Чай на формалине

      Есть ли смысл скрывать второстепенные улики, когда у тебя на балконе труп девушки лежит в ванной под десятью пакетами льда? Я задался этим вопросом ещё вечером, но утром всё же решил, что некая осторожность не помешает. Тело — это только полдела, а потому надо было сжечь некоторые вещи Иры, в том числе и одежду.       Поездки за город не были такими тревожными со времён, когда в лесах я боялся напороться на дикое животное, что разорвало бы меня на части. Но сейчас это мечущееся по грудной клетке чувство было другого рода, ведь я как раз и был этим самым животным, которое «избавляется от тела». Нервная усмешка искривила рот, создавая контраст с лёгким джазом на фоне.       Спасибо полиции, которая не утруждается меня останавливать и задавать вопросы. Спасибо, что никто не занимается пропавшими без вести людьми. Спасибо, что ночью ещё можно выйти в лес и сжечь улики, которые свидетельствуют о крови на твоих руках. Спасибо, что в даркнете можно купить всё, что нужно для того, чтобы забальзамировать труп, не оставляя при этом никакого следа по платежам. «Она не придет — её разорвали собаки, Арматурой забили скинхеды, Надломился предательский лёд»       Если бы я знал, что провернуть такое, казалось бы, незаконное действие, так просто, то, может, собрался бы с силами и мыслями раньше и избавился от назойливого жужжания Кузнецовой в момент. Хоть сейчас додумался отравить эту дрянь — и на том спасибо. «Её руки подготовлены не были к драке, И она не желала победы, Я теперь буду вместо неё»       Так спокойно от мысли о смерти кому-то когда-либо бывало? Удовольствие для избранных. Даже душа остыла, будто я был совсем нормальным. Бездумное волнение постепенно улеглось.       Голова плыла, и я всё делал бессознательно: намешивал нужный раствор, втыкал шприцы в окоченевшее тело, которое так стремилось превратиться в одно сплошное трупное пятно. Не помню и не понимаю, сколько часов прошло с момента отравления, с Тошиных слез, с разлитого чая. Тело действовало отдельно, пока мысли парили где-то на подкорке сознания, не давая мне ни единой спокойной минуты. Я их отгонял, прихлопывал, как мух, но они, суки, живучие. Неосязаемое сложнее всего выкинуть из своей жизни.       Столько формалина в руках я не держал никогда. Мало того, что ввёл его внутривенно, так ещё и из принципа захотелось залить ванную, чтобы точно запах не просочился. Локоны Иры ломаными линиями лежали в толще желтоватого вещества, кожа была бледна, будто в девушку воткнули шприц и жадно высосали из той жизнь — я даже залюбовался. Как человек живой, она представляла из себя только помеху, но как нечто мертвое... Можно ли считать это моим произведением искусства? Моей первой в жизни скульптурой? Моим детищем? Нет, фу, многовато для неё чести. «Она плавает в формалине Несовершенство линий Движется постепенно У меня её лицо, её имя Свитер такой же синий Никто не заметил подмены»       Вздохнув и разделавшись с обнаженным трупом на балконе, (дверь-вход на который я, естественно, закрыл), принялся намывать квартиру. Пришлось распахнуть окна, ведь, хоть я и упивался этим жгуче чистым ароматом хлорки, для здоровья это было ой как не полезно. Начищенные поверхности скрипели от чистоты в прямом смысле — если делать, то делать хорошо. И самому. Это я понял уже достаточно давно, потому что помощи от людей, да и пользы, маловато.

***

      Я встал, убрал все последствия уборки и прошёлся по квартире, закрывая окна. Сев за стойку (за высокий стол), начал было листать ленту, но тут что-то на подкорке сознания застучало с постепенно нарастающей громкостью в виске. Меня осенило: где-то среди ночи Антон позвонил мне, спрашивая, может ли остаться у меня на время, раз моторы уже закончились, а до съёмок других проектов есть время. И я спросонья, не задумавшись ни о чём, ответил «да». Дурак! Влюблённый дурак! Успокаивало только то, что выход на балкон из моей спальни, а, соответственно, Антон вряд ли туда даже сунется, ведь мы, к сожалению, не будем с моим мальчиком спать вместе. Больная сердцу очевидность. Я бы, конечно, мог снова его опоить, но зачем? Я хочу видеть его настоящие чувства ко мне, а для этого наркотики не нужны. Мой мальчик точно любит меня — ему просто нужно время.       От мыслей отвлёк дребезжащий домофон. Заранее зная, кто там, я даже не спрашивал ничего, просто нажав кнопку для открытия нижней двери, после чего щёлкнул замком входной и уселся в коридоре, ожидая гостя. Антон не заставил себя долго ждать и появился на пороге: лицо не источало прежнего веселья, но это и не удивительно, ведь Ира, по моей легенде, сделала ему очень больно, а потому парень имел полное право не натягивать вымученную улыбку в моём присутствии.       — Привет, Арс. Спасибо, что разрешил у тебя остаться, — уголки его губ ненадолго приподнялись вверх, когда парень поставил большую спортивную сумку на пол и посмотрел на меня.       — Без проблем, Тош, всегда тебе рад, — приветливо улыбнулся я. Несмотря на всю ситуацию с трупом на балконе, мысли мои были заняты теперь только Шастуном, — Вся квартира в твоём распоряжении, только, слушай... — замялся, — Не ходи на балкон, ладно? Там штукатурка почему-то начала обваливаться, и я боюсь, что тебе по голове прилетит, — заботливый жалостливый взгляд моих глаз внимательно изучал Антона. Зная его, можно сказать, бытовую инвалидность, я был уверен, что штукатуркой заниматься парень не будет, а раз я его попросил, на балкон точно не сунется.       — Окей, — коротко согласился он, покорно кивнув. На этом формальности с сокрытием трупа были закончены.

***

      Вечер наступил неожиданно быстро, заставляя первые сумерки пробираться в уголки комнаты и нашёптывать теням секреты. Мы сидели в гостиной и смотрели какой-то фильм, который выбрал Антон. Он был увлечён картиной, а я им, и потому чаще взгляд был положен именно на парня, а не на экран. Мы переговаривались, и он тоже периодически на меня смотрел; когда в фильме происходило непонятное, то Шастун задавал вопросы, и я с улыбкой отвечал.       Но вот пошли титры, и экран после нажима большой красной кнопки погас. Парень повернулся ко мне, неспешно глотая пиво. Он хотел было что-то сказать, но телефон раздался дребезжанием, и Антон, извинившись, поднял трубку, сразу же меняясь в лице.       — Мы расстались, она уехала в Москву, — нервы натянулись, в воздухе повисла пауза тонкой длинной нитью, — Да, хорошо. До свидания, — Шастун машинально улыбнулся и завершил звонок, положил телефон на столик, снова становясь каким-то серьёзным и расстроенным. Взгляд зелёных глаз опустился, — Это её родители.       — Зачем они тебе звонили? — беспокойство затрепетало в груди и нарастало с каждой секундой тишины.       — Узнать, где Ира, — вздохнул Антон, откидываясь на спинку дивана и переводя на меня взгляд, — Она обещала к ним приехать сегодня ещё неделю назад. Я им всё объяснил, и они сказали, что, ладно, не будут ни меня, ни её тревожить.       — Тош, — посмотрел я сочувственно, — Всё будет хорошо. Всё, что ни делается, к лучшему.       — Не знаю к какому «лучшему» всё это делается, — в горле парня встал ком.       — Я всё понимаю, — нечаянно я накрыл его руку своей, но парень не отпрянул, — Тебе тяжело, и это нормально. Знаю, вряд ли кто-то из парней правда много делится чувствами, но ты не обязан всё держать в себе. Всегда можешь поплакаться мне в жилетку, — грустная улыбка тронула губы.       — Спасибо, что понимаешь. Мне, думаю, надо просто это пережить и забить побыстрее, — я убрал руку с его руки, хоть и не хотел, но понимал, что так надо, — Так что давай чем-нибудь займёмся?       — О, у меня есть «Твистер», хочешь сыграть?       — Давай, — гирю переживаний будто приподняли с лёгких, и Антон чуть улыбнулся, пусть и устало. Я таял, потому что понимал, что улыбается он сейчас только мне. Теперь он навсегда мой мальчик, ведь только я его понимаю, только я поддерживаю и помогаю пережить горе.       Достав из шкафа белую коробку с весёлым рисунком на крышке, я раскатал шелестящее игровое поле и поставил рядом картонный круг с прикрученной к нему стрелочкой. Все, кто играл в «Твистер», знают, что эта игра требует выносливости, а ещё до краёв полна неловкости, ведь часто участники становятся в невероятно странные позы, а ещё чаще — падают друг на друга, смеются и краснеют.       Казалось бы, что могло пойти не так при таком раскладе? Всё: Антону выпало «левую ногу на голубой». Парень без раздумий встал и радовался тому, насколько пока всё идёт просто. Мне выпало «правую ногу на зелёный». Следующий ход, и атмосфера начала накаляться: Антону — «правую ногу на жёлтый», мне — «левую руку на голубой». Я кое-как удерживал равновесие, стараясь не рухнуть.       — Что, задуманная вами игра подводит вас самого, граф? — посмеялся Антон, на что я лишь фыркнул, — Давай ты сейчас походишь, а то упадёшь ведь.       «Левую ногу на голубой», и вот я почти раком стою перед Шастуном. Он крутит, и выпадает «левую руку на голубой». Не найдя решения лучше, чем наклониться и поставить эту руку передо мной, Антон, пыхтя, так и сделал. В результате кручения коварной стрелки парень навис надо мной, прижимаясь грудью к спине. Я рвано выдохнул — легко заводился, но только от его касаний. Пытаясь усмирить пыл, я беспомощно потянулся к картонному кругу, но тут Шастун, видимо, подскользнувшись на глянцевой поверхности поля, рухнул на меня, вдавливая телом в пол. Из груди вырвался сдавленный стон, приправляемый моими тихими ругательствами. Антон быстро свалился на бок и вдруг ни с того ни с сего захохотал.       — Ты головой ударился что ли? — негодуя, сдвинул брови я.       — Боже, Арс, ты бы слышал себя! Кряхтишь, как дед! — заливистый смех разнесся по комнате, отскакивая от поверхностей лучиками. Я и сам заулыбался, позабыв недавние обиды.       Мы вновь начали играть, но уже серьёзно соревнуясь за пьедестал: каждый хотел уделать другого, но по итогу победителем вышел я. Победил я не только из-за физической подготовки, но и из-за небольшого мухлежа: Антон был в носках, а я без, и, конечно, удержаться на скользком полу мне было значительно легче.       Со счётом «5:2» в мою пользу игра завершилась, и тут Антон, убирая прилипшую чёлку со лба, предложил:       — Давай снова фильм какой-нибудь глянем? Или сериал... Что-то я порядком подзаебался с этим «Твистером», — глубоко вздохнув напоследок, он поднял на меня взгляд.       — Да, конечно. Я «Твистер» уберу и телек включу, а ты сходи на кухню за пивом. Кстати, может и не в тему, но я там мармеладных мишек купил, — «твоих любимых», — поэтому можешь и их взять, — кивнул я ему и принялся поспешно складывать шелестящее поле в его родную коробку.       Разобрался я с этим так же быстро, как Шастун сходил за пивом и мармеладом, а потому мы вдвоём плюхнулись на диван, как бы невзначай садясь близко друг к другу. Моему мальчику надо было поднять настроение и дать расслабиться, а потому я быстро нашёл «Друзей» в списке и включил рандомный серию, зная, что мы оба хорошо помнили все события до дыр затертого сериала.       Мы смеялись над шутками, которые слышали уже раз десятый, как в первый, и атмосфера, что царила в квартире, была настолько домашняя и уютная, такая мягкая, что не нужно было лишних слов. Вот включилась очередная серия, а я почувствовал, как на моё левое плечо опустилось что-то тяжёлое и тёплое. Дрогнув от неожиданности, я скосил взгляд и успокоился, понимая, что это кучерявая голова родного человека.       — Тош, ты спишь? — тихо спросил я, но ответа не последовало. По размеренному дыханию поняв, что парень мирно уснул, я улыбнулся и осторожно накрыл его руку своей. Хочется, чтобы так проходили все вечера, чтобы мы каждый день сидели вместе, чтобы моё счастье каждый вечер засыпало на моём плече после того, как наестся любимых мармеладок. Хочется простого человеческого счастья, и я уверен, что у нас всё так и будет. Всё будет так, как я представляю. Всё будет так.

***

      Мы спокойно прожили бок о бок три дня: смотрели глупые боевики, пили, погуляли даже разок. Я всё это время покупал его любимую еду и готовил блинчики на завтрак, он периодически зависал в телефоне и выходил на улицу покурить. Мы смеялись с пустяков, и он зачастую улыбался так широко, что глаза становились щёлочками, а улыбка блестела во все тридцать два. Он спал на диване, а я у себя, но периодически заходил посреди ночи к нему и просто смотрел, как он спит: тихо сопит и переодически морщится, от чего нос чуть подрагивает, а губы приоткрываются в тихом вздохе.       Жизнь нельзя было представить лучше, и я был настолько спокоен, что совершенно не думал о том, как стынет в потрескавшийся ванной на балконе труп девушки, которая недавно была одной большой помехой нашим с Антоном отношениям. Надо бы его как-нибудь пригласить на свидание, но не сейчас, а то эта холодная дура портит всю атмосферу размеренной семейной жизни. Но когда-нибудь я от неё окончательно избавлюсь, замету следы так, что ни одна шавка не вынюхает, и тогда мы с моим мальчиком будем спокойно жить вместе уже в какой-нибудь другой квартире: у нас будет пушистый кот, на полке всегда будет запас любимых мармеладных мишек Антона, и на завтрак всегда будут его любимые блинчики.       — Я в магазин, — бросаю я, звякнув ключами в руке, — и боюсь, что не меньше, чем на час, потому что ближайший продуктовый закрылся.       — Окей, — почти безразлично отвечает Антон, и я ухожу, оставляя после себя только отголосок шума громко закрывшейся двери.

***

      Антон бессмысленно листал ленту очередной социальной сети уже минут двадцать, и на протяжении всего этого времени в голове всё ярче мигала лампочка «время покурить». Шастун ещё минут двадцать после того, как отложил телефон, пытался бороться с желанием вдохнуть едкий дым, но сознание сладко нашептывало нарушить правило, согласно которому в квартире курить было нельзя.       — Блять, — тихо выругался Антон и судорожно начал искать полупустую пачку, в которой находились не только любимые сигареты, но и зажигалка. Сначала парень неуверенно подошёл к окну на кухне и уже вроде даже открыл его, но… — Вонять же всё равно будет. Арс меня убьёт, — усмехнулся Антон своим рассуждениям. Тут в голове всплыло то, как Попов просил парня не соваться на балкон, потому что там обваливается штукатурка, — Пф, штукатурка. И не такое переживал, так что от одно раза ничего не случится. Не балкон же целиком и полностью обвалится! Ну вот и хуй с ним, — Шастун вёл сам с собой диалог, направляясь в спальню мужчины.       Шторы были задёрнуты, а потому парню пришлось отодвинуть слой ткани в сторону, чтобы отпереть дверь балкона. В нос ударил запах больницы, но Антон даже не обратил внимания. Окно распахнулось, и он чуть от него отошёл, закуривая.       — И где тут штукатурка у него обваливается? — нахмурил брови Шастун, оглядывая идеально гладкий потолок, не понимая, зачем ему тогда Арсений сказал не соваться сюда. Взгляд проскользил по потолку, потом по стене и вниз. Глаза Антона стали по пять копеек, он замер, боясь двинуться с места. Сигарета тлела между пальцев, пока взгляд опускался с раздолбанного белого бортика к волосам, лицу, плечам, груди, тазу, ногам. Сердце забило тревогу, и голова начала, как подлая карусель, кружиться, не давая стоять на месте ровно, — Ира… — тихо пролепетал Шастун, опираясь на стену, а после — падая на колени, — Ира! — трясущиеся руки потянулись к бортикам ванной, и сигарета, шикнув напоследок, потухла в растворе формалина.

***

«Она не придет, руки были в змеиной норе, Голова в осином гнезде, А спина в муравьиной куче»       Тихий предательский скрип низкого поребрика, разделяющего балкон и спальню, заставляет парня резко обернуться. Он тут же получает по голове чем-то очень тяжёлым, стеклянным, тихий стук чего о черепную коробку пару секунд отдаётся в ушах мёртвым звоном перед тем, как кудрявая голова стукается о стенку.       Я роняю бутылку, и она со звоном разбивается, окропляя ноги бледными бардовыми пятнами капель. Но напитка не жалко, ведь я должен был подхватить парня, который спешил упасть на пол и стукнуться головой третий раз за последние несколько секунд.       — А я нам вино на вечер купил, Тош, — спокойно говорю я, зная, что он уже не слышит ни единого моего слова. «Буду я, я из более прочного теста, Я достойна занять это место, Я многое делаю лучше»       — Я же говорил тебе не ходить на балкон, — с усилием подхватываю тело и выношу его в гостиную, оставляя за собой дорожку утихающих винных следов. Антон без сознания, а значит у меня есть немного времени, чтобы подготовиться к моменту, когда он очнётся. Полка с коробочкой различных таблеток и порошков как никогда кстати, и я беру оттуда порошок. Погнутую старую ложку и чистый шприц нахожу в разных уголках квартиры, и, залив чистой воды в металлическую полусферу, засыпаю туда героин и нагреваю субстанцию зажигалкой. Нужно, чтобы мой мальчик не смог сбежать, не смог мне навредить, — хотя он вряд ли когда-нибудь сотворит что-то плохое, — чтобы не думал о ней. Именно поэтому я иду на крайние меры и беру шприц, наполняя его отвратительным ядом.       Шастун до сих пор лежит без сознания, а потому, бережно взяв его руку в свою, ввожу тонкую иголку под кожу, прямо в вену. Руки не трясутся, и наркотик быстро проникает в кровь, тут же заставляя организм принять жестокие губительные вещества в себя.       Теперь осталось убрать «набор юного наркомана», вытереть пол и подождать, пока парень соизволит открыть глазки, а потому я сажусь на низкий журнальный столик напротив дивана и просто смотрю в упор на Антона несколько минут до момента, когда ресницы парня начинают робко подрагивать, и глаза открываются, обнажая расширенные зрачки.       — Тоша, зайчик, как ты себя чувствуешь? — произношу с лёгкой улыбкой и тяну руку к его щеке, но парень отбивается от неё, как от резко брошенного мяча, и садится на диване ровно, но прижимает колени к груди.       — Ира, — лепечет он, жмурясь и мотая головой, — Ты…Ира… — облизывает Шастун пересохшие губы, пока неразборчивые слова слетают с языка.       — Забудь её, она мертва и не представляет тебе угрозы, — твёрдо отвечаю я на возникший в голове парня вопрос.       — Ты убил её, — дыхание Антона хриплое, как страницы старой книги, которые с хрустом перелистывают мозолистыми пальцами.       — Чтобы мы могли быть вместе без преград. Ты ведь этого хочешь? — губы подрагивают, но я продолжаю улыбаться в надежде на положительный ответ. Он ведь любит меня, любит, я знаю!       — Я… Хотел… Хочу вернуть её, — Шастун утыкается носом в колени, ему трудно говорить, и всё тело пронзает слабостью.       Моё же тело пронзает гневным разочарованием, и улыбка спадает с лица как неудачно приклеенный грим. Антон продолжает сидеть, съёжившись и прижимая к себе колени. Пальцы рук нервно дрожат, тихо постукивая по джинсе. Я подрываюсь с места, готовый рвать и метать.       — Хочешь Иру? Будет тебе Ира, — по-змеиному шиплю я, выстукивая пятками по полу, пока иду в спальню, — Будет тебе твоя Кузнецова! — застываю в дверном проёме, но лишь на пару секунд, ведь сразу замечаю глазами шкаф, к которому подлетаю со скоростью света и распахиваю дверцы, — Будет тебе твоя дама сердца! — ураганом вещи разносит во все стороны: они летят на кровать, на пол, куда-то дальше. Я хватаю то, что осталось от моей театральной молодости: зелёное платье в белый горошек с рукавами в три четверти и красную помаду. «Она плавает в формалине, Двигаясь постепенно В мутном белом тумане У меня её лицо, её имя, Никто не заметил подмены, Ключи проверяю в кармане»       Теперь одежда летит уже с меня: с ненавистью спихиваю вниз спортивные штаны, со злостью бросаю к вещам из шкафа футболку и натягиваю платье. Подол, обнажающий щиколотку, приятно скользит краем по ноге, и я падаю на колени, подползаю к тумбочке, на которой стоит маленькое зеркальце. Крышка от помады летит в сторону, и красный стик легко скользит по губам, вырисовывая знакомый силуэт. Я наконец-то останавливаю бег и рассматриваю себя в зеркало, рассматриваю того, кем стал. Вдруг губы пробирает дрожь, и кулак сам собой сжимается, позволяя ногтям впиться в мягкую кожу ладони. Поднимаюсь с колен и стремительно направляюсь обратно в гостиную, где мой мальчик сидит, больше не прижимая колени к груди, но всё ещё видно, как тело подрагивает.       Я замедляю шаг и с осторожностью сажусь рядом с Шастуном, тут же беря его за руки: реагирует парень слабо — только поворачивает голову и поднимает взгляд.       — Ты этого хотел? Этого? — ни единой слезинки в глазу, но грудная клетка подло сжимается, пальцы подрагивают, как и голос.       — Я… Хотел… — речь всё ещё бессвязна, но всё ещё понятно, что говорит парень. Я чувствую своими пальцами холод и тремор его рук.       — Тоша, пожалуйста, будь со мной. Забудь Иру, будь со мной, — не время для признаний, но я впиваюсь в его губы требовательным поцелуем. Он не спешит отвечать и лишь легонько мажет языком по моим, а потому приходится отстраниться.       — Она плавает в формалине, — последнее и самое связное, что тихо, с придыханием говорит Шастун перед тем, как его глаза закрываются, перед тем, как его пальцы выскользают из моих, и он падает на диван без сознания. «Я, наверное, что-то не то играю, Я не знаю, кто эти люди, Улыбаюсь немного странно. Заподозрят, что я не она, другая. Я не знаю что тогда будет, Притворюсь больной или пьяной»       Слёзы начинают предательски катиться по щекам, когда мой взгляд скользит по размазанной по его губам помаде. Шмыгая носом, встаю, поднимаю ноги моего мальчика и кладу на диван. Сам в ступоре, плачу, отчего глаза краснеют, нос пузырится соплями, кулаки невольно слабо сжимают всю боль. Мой мальчик лежит и медленно дышит, убаюканный героином и колыбелью из наркотического бреда, что пронзил его разум. Обессилев, опускаюсь на диван, пристраиваясь сбоку к моему зеленоглазому чуду, что всё ещё дрожит; закидываю на него ногу, а голову кладу на грудь, чтобы слышать размеренное биение сердца. Солёные реки перетекают из глаза в глаз, катятся на футболку парня, оставляя мокрые пятна. Глаза сами собой закрываются под мои тихие всхлипы и, изнеможённый, я засыпаю с плещущейся в сердцах надеждой на светлое будущее. «Она плавает в формалине, несовершенство линий, Движется постепенно. У меня её лицо её имя, Свитер такой же синий, Никто не заметил подмены. Она плавает в формалине, Двигаясь постепенно, В мутном белом тумане. У меня её лицо, её имя, Никто не заметил подмены, Ключи проверяю в кармане.»