. Сядь! Ну что ты истеришь, Владимир? Что ты истеришь, он тебе кто? Брат, сват, родственник, знакомый? Друг? Ты ещё «любовник» скажи мне тут, как этот ваш малолетний нарцисс вещал! Успокойся, что происходит? Володя не мог, у него начиналась истерика. Они только все наладили, спровадили всех, и тут это, это он виноват, он, он, со своими рассказами, нервами, Лидой и Игорем! И не расскажешь же ничего, потому что доктор словом «любовник» ругается! — Пей, — Павел Анатольевич сунул ему в руки бокал, в который от души накапал разных капель и воды чуть плеснул. — Пей, я сказал. Вкус Володя почти не почувствовал. Внутри билась тревога и паника, но он ничего с этим сделать не мог. — Максим, вы меня слышите? — Павел Анатольевич снова принялся считать пульс и сунул градусник. — Слышите или нет? — Да… Кто здесь… Володя, ты где? Очень нужно было взять его за руку, чтобы не лететь куда-то одному. Но руки не было, была сплошная пустота. — Володя… — Да подойдите, Владимир, что вы торчите там, — сказал доктор. — Дайте ему руку, если она ему так нужна. Меня смущает, что я не могу слышать, что он говорит. Возраст уже, слух не тот. Максим, как вы себя чувствуете? Скажите что-нибудь? И Павел Анатольевич заботливо наклонился ближе. Препараты начинали действовать, температура должна была спадать. Потому что этот бессвязный бред был бы совсем уже нехорошим признаком. — Володя, — негромко сказал Макс. — Я тебя люблю. Володя почти упал на кровать, хватая его за руку, сжимая пальцы. Макс звал его, звал и не видел, и от этого всего горло сжимало спазмами… До слез сжимало, так, что и не вздохнешь толком. — Он не бредит? Владимир? Вижу, что не бредит… Ну теперь хотя бы понятно, отчего у вас такая истерика, — иронично заметил Павел Анатольевич, садясь ровно. — Ну что вы ревете?! Вам уже все сказали! Володя и правда уже больше не мог, потому что сейчас ещё и врач уйдет и все будет, все будет плохо… Он же сам ничего не сделает! Павел Анатольевич расценил это по-своему и пригрозил: — Если вы будете истерить, я вам седатик уколю, а то и вовсе вызову бригаду на истерический припадок, пусть они вас успокаивают, пока я его лечу. Что вы ревете, я не могу понять? Температура снижается, 39,5 уже, все хорошо. Максим, не отключайтесь, а то вашего друга удар хватит, а я вам двоим помощь оказать не успею. Павел Анатольевич ушел в ванную намочить ещё раз полотенца и помыть руки наконец. Макс пытался хоть за что-то зацепиться, проваливаясь в непонятную черную дыру. И вдруг рука почувствовала знакомую руку. — Володя, — радостно забормотал Макс. — Володя, ты здесь… не уходи… я не уйду… никуда не уйду… — Вот-вот, — раздался рядом знакомый голос. — Так-то лучше, мальчик. Куда это ты уходить собрался? Мы таких нехороших мальчиков наказываем шприцом в заднюю часть тела, — доктор усмехнулся в бородку и спросил: — Ну вот теперь, Владимир Красное солнышко с сеновала, расскажи мне толком, чего ты так истеришь. Боишься, что с ним все не слава богу будет? Так я же здесь, и лекарства при мне, и случай явно не смертельный, иначе здесь давно бы уже реанимация была, у меня какие-никакие знакомства в наших больницах сохранились. Или ты, не дай боже, испугался, что, услышав некоторые вещи, я гордо встану и уйду, оставив вас, таких и сяких, без помощи? Нууу, а про клятву Гиппократу вы что-нибудь слышали? Думаю, что да, и не оскорбляйте меня так, пожалуйста. Более того: почему я вас спрашиваю и про солнышко, и про сеновал, и про все остальное? Потому что, если больной разговаривает связно и опирается на какие-то реальные факты — это одна клиническая картина, а если у него нарастающий лихорадочный бред с галлюцинациями — совсем другая. И мне, как врачу, первый вариант намного милее второго, и я очень рад, что солнышко, сеновал и фраза про любовь имеют под собой реальные основания, и по крайней мере лихорадку мы с вами побеждаем. Ну? Ну, Володя, выше нос, идите умойтесь и приходите снова. Потому что, когда вашему близкому человеку плохо, ваша первая задача — быть рядом. Он улыбнулся и еще раз сказал: — Все хорошо, мальчик мой. Не переживайте. И кстати, я хотел спросить, не найдется ли у вас с Максимом в вашем общем хозяйстве еще пары баночек огурцов и помидоров? Грешен, здоровье не велит, а так соскучился!.. — Найдется, найдется, — поспешно заверил Володя и пошел всё-таки умываться, ну потому что невозможно уже просто… — Это мама его передала, — сказал он, вернувшись обратно в комнату: немного попустило. — Она знает, что Максим у меня живёт, и что болеет, знает… — Он снова взял Макса за руку, слегка сжимая. — Я испугался, что… Я не знаю, Павел Анатольевич… Вы просто… У вас же свое мнение на этот счёт есть… — И я его озвучил, тебе не кажется? — Павел Анатольевич снова сунул Максу градусник, перевернул полотенца, посчитал пульс. Володя сидел рядом и чувствовал, как у самого начинает гудеть голова и подступать сонливость. — Вижу, капельки подействовали, — усмехнулся Павел Анатольевич. — Ещё раз, Володя, пока вы ещё не совсем спите. Алкоголь нельзя. Вообще. Пока он пьет таблетки, нельзя, если вы хотите, конечно, чтобы они подействовали. Стресс по возможности тоже нельзя. Третий день всего, какая нагрузка! И не переживайте. Ещё раз, чтобы вы не подумали чего — вы можете ко мне обращаться. Все в порядке. — Спасибо, — прошептал Володя, кивая. — Спасибо. — Ну вот, 38,2. Я ещё минут пять посижу, перемеряем и пойду тогда. Ложитесь. Если вас сейчас клонит спать, то ложитесь. Дозу-то капель я вам дал лошадиную, так вы истерили сильно. Ложитесь, я вам говорю. Все нормально. Темнота потихоньку отступала, и Макс открыл глаза. Володя сидел рядом и держал его за руку, а с другой стороны старый знакомый доктор менял ему полотенце на лбу. — О, — сказал доктор, — очнулся. Как чувствуешь себя? Хорошо? Давай уже будешь хорошо, а то вон… любимый твой сам носом клюет, а тебя не отпускает. А я ему столько капелек споил, он завтра до обеда будет спать! Макса обдало холодным потом: — Мой… кто? — Я недавно слышал, как мои молодые коллеги между собой отвечают на этот вопрос: конь в пальто! — Павел Анатольевич рассмеялся. — Всех, всех ты заложил, мальчик, в своем температурном бреду. И про сеновал рассказал, и про красно солнышко, и про любовь тоже. Вы поругались тут, что ли? А потом мирились с вином? Из-за бестолкового того товарища, который тут недавно всякие глупости говорил? Макс смотрел на доктора совершенно ошарашенным взглядом. А тот улыбнулся и сказал: — Клянусь моим фонендоскопом, ты сейчас хочешь меня спросить — доктор, что это с вами, вы же только недавно обозначили слово «любовник» как оскорбление, за которое в приличный дом потом не пускают? Ааа, я угадал, угадал! — он совершенно искренне обрадовался. — А вот тут, молодые люди, есть свои тонкости. Этот ваш самовлюбленный посетитель — это он тем словом ругался. И оно у него значило, простите меня — хахаль. Причем еще так… уничижительно. Типа он про вас, — он кивнул Володе, — гадости рассказывает прилюдно. И именно это я считаю оскорблением: унижение и выдачу чужой тайны. А тут… — Он аккуратно взял Макса за руку своими сухими пальцами, нащупал пульс: — Ну вот, молодцом, руки теплые и пульс не частит. Эх, вы! Ладно, гонорар вы мне заплатите: помидорами и огурцами. Ваша мама, Максим, просто мастерица! Волшебница! А чтобы вы окончательно успокоились, я вам, двум таким взволнованным мальчикам, на ночь сказку расскажу. Он уселся поудобнее и начал: — Работал я как-то в российской дипмиссии в одной северной стране. Детским врачом. И попросили меня в качестве одолжения посмотреть одного местного ребенка: тоже там температура, кашель, ну, знакомая картина. Только, говорят, доктор, вы там ничему не удивляйтесь. Ладно, прибываю, обычный ребенок с ОРВИ. И родители, — он глянул на обоих своих слушателей и снова улыбнулся. — Двое мужчин. Я тогда молодой был, не знал, что такие вещи бывают. А российские товарищи меня не просветили, потому что в нашем государстве за это недавно уголовная статья полагалась, пару месяцев как отменили. А тут — живут люди, ребенка растят, семья у них, быт, занавесочки в цветочек, все как у людей. И вот один сильно волнуется за ребятенка, а второй его успокаивает. И называет его все время — мин кьяре. Мой любимый. И рядом сидит, и за руку держит, и все это без пошлости… И вот я смотрю на них и понимаю: как педиатр, во многих семьях я бывал, много обычных наших разнополых родителей видел, но вот такой любви — не видел никогда. И думал — вряд ли еще увижу. Но видите ли, ошибся, — и еще раз посмотрел на них обоих. Но не стал ничего пояснять. — Отдыхайте, отсыпайтесь, все будет хорошо. И не переживайте так. Все решаемо. Сложно, но решаемо. Спокойной ночи! — Я провожу, — отозвался Володя. Он всё-таки отпустил Макса, поднялся, ощущая, что его хватит только реально на то, чтобы проводить. Огурцы и все остальное, все завтра. Павел Анатольевич, видимо это понимал, поэтому молча собрал все свои вещи и пошел вместе с Володей к двери. — Спасибо, — ещё раз сказал Володя, открывая дверь, и то не с первого раза. Павел Анатольевич мягко покачал головой, улыбнулся и погладил его по плечу. — Пожалуйста, Владимир. Поправляйтесь. Вы оба поправляйтесь. Володи хватило только на то, чтобы закрыть дверь, вернутся в комнату, убрать влажные полотенца с кровати, погасить свет и лечь обратно в постель. Усталость, накопленная за этот день, навалилась вместе с капельками, и он, обняв Макса, просто вырубился у него на плече, наконец-то успокоившись, что все хоть как-то наладилось.