Демьен

149

      Они бежали под тёплым летним дождём, шлёпая босыми ногами по мостовой. Одежда, волосы — всё пропиталось водой. Ночь окружала их искрами неона, ощущение свободы и счастья было тотальным. Слишком пьяные, чтобы незаметно пройти мимо месье Паля, они не видели особого смысла спешить в отель до отбоя, а значит, впереди у них были тонны времени. Демьену казалось, что он способен на всё! Хотелось прыгать и кричать, и они с Максом не сдерживали себя. По телу струилась восхитительная дрожь.       — О-ля-ля, ты только погляди! Симфонический концерт, — воскликнул Максимильен, заметив голограммную афишу. Демьен заржал, сгибаясь от его французского акцента и наигранных манер.       — Бывал ли ты в филармонии? — спросил Макс, когда, прячась от дождя, они забежали под крышу ближайшей кофейни.       — Я и на симфоническом концерте никогда не был, — вытирая капли с лица и зачёсывая мокрые волосы, ответил Демьен.       Они глотали обжигающий кофе и хитро переглядывались. Грудь распирало от беспричинной эйфории и беззаботности.       — Надо сходить… Тут на метро недалеко. Быстро доедем.       — А может, ну его? Мы уже и к началу опоздали, наверное…       — Пойдём, дурашка. Нечего бояться.       Максимильен был смуглым потомком арабских мигрантов и по совместительству французом в третьем поколении. В двуязычной труппе он один из немногих с одинаковой лёгкостью говорил и на французском, и на английском. С той же лёгкостью он находил ко всем подход. Демьен почти сразу с ним сдружился, открыто наслаждаясь его акцентом и особой гейской манерностью, хотя и не мог понять, ведёт ли Макс себя так ради эпатажа или просто это часть его натуры.       Когда они приехали, концерт уже почти подходил к концу, но им всё же удалось купить биллеты на балкон. Отдышавшись и немного приведя себя в порядок, они чинно поднялись по лестнице и осторожно вышли в зал.       Демьен с восторгом рассматривал ярко-освещённую сцену с музыкантами и импозантным высоким дирижёром. За огромным фортепьяно на переднем плане вовсю отрывался экзальтированный худощавый пианист. Играли третий концерт Рахманинова. Возможно, виной тому было молодое французское вино или прогулка по ночному Парижу, но Демьен и не думал, что классическая музыка вызовет столь живой отклик в его душе. Играли мастерски и с огоньком, насколько он мог судить, и всё же половина мест в зале пустовала. Демьен с интересом смотрел на зрительские ряды, пытаясь понять, что за публика сюда ходит. Неожиданно ему подумалось, что симфонические концерты стали таким же раритетом, как и театральное искусство. Он вдруг почувствовал странную симпатию к этим музыкантам, ощущение некоего сродства с ними, хоть и творили они в совершенно другой плоскости искусства.       Музыка лилась и лилась, и после долгих философских монологов фортепьяно или диалогов со скрипками, включался весь оркестр, вместе с духовыми и ударными. Внимание вдруг приковал музыкант в дальнем правом углу. Демьен и до этого видел, что некоторые оркестранты просто сидят и смотрят в зал, пока их инструменты безмолвствуют, но этот мужчина, казалось, и вовсе не собирался ни на чём играть. Заинтригованный, Демьен ждал, периодически поглядывая на него.       — А что за инструмент у того мужика? — не выдержав, спросил он у Макса. Взгляд то и дело возвращался в дальний правый угол сцены.       Когда дирижер подал знак, и мужчина наконец достал начищенную до блеска огромную трубу, они с Максом едва не грохнули, сгибаясь и прячась за перилами балкона.       Они вышли на улицу, не дожидаясь конца. Дождь прекратился, и лишь с деревьев падали редкие капли. Не особо спеша в отель, приятели вернулись пешком по бульвару Сен-Жермен и свернули на улицу Одеон.       — Может, ещё куда заглянем? — предложил Макс, когда они шли мимо театра к улице Расин через мощённую булыжником площадь.       — Завтра же спектакль! Я и так проснусь с похмельем.       — О, надо же… Сколько вам лет, старикашечка?       Демьен засмеялся. — Через месяц двадцать… А тебе сколько?       — О-ля-ля, — пробормотал Макс, сокрушаясь. — Как не стыдно задавать подобные вопросы юной леди! — сказал он жеманно и вдруг одним махом заскочил на постамент колонны.       — Ты сдурел! — поражённо выпалил Демьен и пулей бросился к отелю. Не хватало только, чтобы их арестовали. Макс быстро догнал его и уже бежал впереди, успевая манерно припрыгивать и вилять задом.       Демьен ржал в голос, наблюдая за его ужимками. Кем бы Макс себя ни считал, он был достаточно мускулистым и выносливым молодым мужчиной, хоть и говорил о себе порой в женском роде, то ли в шутку, то ли всерьёз называя себя «королевой». Гибкий и сильный, он был одним из лучших танцоров в кабаре, за что его и пригласили участвовать в постановке. Он мог бесшумно и без усилий вскарабкаться по стене отеля, и Демьен, после многочасовых репетиций и изнуряющих нагрузок уже мало чем ему уступал.       Пьяные и весёлые, они зашли за угол и, долго оглядываясь, смотрели по сторонам: не видит ли кто?       — Давай! — скомандовал Макс, подсаживая его и толкая вверх. Демьен ухватился за пожарную лестницу и, подтянувшись, залез выше, свешиваясь к перилам фальшивого балкона.       — Чёрт! Кто-то закрыл окно в моём номере! — просвистел он, задыхаясь от смеха.       — Давай лезь к моему! — скомандовал ползущий следом Макс.       — Вот блин…       Номер Макса находился на том же этаже, но немного дальше, и к нему ещё предстояло подобраться по карнизу.       — Что-то мне не улыбается завтра в гипсе выступать… — бормотал Демьен, стараясь крепче держаться за решётки фальшбалконов, продвигаясь в приседе, чтобы, часом, никто не заметил.       — Хочешь, я мигом спущу тебя вниз и попробуешь войти через вестибюль?       — Непременно! Можно я буду первым?       Уже не в силах ржать, Демьен замер, повиснув на вытянутых руках и уткнувшись носом себе в плечо.       — Паль меня опять штрафанёт, — продолжил он, — как в прошлый раз, за опоздание к отбою и за пьянство…       Смеясь и шикая, они залезли к Максу в номер и ещё минуту сражались с портьерами.       — А прикинь, если Паль ходит по коридорам? — прошептал Демьен. — Может, это он и закрыл окно у меня в номере? Блин, и вся одежда мокрая! Он сразу всё поймёт!       — Давай раздевайся… Надень мой халат, типа ты в туалет ходил… И вот, замотай голову полотенцем.       — А ничего, что туалет у меня в номере?       — О мон дьё… Ладно, ты ходил вниз, занимался в тренажёрке.       — Ага, решил потренироваться на ночь… типа мне мало дневных нагрузок, — стаскивая мокрые тряпки, пробормотал Демьен, и оба они осели на пол от смеха.       — Ты ходил в сауну! — Макс накинул ему на голову полотенце. — Всё, оставляй одежду… Завтра утром я её тебе ещё до завтрака верну.       Придерживая халат и халабуду на голове, Демьен выскользнул за дверь и, оглянувшись, прискоком побежал в свой номер. Как он и думал, дверь была открыта. Ворвавшись и быстро убедившись, что никто его внутри не караулит, он скинул одежду на пол и в изнеможении залез под одеяло.       По телу прошла мелкая дрожь, он застонал и с наслаждением расслабился, отдаваясь долгожданному отдыху. Голова кружилась. Уже знакомые волнообразные покачивания уносили его, стоило закрыть глаза. Он был без сил. Но было легко…       Он почти адаптировался.       Чувствуя дыхание ночного ветра из приоткрытого окна, слыша редкие удары капель по подоконнику, Демьен вспоминал то утро, когда прибыл во Францию вместе с Сэм. О да, она сопровождала его до самого Парижа! В первый момент, сходя с траппа, следуя по городу на ждавшем их автомобиле, заново знакомясь с помощником режиссёра и теми ребятами из труппы, кто, как и он, уже добрались до гостиницы со своим скудным скарбом, Демьен не верил в происходящее. Всё было слишком нереальным, всё было как во сне, словно не с ним… И дело было совсем не в том, мечтал ли он об этой возможности или совсем её не хотел, и дело было не в городе — по большому счёту, плевать ему было на Париж — просто всё было слишком новым, незнакомым.       Сейчас же всё стало почти своим: улицы и бульвары, кофейни, обелиски, фонари. Первые дни Париж напоминал о «Доминанте» и о Франце, о пересадке на вокзале во время пьянящей поездки в Бергамо с Эверардом… Но теперь Демьен уверенно бродил по городу, вкушая его и исследуя, как когда-то с плеером в ушах познавал Нью-Йорк.       В огромном европейском коллективе он был единственным американцем. Впрочем, как посмотреть! Ведь родился он и большую часть своей жизни прожил в Италии.       Половина актёров была франкофонской, другая часть говорила на английском. Демьен постепенно адаптировался и, чтобы лучше понимать режиссёра, вспоминал азы, полученные от Франца ещё на заре жизни в особняке.       Подбор труппы оказался весьма впечатляющим: артисты самых разных возрастов, типажей и комплекций. Была среди них даже оперная дива. Мужчины, женщины, характерные актёры в возрасте и совсем ещё молодые, как он. Поначалу Демьен мог лишь догадываться, какое полотно решил соткать Леблон. Впрочем, свой сценарий он получил на руки сразу. В нём оказалось довольно мало слов, — вернее, это у него слов было не так уж много! — зато движений приходилось заучивать массу.       Первое время Демьен чувствовал себя совершенно испуганным и растерянным. Как ребёнок в торговом центре, родители которого внезапно куда-то исчезли. А вокруг было шумно и многолюдно, а вокруг кипела жизнь. На протяжении месяца они репетировали изо дня в день. Тренировки были изматывающими, но увлекательными. Они поглощали, заставляли выкладываться, забывая обо всём, даже о себе. Тоска по Эверарду была невыносимой, и тем желаннее становились его звонки. Однако постепенно работа захватила Демьена, и время, тянувшееся первую неделю невыносимо долго, вдруг полетело вереницей похожих дней.       Постановка почти полностью строилась на языке тела. Никогда в жизни ему ещё не приходилось так интенсивно двигаться по восемь часов в день. И Демьен чувствовал, как это меняет его, каким лёгким и пружинистым становится тело, каким гибким и одновременно сильным. Иногда, после окончания репетиции, ему казалось, что стоит подпрыгнуть — и он зависнет в воздухе, как бумажный змей.       Слушая объяснения режиссёра и безропотно вместе с другими актёрами выполняя его просьбы, Демьен как никогда отчётливо понимал, что актёр — лишь инструмент для воплощения чьих-то задумок. Его опасения насчёт Леблона совершенно улетучились: режиссёру просто не было до него дела. В труппе из пятидесяти человек он каждому уделял ровно столько внимания, сколько того требовал спектакль.       Держась поначалу отчуждённо и не спеша ни с кем сближаться, Демьен постепенно привык к своим коллегам.       Они жили на сцене, и это было так классно! И все те потрясающие вещи, что они делали! Он не помнил подобной раскованности даже на уроках сценического мастерства. Это было необыкновенно! Пусть они не особо общались вне театральных подмостков, пусть говорили на разных языках, но на сцене они становились одним племенем. На сцене они действительно любили друг друга. Сцена излечивала, сцена дарила смысл. Таким свободным и счастливым он был только с Эверардом. И пусть сцена не могла заменить любимого и все те ощущения, что он дарил, она хоть ненадолго наполняла Демьена радостью и светом.       Несмотря на то, что репетировали они в Париже, премьера состоялась на театральном фестивале в Авиньоне. Демьен переступал границы самого себя. Одуряющий опыт окатывал его жаром с головы до ног! И хотя нечто отдалённо похожее уже ставилось в школе (кажется, тема древнегреческой мифологии в современной обработке не теряла своей популярности), ничего подобного ещё не происходило в его актёрской жизни. Выходить на сцену совершенно голым оказалось не так уж страшно, особенно когда ровно то же самое делали твои коллеги. Напротив, это ощущалось таким естественным! Но озноб и эйфория всё равно пронзали Демьена насквозь.       Первоначальная настороженность и отстранённость сменилась доверием. Было просто невозможно делать все эти вещи на сцене вместе и не испытывать доверительной общности. Они были бандой! Они были сообщниками, преступниками против устоявшихся рамок.       Завтра им предстояло показать свою уже успевшую стать нашумевшей постановку в Париже. Это было только третье выступление, но из-за репетиций у Демьена возникало ощущение, что он работает с Леблоном уже целую вечность.       — Вот чёрт, кольцо! — Демьен вскинулся и, включив ночник, полез в столик. Боже, он едва не забыл! Судорожными движениями, пьяный и шокированный собственной легкомысленностью, он силился вдеть дорогой аксессуар. Кольцо вошло, и Демьен облегчённо выдохнул. Закрутив шарик, он выключил свет и нырнул обратно под одеяло.       Теперь это стало ежедневным ритуалом: снимать кольцо днём, перед репетициями, и вдевать ночью, перед сном. Один раз за этим занятием его застал Макс, без зазрения совести ходивший везде, где ему заблагорассудится. Пока он был единственным в труппе, кто знал его секрет, и обещал сохранить тайну даже под угрозой смерти.       Демьен улыбнулся и сквозь дрёму сжал налившуюся томлением плоть. Потому что всегда, когда оставался один, он принадлежал Эверарду…              Лимузин сделал круг над площадью и опустился перед колоннадой театра «Одеон». Эверард посмотрел на Джулию и многозначительно подмигнул. Она улыбалась. Никто не знал, что они здесь… Демьен не знал! И это главное. Хотелось посмотреть на его выступление, не предупреждая.       Поддерживая Джулию за талию, Эверард поднялся вместе с ней по ступеням. Он чувствовал, как их сопровождают заинтересованные взгляды. Она была в облегающем золотисто-бежевом платье с американской проймой и струящимся шлейфом. Он — в костюме по последней моде, подчёркнуто сексуальном и очень чёрном.       Не задерживаясь в фойе, они прошли по лестнице на второй этаж и вышли в свою ложу. В огромном красном с позолотой зале было шумно, зрители рассаживались по местам. Эверард остановился у перил балкона, осматривая сцену, партер и посетителей в соседних ложах. В зале было несколько его ребят.       — Букет готов. Всё сделали, как вы просили, — почтительно произнёс появившийся в дверях Такехико. — Если вы не против, я съезжу за ним во время антракта.       — Конечно, — ответил Эверард, оборачиваясь. — Главное, чтобы он был здесь до окончания спектакля.       Джулия, расположившись в кресле, с интересом изучала цветной буклет с краткими сведениями о постановке, труппе, режиссёре. Эверард с наслаждением рассматривал её открытые плечи и элегантный абрис длинной шеи под золотыми нитями.       — Будешь шампанское? — спросил он, садясь рядом.       — Позже, — улыбнулась она, передавая ему буклет. — Может быть, в антракте.       Эверард бегло просмотрел информацию и фотографии. Демьена на них не было. Прошло почти полтора месяца с тех пор, как он его видел. В груди тянула сладостная тоска…       — Думаю, это нам не понадобится, — заметила Джулия, оценив театральный бинокль.       — Зависит от того, какие детали ты захочешь рассмотреть, — Эверард глянул на жену с обольстительной усмешкой.       Джулия перевела на него озорной взгляд, её зелёные глаза горели.       — Ты очень красивая… — произнёс он искушающим шёпотом. — Жаль, что эти ложи не зашториваются. Думаю, во время антракта мы пойдём совсем не в буфет.       Джулия засмеялась и расслабленно хлопнула его по груди. Эверард поднял взгляд и увидел, как из другой ложи за ними наблюдает пожилая женщина.       — Похоже, эти бинокли нужны совсем не для того, чтобы смотреть на сцену, — заметил он вполголоса.       — Теперь ты знаменитость. Не надо было светиться на телевидении, — шутливо сказала Джулия и, выждав пару мгновений, посмотрела в ложу на другом краю зала. Любопытная незнакомка резко отвернулась.       — Интервью ещё не показывали, — улыбнулся Эверард. — Так что всему виной твоя красота.       Когда свет в зале начал гаснуть, гомон зрителей на мгновение усилился и тут же пошёл на спад.       — Представляешь, если он увидел нас раньше, чем мы его? — прошептала Джулия.       — Демьен? Со сцены — едва ли.       — Думаешь, актёры не подглядывают в зал до начала спектакля?       За спиной открылась дверь, и появился Такехико. Сохраняя отстранённый и почтительный вид, он молча присел в кресло чуть в стороне.       — Думаю, нет, — ответил жене Эверард. — Ведь он не ожидает нас здесь увидеть.       Зал погрузился в полумрак, и на сцене загорелись первые огни.       Постановка почти сразу начиналась с обнажения. Эверард с интересом смотрел, как с помощью скудных декораций, мастерской игры света, психоделической музыки, талантливого сочетания бессловесных действий и затяжных монологов на двух языках творилось завораживающее представление. Уже через пятнадцать минут спектакля он понял, что не может оторвать глаз, что заинтригован и поглощён.       Пожалуй, это было настоящее театральное искусство, во всём своём сумасшествии, эксперименте и авангарде. Актёры только то и делали, что обнажались, снимая жалкие хламиды, чтобы появиться в следующий раз в новом слабом подобии одежды и разоблачиться, перемазаться краской или блёстками, чтобы отдаться безумию танца или просто безумию…       Труппа, казалось, испытывала на сцене самый настоящий катарсис.       Каким-то чудом, используя столь много обнажённой натуры и аллюзий на секс, гомосексуальность и многочисленные табу, режиссёру удавалось не скатиться в пошлость и моветон. Леблон явно балансировал на самой грани. Эверард пытался понять, чего же в постановке больше: китча или искусства. Но когда выбежавшие на сцену обнажённые актёры принялись откровенно танцевать, разбрасывая вокруг себя белые лепестки, искры пламени и кровь, Эверард откинулся в кресле, не в силах сдержать странное затапливающее вдохновение. Это было необыкновенно… Он покачал головой, ещё не в силах поверить в то, что видит и испытывает.       — Он гениален, — шепнул Эверард, зная, что Джулия его слышит.       Сердце заходилось. Демьен танцевал в первых рядах, и это было потрясающе! Явно тот самый танец, о котором юноша рассказывал. Но теперь он не испытывал ни малейшего стеснения. Глядя, как восторженно и самозабвенно Демьен вместе с другими актёрами отдается откровенным движениям, Эверард ощущал ликование и изысканное страдание. Он не мог отвести глаз.       Было бесконечно интересно смотреть на это действо, полное потайного, глубинного смысла. Диалог людей и богов, мужского и женского, гомосексуальность, табу и бездна подсознательного, архетипы, встреча анимы и анимуса, даже легенда об Эдипе.       И если поначалу Эверарду казалось, что происходящее рассчитано на эпатаж чувствительной публики, уже к середине спектакля он испытывал радость, что Демьену выпала удача поучаствовать в столь интересном проекте. Эверард видел, как это изменило его. Грудь затапливало новое странное чувство…       В постановке сквозили не только древнегреческие, но и древнеегипетские мотивы. Актёры были очень разными — встречались и довольно мужественные типажи, и весьма сексапильные женщины, — но в какие-то моменты все они сливались в потрясающей андрогинности.       Похоже, не разоблачалась на сцене одна лишь оперная певица и престарелая французская звезда. Всем остальным приходилось появляться обнажёнными либо раздеваться, и не раз. Но нагота казалась естественной и уже не воспринималась в сексуальном контексте.       Это было гениально! Поэзия нежности и жестокости в уникальном сплаве, порождающем красоту. Жизнь дневная и ночная. Не только секс, но и метаморфозы снов, кошмаров, сладостных грёз. Путешествие в глубины психики и скрытых желаний. Это было так тонко и так умно, так раскованно, так потрясающе свежо! Противопоставление обычной жизни, с её суетой, заботами, тщеславием, оккультному миру желания и смерти. Сама трагедия человеческой жизни.       Разговор белоснежно-белого, кроваво-красного и огненного в самом его непосредственном воплощении: в виде свечей, факелов и ламп. Ритуальная музыка сменялась современной, и на смену ей приходили совершенно космические и вводящие в транс бинауральные ритмы мозговых волн. Периодически сцена наполнялась дымом и туманом.       Эверард смотрел спектакль, испытывая настоящее потрясение. Он надеялся, что постановка выйдет как минимум оригинальной и интересной, но происходящее на сцене превзошло все его ожидания.       — Это было потрясающе, — произнёс он во время антракта.       — Досмотрим до конца? — Джулия глотнула шампанское. Эверард смотрел на неё, улыбаясь своей заговорщицкой улыбкой, и молчал. По её восторженным глазам, по счастливому лицу он видел, что ей тоже представление пришлось по вкусу. О да, что бы ни писали критики, похоже, они с ней были такими же отчаянными и безрассудными безумцами, как Леблон.       Когда они вернулись, Такехико ждал их в ложе с букетом. Что-то подобное они с Джулией уже дарили Демьену на выпускном концерте. Эверард надеялся, что Демьен вспомнит огромный шар из роз. Только на этот раз бутоны были нежного кремово-белого цвета…       — Пойдёшь со мной? — спросил Эверард, когда спектакль окончился и бурные аплодисменты отгремели. Зрители медленно расходились, и зал пустел.       — Я буду ждать вас в машине, — Джулия поцеловала его и поднялась с кресла. — Забирай его и поедем ужинать.              Шагая по мраморным лестницам и коридорам старинного французского театра, Эверард ещё раз придирчиво осмотрел букет. Розы источали изысканный аромат. Хотелось замедлить шаг, чтобы справиться с чувствами, и в то же время хотелось ускориться. Эверард точно знал, куда идёт. Заплатив нужному человеку, он получил доступ к служебным помещениям, куда обычному зрителю вход был запрещён.       Повернув за угол, он разминулся с двумя девушками из труппы. За четыре часа представления лица актёров казались уже не просто знакомыми, а родными. Всё в нём было переполнено острым предчувствием. Он волновался? Предвкушал? Эверард усмехнулся, сдерживая желание глянуть в зеркало на противоположной стене, и вдруг замедлил шаг: из настежь открытых дверей гримёрки доносился счастливый смех Демьена, и от этого звука щемило сердце. Такое острое, томительное чувство…       — Ну ты и шлюшка! — послышался голос ещё одного парня, с ярко выраженным французским акцентом.       Эверард притормозил.       — …такой хорошенький, — продолжал второй актёр. — Не задумывался, почему Леблон ставит тебя в самом центре и впереди всех?       — Да ну тебя! — смеялся Демьен.       Эверард стоял у стены рядом с дверным проёмом, слушая их разговор. От голоса Демьена, от его смеха грудь наполняла настоящая мука, и жажда, и страсть. Отчаяние? Демьену было явно весело с этим парнем. Эверард никогда не слышал, чтобы тот так беззаботно смеялся с кем-либо, кроме него. Но нет, он не вёл себя так даже с ним…       Прислонившись спиной к стене, Эверард видел в зеркале напротив их отражения. Он вспоминал происходившее на сцене и раскованную, самозабвенную игру его мальчика. Прошёл всего какой-то месяц, но Эверард чувствовал, как сильно за это время изменился Демьен. Он казался по-настоящему свободным и счастливым. Разлука явно шла ему на пользу…       Оттолкнувшись от стены, Эверард бесшумно и быстро ушёл прочь от гримёрки.       Уже перед самым выходом он заметил одну из артисток.       — Это вам, — с улыбкой протянул он ей букет. Девушка казалась тронутой, ошеломлённой. Эверард видел, как расширились её зрачки, как вспыхнули румянцем щёки.       — Вы прекрасны, — он одарил её обаятельной улыбкой и ушёл.       Лимузин ждал на стоянке.       — Поехали, — произнёс он, сев в машину.       — Что случилось? — Джулия с изумлением и нескрываемой тревогой изучала его бесстрастное лицо. Эверард знал, что оно бесстрастно, он постарался сделать его таким.       — Всё в порядке. Поехали.